Сокол Спарты

Конн Иггульден
Сокол Спарты

Кир прикусил губу, пожевывая на ветерке кусочек отслоившейся кожи.

Он собрал войско, но персидская его часть сошлась потому, что он был царевичем и главным полководцем империи. Военачальников он выбирал осмотрительно, сам их взращивал, люди верили в него, восхищались им. Однако наступит момент, когда до этих войск дойдет, куда и зачем они направляются. И если поднимется мятеж, то это будет означать погибель.

Выступить против его отца было бы немыслимо – предприятие, обреченное с самого начала. Против брата, возможно, какой-то шанс и был. Для войск Персии Кир был прежде всего царевич, которого они знают и любят, правая рука нового царя. Возможно, они поддержат его. Но с определенного момента на кон окажутся поставлены вся его жизнь и судьба всей державы.

Ему подумалось о тех молодых афинянах, что, словно вихрем, мчались на своих конях. Друзьями они явно не были, однако один из них, Ксенофонт, рискнул жизнью, спасая другого. Такие люди и впрямь достойны восхищения. Кир всегда знал отведенное ему место в царском роду и при дворе. Однако та непрожитая жизнь начинала становиться для него подобием смерти.

Что ж, неплохо было опрокинуть весь этот порядок вверх дном. Он преуспеет или потерпит неудачу, но никто не посмеет его упрекнуть в безвольном смирении. Кир улыбнулся. Такая мысль обнадеживала.

9

Возле Кира хмурился грузный беотиец Проксен, вид у которого под дождем был унылым. Клеарх, обернутый насквозь промокшим плащом, стоял, скрестив на груди руки. Ночами было слышно, как Проксен у себя в шатре надсадно кашляет. Но никаких жалоб от него, как и следовало ожидать, не поступало. Было заметно, что вблизи спартанцев эллины старались сдерживать свои сетования – по всей видимости, из редкостного уважения. Клеарх этого как будто не сознавал, хотя втайне, быть может, ему было отрадно.

Горы на севере Фригии были покрыты густыми лесами, так что целые армии могли здесь упражняться незаметно для посторонних глаз или врагов. Шесть дней пути к северу от Сард обеспечили уединения достаточно, чтобы наконец впервые свести воедино ряды персидских и эллинских войск. На этом настоял Клеарх. В этом был один из забавных казусов положения Кира: его персидские подчиненные еще не знали, зачем в кулак собрана такая могучая сила, а вот у спартанских лохагов имелось подозрение, что воевать они вышли вовсе не с горными племенами.

Клеарх запросил показать ему качество персидских полков, которыми он будет командовать в бою – вроде бы простой и единственно здравый замысел, но после полутора месяцев упражнений и имитаций боя Кир уже жалел о данном им разрешении. Только сегодня утром он наблюдал очередной разгром персидского полка, который гнали среди деревьев коринфяне, вооруженные лишь посохами да дубинками. Персидский полемарх[28] дожидался на лошади в десятке шагов от Кира, вытянув шею в поисках какого-нибудь знака, позволяющего ему приблизиться к царской особе.

На душе у Кира кипело. Солдаты эллинов опять и опять громили персидское воинство, врываясь и сминая его ряды. Проксен и Клеарх неистощимо созидали новые планы, казалось, на ровном месте, а эллинские гоплиты воплощали их быстро и четко. Персидские силы в сравнении с ними выглядели неуклюжими и тугодумными. Не раз они продолжали тупо выполнять уже отмененный предыдущий приказ, в то время как «враги» стояли в стороне, наблюдая и потешаясь. Оставалось уповать, что с назначением новых строевых начальников все постепенно наладится. Кир посмотрел налево и вздохнул при виде яркоглазого персидского полемарха. Решив более не медлить, Кир жестом подозвал его к себе. Тот незамедлительно прошел через наружную охрану и приблизился, выпячивая грудь, словно бойцовый петух.

Клеарх и Проксен смотрели, как перс плашмя растянулся в грязи. По крайней мере, в этом полемарх Эраз Тираз был безукоризнен. Впрочем, не так уж много приятности в том, когда подобострастие сопровождается полным разгромом твоего войска уже третий раз на дню.

– Повелитель, ты оказываешь мне большую честь, – сконфуженно произнес военачальник. – Я недостоин даже находиться в твоем присутствии. Предоставь мне всего лишь минуту своего времени, и я буду тысячу раз благословен выше всего моего достоинства.

В эту минуту Кир тосковал по грубоватой простоте спартанцев.

– Ты просил слова, полемарх. Если мое время столь ценно, то ты должен как можно меньше его тянуть или говорить более быстро.

– Воистину, повелитель. Я лишь хотел сказать, как я сегодня разочарован своими людьми.

– И только ими? – поднял бровь Кир.

– Повелитель, взываю к пониманию: полки, вверенные моему командованию, состоят из сельских увальней, и большинство из них мидяне[29]. Неотесанные и грубые, как варвары. Топают, как скот, туда-сюда. Останавливаются, когда им велят остановиться, но при этом просто стоят, как мулы, ни о чем не думая. Я сотнями порол их за нерадивость, но их непролазная тупость с каждым днем все растет.

– Чего же ты хочешь, полемарх Тираз? Вернуться домой? Я могу тебе это устроить.

– О нет, повелитель! – с истовой уязвленностью воскликнул перс. – Я лишь прошу, чтобы мне дали часть войска, состоящую из персов. Возможно, мои мидяне с бо́льшим удовольствием слушали бы того, кто ближе им по языку.

– Они тебя не понимают? – тихо спросил Кир.

Перс покачал головой, припоминая свой недавний гнев.

– Они толстолобые сельские увальни, повелитель. Мотыжники. В Персеполе я проходил выучку с выходцами из знатных семейств. У меня самого в родословной насчитывается сорок три поколения. Так неужто же я, Эраз Тираз, должен, словно какой-нибудь пастух, пасти этих козлищ? – Он ухмыльнулся своему остроумию. – Думаю, повелитель, мольбы мои понятны.

– Понятны вполне, – кивнул Кир. – Только увидеть затруднение – совсем не то, что устранить его причину. Лично тебе я мог бы устроить порку. Или отрезать тебе уши и выжечь клеймо в знак твоего позора. Или же отправить тебя домой, дав веревку с повелением на ней повеситься. Но таких, как ты, у меня сотни – сотни начальников, не видящих своей ответственности в том, что их люди сломлены, рассеяны и бегут раз за разом, раз за разом!

Последнее Кир проревел, грозно надвигаясь на Эраза Тираза.

Полемарх на это снова повалился ему в ноги, прикрыв голову руками.

– Стража! – рявкнул царевич. – Взять этого умника, раздеть и всыпать ему сорок плетей перед его же строем!

Полемарх, поняв смысл сказанного, закричал в боязливом смятении:

– Повелитель, как я мог удостоиться такой кары? Молю, дай мне повеситься, чем перенести такое бесчестье! Что я такое содеял? Прошу тебя, я не понимаю…

Его уволокли прочь, при этом до слуха еще какое-то время доносились жалобно умоляющие возгласы.

Кир поднял лицо навстречу дождю, льдистыми струйками стекающему по шее. На расстоянии раскатисто чихнул Проксен. Кир, пятками ударив коня в бока, подлетел к нему, по-прежнему беспомощно на себя ярясь. Эллинский военачальник в смиренном жесте поднял руки, после чего достал тряпицу и звучно в нее высморкался.

Рядом с ним прокашлялся спартанец, и Кир перевел внимание на него.

– Ты что-то можешь добавить, Клеарх?

– Если твое повеление высечь минует меня, то, может, и да.

Кир не без труда овладел собой и, кривя рот, сказал:

– Уймись. Я не стал бы сечь эллина, даже если б у меня на то была причина. Ты знаешь, как и я, что твоя служба не есть рабство. Но ты должен понимать, что начальники из персов таких мер ждать от меня должны. Увидев, как Тираза секут перед его людьми, остальные поймут, что он хотя бы отчасти, но повинен в никудышном отражении броска сегодня утром. Так что пускай несколько дней проведет на попечении лекарей. А если порку он вынесет, не уронив лица, то глядишь, и в войске его будут уважать больше, чем нынче. Наверное, я пошлю к нему наставника из мидян, чтобы тот выучил его приказаниям на их языке. Пусть усвоит, пока идет на поправку. Да, пожалуй, это имеет смысл.

Клеарх кивнул, хотя и видел, как царевич при разговоре сжимает и разжимает кулаки.

– Я рад, что ты не стал бы отдавать такой приказ. А то, знаешь, редкий царедворец сознает свои пределы.

Кир метнул взгляд на дерзеца, говорящего, что не стал бы сносить такое наказание, – дерзеца, который ему служил. Лицо царевича зарделось от нахлынувшего гнева. Клеарх, в свою очередь, не без любопытства взирал на попытку царского сына совладать с собой.

– Прости, если что не так, – уже мирным тоном сказал Кир, – но у меня из головы не идет сегодняшнее. Твои воины… просто непостижимы. Я думал, что легенда о спартанцах мне знакома и понятна, но то, как вы действуете в условиях, приближенных к битве… правда превосходит саму себя. Каждый спартанец мыслит так, будто он военачальник, но вместе с тем выполняет приказы, как солдат. Как это все у вас делается, Клеарх? Имея тысяч десять таких, как вы, я бы не нуждался во всем остальном войске. И мир завоевал бы одним этим числом.

– Нас с детства приучают думать за себя, – сказал Клеарх, – но без рассудительности в свободе толку немного. Все мои люди, великий, обучались и сражались вместе годами, еще с той поры, как нас дома натаскивали в мальчишеских казармах. Наши воины, конечно же, подчиняются приказам, но если кто-то из нас узревает возможность для прорыва или слабость врага, то он может решиться нарушить строй и атаковать. Всю битву в совокупности не охватывает ни лохаг, ни простой гоплит. Вот почему ты сидишь на высоком коне, а мы высылаем вперед и по флангам разведчиков. Но какой бы хорошей ни была подготовка, в бою для гоплита неизбежно наступает момент, когда он натыкается на двоих человек слабее его и отрывается от остальных – может статься, к бреши в стене или к вражескому военачальнику. Если дожидаться приказа, драгоценный момент может оказаться упущен. Если бездумно рвануть вперед, то нарушится строй, что может повлечь за собой гибель товарищей. Вот здесь все и решает рассудительность, ее тонкая грань. Если выбор оказывается верным, то воин получает повышение. Его производят в начальники. Ему в награду дают венки, а бывает, что и дом. Если же из-за него наши ряды несут урон, то при воспоминании о том дне все плюются и детей не нарекают именем того, чье имя на веки вечные должно завять в семейной родословной. Вот так, мера за меру, – пожал плечами Клеарх.

 

На секунду он отвел взгляд, взвешивая свои слова. Кир жестом велел ему продолжать.

– Мне кажется, начальник, которого ты велел высечь, для своей должности слишком глуп. В нем нет ни любви к своим людям, ни справедливой оценки их навыков и храбрости. Я видел его мидян – все дюжие, стойкие люди, которых не так легко сломать. Конечно, они не горят желанием мотаться вверх-вниз по взгорьям со спартанцами и коринфянами, волками воя у них по флангам. Промокшие, продрогшие, они устали, и походная жизнь им в тягость. А тут еще этот напыщенный индюк над ними, которого они даже не понимают – удивительно, что они до сих пор с ним не расправились. Мне кажется, боевой дух у них ниже некуда.

– А как бы с таким человеком поступили спартанцы? – в отчаянии воскликнул Кир. – У меня несколько десятков таких, которые едва ли лучше. И еще несколько, которые явно хуже.

– Мы бы для начала с ним по-тихому перемолвились, – ответил Клеарх. – Впятером или вшестером втолковали бы, что именно он делает не так, если он сам того не замечает. Попытались бы объяснить как можно доходчивей. А потом посмотрели бы, постиг он мудрость или нет. Кого-то этот опыт ломает. Другие считают его признаком зрелости и становятся сильней. Если нет, то, боюсь, их отправляют на пищу волкам. Мы не допускаем слабости, сын царя, но… наши пути не для всех. Наш путь – это, по сути, то, что сегодня сломило один из твоих полков. Можно каждодневно истязать лошадь или собаку – это сделает ее покладистой или злой, но не сделает ее лучше, чем она была.

Кир с ругательством саданул себе кулаком по панцирю так, что закровянились костяшки. Клеарх взирал на него со смешливым интересом.

– Не обессудь, великий, но ты иногда бываешь чересчур подвержен гневу. Между тем каждому войску на выучку потребно время. Мне доводилось видеть, как разрозненные шайки и орды становятся достойными полками. Вы, персы, из известных мне никому не уступаете ни силой, ни выносливостью. Но ты день ото дня заводишься и становишься все жестче, как натянутая тетива. По-твоему, это единственно верный способ управляться с властью?

Кир ответил с горечью:

– В таком случае и трон моего отца не более чем безделушка? И, в твоих глазах, борьба за него ничего не стоит?

– Вовсе нет! Мне и помыслить сложно о награде большей, чем та, которой взыскуешь ты. – Спартанец слегка напрягся, завидев, как к ним придвигается Проксен явно с желанием послушать.

– Но… жизнь одной лишь войной не бывает счастливой. Когда человек месяцами, а то и годами не мыслит больше ни о чем, в нем теряется что-то наиважнейшее. Пожалуй, сродни этому жажда мести, если она разгорается в пожар. Собственная ярость, великий, способна человека разрушить. Я это не раз видел сам. Рассудок человека мутнеет, а может и вовсе утонуть, если человека до этого не прикончит спазм, от которого разрывается сердце или лицо оплывает подобно талому воску. Думаю, если б меня дома не ждали жена, сыновья и дочери, я бы не воевал с таким усердием. А когда я дома, у меня там есть надел, который я мирно возделываю. Там я выращиваю чеснок, оливы. И именно об этом своем местечке я думаю, когда вокруг, слепя и оглушая, звенит металл и веет смертью.

Ощутив на себе удивленный взгляд Проксена, Клеарх зарделся. Он не был привычен к долгим речам, однако к царевичу чувствовал расположение. Вообще Кир пленил своим обаянием – черта, в которой Клеарх стеснялся себе сознаться. Хоть он и вел, бывало, в бой целые фаланги, но в глубине души и у него, и у его воинов неистребимо жило тайное стремление: следовать за достойным человеком. За такого, Клеарх был убежден, его гоплиты пойдут хоть в огонь. Он и сам был к этому готов.

– Великий. Мне порой бывает нелегко все время думать о Спарте. Я отдаю ей всю свою жизнь, кровь и пот, я пожертвовал ей свою молодость, но удерживать ее в мыслях не так-то просто под дождем, когда ремни доспехов тянут и режут, а сам я устал. С моей Каландрой все же полегче.

– Я знал большую любовь, – задумчиво и с тоской вздохнул Кир. – Одну-единственную. Но она досталась в жены другому.

– Может, судьба рассудит иначе, если у тебя здесь все получится, – предположил Клеарх.

Рядом трубно высморкался Проксен; оба обернулись к нему, а тот, хмыкнув, вытер себе тряпицей разбухший нос.

– Великий, у спартанца я бы охотно спрашивал совета насчет войны. А вот за советом насчет любви я бы к нему не ходил. Своих жен они выбирают из тех, кто побеждает в забеге.

– Неправда, – возразил Клеарх. Кир посмотрел на него, прищурясь. – Ладно, иногда бывает. Быстрые женщины рожают сильных сыновей.

– Быстрые женщины с тонкими бархатистыми усиками, – уточнил Проксен и потупился под твердым взором спартанца. А тот, разразившись заливистым хохотом, хватил его по плечу так, что тот покачнулся.

– Царевич Кир, – сказал, отсмеявшись, Клеарх, – ты собрал под свое начало хороших людей. Дай мне год, и я сделаю из них войско, способное потрясти мир. Спартанцев из твоих персов я сделать не обещаю, но коринфяне или афиняне из них получатся вполне. А то и беотийцы. Для тебя этого будет достаточно.

Проксен шутливо замахнулся на него локтем, а Клеарх сделал вид, что уворачивается. Дождь хлестал с нарастающей силой, но настроение у всех троих, как ни странно, улучшилось. Потому они благодушно повернулись к юному гонцу, который сейчас, оскальзываясь, торопливо взбирался по раскисшему косогору. Мальчик был персом – подбежав, он раскинул тростниковый коврик и пал на него, протягивая кожаный футляр для свитков. Кир с хмурым видом сломал печать и растянул кусок пергамента, по которому забарабанил дождь, норовя размыть написанное.

Кир пождал губы.

– Не думаю, Клеарх, что у нас есть нужный тебе год, – сказал он тяжелым тоном. – Мой брат послал нашего старого друга осмотреть войска на западе. Тиссаферн прибыл в Сарды и требует, чтобы я незамедлительно явился к нему.

Кир свернул свиток, который намок настолько, что не лез обратно в футляр. Смяв футляр о колено, он откинул его в сторону и свистнул своего коня, на которого вскочил прямо с земли. Сверху он посмотрел на двоих эллинов, которые приложили правую руку к левому плечу и склонили головы.

– Архонт Клеарх, архонт Проксен. Был бы вам признателен за помощь советом в Сардах. Интересно, какое вы составите мнение об этом царевом посланце. Вам готовить коней?

Мешая спартанцу сказать что-нибудь против, первым откликнулся Проксен:

– Конечно, великий, если таков твой приказ. Мы же присягали тебе на верность.

Клеарх сердито покосился на беотийца, избегая говорить, что ему больше по душе пешая ходьба. Кир действовал почти без колебаний, мысленно уже находясь на встрече с человеком, которого охотнее бы видел с отрубленной головой, чем царским поверенным.

– Так будет быстрее, Клеарх.

– Если хочешь, садись ко мне на лошадь и цепляйся за меня, – предложил Проксен.

– Еще чего, – буркнул в ответ спартанец и снова приложил руку к плечу. – Уж как распорядится великий.

* * *

Во дворце Сард Тиссаферн пребывал уже неделю, когда туда всего с сорока воинами прибыл Кир. Что до царского посланника, то его сопровождала охрана из шестисот Бессмертных. Надо сказать, что и это было со стороны Тиссаферна определенной храбростью после того, что произошло тогда между ними на царской террасе. Въехав на пространство внутреннего двора, царевич спешился перед молчаливо застывшими черными рядами Бессмертных. Интересно, был ли кто-то из них в Персеполе, когда его жизнь висела на волоске.

Спрыгивая с коней, сопровождающие Кира всадники подняли облако пыли, подернувшее воинство Тиссаферна рыжеватой дымкой. Коней под уздцы увели мальчики-рабы. Сердце у Кира безудержно стучало. Нельзя исключать того, что брат приказал его убить. Была даже мысль вернуться сюда с войском в несколько тысяч, но это уж наверняка привело бы державу в состояние войны. Надо действовать так, словно он забыл и простил все, что между ними было, и больше не считает Артаксеркса и Тиссаферна своими врагами. Даже если ценой тому жизнь, надо придерживаться именно такого поведения.

Соответственно, он бодро пошагал вперед и сделал вид, что не замечает возросшей напряженности в рядах Бессмертных. Кир с улыбкой протянул руки и заключил старого прихвостня в объятия, еще и трижды облобызав сообразно обычаю. Невольно вспоминалась старая греческая басня о человеке, подобравшем в снегу гадюку. Сжалившись над околевающей тварью, он сунул ее за пазуху, чтобы та отогрелась у груди. А она, воспрянув, всадила в него зубья и убила смертельным ядом. Так и Кир вынашивал под сердцем змею в облике Тиссаферна, который прикидывался другом. Ну да ладно, повтора этой ошибки не будет.

Вместе с Проксеном и Клеархом царевича сопровождал и стимфалец Софенет. Он тоже вышагнул поприветствовать персидского вельможу, который брезгливо сморщил нос на запах человеческого и конского пота, жаркой волной точащегося от собравшихся для приветствия людей. Личный телохранитель Тиссаферна потянулся остановить чересчур близко подошедшего грека, на что Софенет так крутнул ему пальцы, что тот от неожиданности вякнул. Тиссаферн обратил на него взгляд, полный яда:

– Ступай-ка лучше на кухни и проверь, готова ли трапеза.

Телохранитель гневливо вспыхнул, полоснув злым взглядом стимфальца. Софенет как будто и не обратил внимания на происшедшее, зато Кир млел от того, что подпортил представление, которое Тиссаферн намеревался устроить. Мало того что он был вынужден миловаться с недругом; так еще и выходило, будто бы он, особа царской крови, во дворце гость, а Тиссаферн в нем полноправный хозяин, что было откровенным унижением. Царевич с показной улыбкой возложил ему руки на плечи и повернул к себе. Зная неприязнь вельможи к телесной близости, он тем не менее крепко обхватил его на входе:

– Я так рад видеть в этой дали знакомое лицо, мой старый лев! Ведь я по тебе скучал. Думал, ты все еще на меня сердишься за… – он пренебрежительно махнул рукой, – за все, что там было в Персеполе. Может, это все мое воображение, но я решил лучше остаться подальше, лет на несколько, прежде чем мой брат освоится на царском троне как истинно богоподобный властелин…

– Понятно, – ответил Тиссаферн, бросая подозрительный взгляд на троих эллинских военачальников, шествующих позади. Он точно не знал, говорят ли они на языке персидской державы. – Повелитель, а ты тут, я вижу, по-прежнему привечаешь греков?

К удивлению, Кир погрозил ему пальцем, как какому-нибудь мелкому шалунишке.

– Да будет тебе известно, старый лев, из-за тебя я влез в долги перед спартанцами. За потерянную охрану одними извинениями перед ними было не отделаться. А выплаты их семьям! Твое лукавство обошлось мне в такую сумму золотом, что можно было оснастить целое войско. И что я мог сделать? При этом я неизменно хранил верность, ты же сам это утверждал. Всю свою жизнь я служил трону и моему отцу, а теперь вот желаю состоять в услужении у моего дорогого брата. Ты ж меня знаешь, мой старый лев. Все наши неприятные моменты оставлены мною позади. Чего же еще нужно?

Поток велеречивых слов да еще эти ободряющие пожатия стародавнего ученика Тиссаферна убаюкивали. Однако с углублением в переходы дворца, отсекающие зной снаружи, он так и не хотел расставаться с ролью хозяина.

Помимо охранников Тиссаферн привел с собой еще и целую орду слуг, среди которых повара, отравители, постельничие, убийцы и вообще все, кто может так или иначе понадобиться. Всех сподвижников Кира взяли под опеку банщики и массажисты, после чего их ждала приготовленная Тиссаферном трапеза. На лице царевича не читалось ни намека на какое-либо недовольство.

– Ужин будет подан на закате, повелитель, – объявил Тиссаферн. – Мой повар колдует над блюдами уже несколько дней.

 

С некоторой обескураженностью он склонялся к выводу, что докладывать Артаксерксу об измене не придется. Хотя всю эту неделю в городе Тиссаферн не бездействовал. Три его лучших лазутчика отправились добывать любые относящиеся к делу сведения. В каждом городе существовала сеть, снабжающая царевых людей донесениями. Так что через определенное время у Тиссаферна должна была сложиться совокупная картина всего полугодичного пребывания царевича в Сардах: все его разговоры, каждый его шаг и всякое решение. Лазутчики собирали все крупицы по мере поступления, а общие выводы Тиссаферн должен был сделать, сложив все воедино. Помимо этого, с Киром он собирался ежедневно трапезничать, а попутно за ним наблюдать. Зная его с младых ногтей, все его утайки и обманы Тиссаферн рассчитывал распознавать мгновенно. От осознания такого высокого доверия старый наставник расправил плечи и горделиво выпятил грудь. Его оценка была, по сути, выбором между жизнью и смертью, а от его слова зависело движение несметных ратей.

Взмахом Тиссаферн подозвал двух молодых рабов, чтобы сопроводили его в баню. Купания он любил, а сейчас настроение у него было особенно приподнятым. Еще бы: ведь он правая рука всевеликого царя, карающая десница царского дома. Сама эта мысль вызывала удовольствие.

* * *

Ужин в тот вечер проходил в уединенной обстановке. Несмотря на то что людей у Тиссаферна было достаточно, чтобы поставить их на каждом углу и переходе дворца, стоять вдоль стен в обеденной зале он допустил всего шестерых. Сам он облачился в шитый темным золотом, свободно ниспадающий наряд, под которым, тем не менее, угадывались припудренные складки жира, которых в прежние времена Кир на своем наставнике не замечал.

Окна здесь находились в верхней части стен. В этой зале некогда развлекал сатрапа Индии царь Дарий, бросая гостям спрятанные в чашах со сливами рубины, словно это были кусочки сластей. По особым воздуховодам, прихотливо размещенным в черепичной крыше (чудо изобретательности безымянного архитектора), зала обдувалась прохладным ветерком. Стол был облицован темно-зеленым мрамором, отшлифованным до такой зеркальности, что между блюдами проглядывали отражения потолочных балок и лица нагибающихся слуг. Царевич восседал во главе стола с Тиссаферном по правую руку. По левую сидел Клеарх, а Проксен и Софенет далее вдоль стола.

Тиссаферн продолжал разыгрывать из себя хозяина, рекомендуя то или иное яство. При этом он чутко наблюдал, не замешкается ли Кир прежде, чем их отведать. Но если царевич и опасался яда, внешне он этого не выказывал. Отсутствие подозрительности, надо признать, предполагало отсутствие измены. Если человек затеял что-то неладное, то он подозревает его и в остальных. Между тем Кир преломлял хлеб и отпивал вино неторопливо и расслабленно, со спокойной небрежностью в движениях.

– А скажи мне, повелитель: эти греки говорят на нашем языке? – задал вопрос Тиссаферн.

К его удивлению, и Проксен, и спартанец Клеарх кивнули, хотя первый при этом шевельнул пальцами: дескать, способность так себе. Софенет огляделся с таким видом, будто слышит не более чем лай собак – грубоватость, означающая непонимание. Видимо, звуки чужой речи он воспринимал как нечто постороннее, чего можно не слушать или вовсе говорить поверх.

– Как видишь, старый лев, персидский язык – язык торговли и войны, по крайней мере, среди тех, кто делает войну своим ремеслом.

Кир говорил непринужденно, будто они по-прежнему были друзьями.

– Вижу, повелитель. И постараюсь не допустить опрометчивости. Однако твой брат распорядился, чтобы я оценил готовность наших войск, размещенных здесь. И моя задача справиться об их численности. Она тебе известна?

– Разумеется, – ответил Кир, щедро накладывая ложкой икру на хлеб. – Я прикажу, чтобы мой эконом показал тебе все наши записи. Это ведь ты в свое время наставлял меня вести всему учет. И было бы стыдно, если б ты нынче уличил меня в нерадивости.

Тиссаферн рассмеялся, опорожняя кубок и подставляя слуге, чтобы тот наполнил его снова. Вино блаженно размягчало, и он улыбнулся царевичу. Возможно, младший сын Дария оказался душою милостивей, чем можно было предположить.

– Еда хороша, – произнес Клеарх на греческом.

Тиссаферн на эту бестактность нахмурился, но Кир быстро перевел. Зато Софенета первые понятные ему слова, наоборот, порадовали.

– Так ведь я привез своего повара, – пояснил Тиссаферн. – Честно сказать, в моем возрасте странствовать без него негоже. Ничто не усваивается мной, если только не приготовлено его руками. – Он сокрушенно похлопал себя по животу. – Стерегись старческого несварения, Кир.

Царевич улыбнулся открытой улыбкой, словно они, как когда-то, действительно были добрыми друзьями. Хотя именно этот сидящий рядом человек не так уж давно добивался, чтобы его голова слетела с плеч. И ни приязненности, ни доброты не было в этом жирном старике, уминающем баранину с апельсинами. Одного лишь взгляда на стражу, стоящую вдоль стен, было достаточно, чтобы понять: по знаку хозяина они в любую секунду готовы вступить в схватку. На Кира они смотрели как на врага, напоминая, что таковым он и является. Тем не менее угощение было отменным, и Проксен поднимался из-за стола со стоном. Было свыше десятка перемен блюд и вин, все это с объявлениями и дифирамбами в адрес повара (Киру под конец уже хотелось Тиссаферна удушить). Эллины ели мало, видимо, следуя примеру Клеарха, который лишь пробовал поднесенное, словно проверяя его на наличие яда. По всей видимости, именно этим он и занимался.

В сумерках, на исходе долгого дня, было трудно сдерживать зевоту. Кир откинул голову и похлопал себя по открытому рту.

– Завтра, старый лев, я проведу перед тобой некоторые из наших лучших полков. Я потратил на них целое состояние, но думаю, ты согласишься, что оно того стоило.

– Надеюсь на это, повелитель, – отозвался Тиссаферн с ноткой предупреждения в голосе.

В нависшей тишине Тиссаферн увидел, как младший сын царя возвел бровь. Было видно, что он ждет, когда вельможа расстелется перед ним ниц. Хотя для человека, прибывшего давать оценку, такое было, согласитесь, не вполне уместно. Тиссаферн неловко поклонился в пояс и выпрямился, зардевшись под взглядом Кира, полным холодного недоумения.

Тиссаферн искательно заулыбался:

– Сейчас иные времена, повелитель.

К его удивлению, лицо Кира сделалось жестким.

– Нет, Тиссаферн. Я сын своего отца и брат великого царя Артаксеркса. Ты хочешь выказать непочтительность высочайшему семейству, правящему дому?

Быть может, это и мелко, но после вечера с нелицеприятным человеком и осторожничанья как бы чего не вышло, Киру сейчас мучительно хотелось поквитаться, и он держал на себе взгляд Тиссаферна, пока тот, побагровев лицом, не начал опускаться, медленно и плавно, пока наконец не растянулся на полу плашмя.

– Ну вот. Очень важно помнить, кто из нас здесь хозяин, а кто гость, – тихо и уже без нажима молвил Кир, а затем протянул руку, помогая вельможе подняться на ноги. – Этим эллинам неведом ритуал поклонения особе царской крови. У тебя, Тиссаферн, это так хорошо получается, что я прямо чувствую тоску по дому.

– Благодарю, повелитель. Ты делаешь мне честь, – сипло выдавил Тиссаферн, так насмешив Проксена, что тот поспешил громко, с треском высморкаться, дабы это скрыть.

28Буквально «военачальник», высший военный титул.
29Мидия – историческая область на западе нынешнего Ирана и востоке нынешней Турции.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru