Сокол Спарты

Конн Иггульден
Сокол Спарты

7

В тронном зале Персеполя на черном мраморном полу лежал простертый Тиссаферн. Он научился не вставать прежде, чем велено, – недавние полосы на его спине были тому свидетельством. Артаксеркс не прощал ни малейшей оплошности, ни мельчайшего урона своему величию. Восседая на своем троне, молодой царь принимал дань поклонения равно от правителей и сатрапов, как будто все они были его бессловесными рабами. Тиссаферн видел угрюмо-покорные взоры вельмож, выходящих от царя с оставленным на полу достоинством. Двадцать восемь народов державы прислали на похороны Дария своих сыновей и старейшин. На протяжении сорока дней империя оплакивала его утрату, и тысячи невольников ежечасно возглашали молитвы Ахурамазде, чтобы ускорить восхождение души царя к небесам.

Огромная гробница была выложена листовым золотом, и стражи избраны для заклания сообразно красоте, а не только боевому мастерству. Каждый из них с готовностью подставил грудь под единственный удар жертвенного ножа. Их тела были уложены на полу у золотых тронов, оставленные охранять вход в царство мертвых. Имена их будут вписаны рядом с именем царя, а их семьям возданы почести.

В ту последнюю ночь в гробнице Тиссаферну вспомнилось ощущение, будто горы вокруг застыли, и лишь чуть слышно потрескивали факела по сторонам. Артаксеркс ступил за внешний предел, дабы пообщаться с отцом, плача и шепча на ухо усопшему свои сокровенные тайны. А вслед за их уходом деревянные лестницы, по которым ходили каменотесы и работники, были снесены, и усыпальница осталась в недосягаемости – высоко в отвесной скале, словно высеченное в камне окно.

Тиссаферн опасливо ощутил, как мышцы спины сводит от боли. Все это время он ждал, когда прежний ученик наконец соизволит узреть лежачего. Для человека на седьмом десятке поза была крайне неудобная, хотя понятно, что молодой повелитель желает впечатлить двор своей строгостью. По его повелению все слуги здесь носили обувь из войлока, понимая, что любое нарекание чревато рубкой головы на отвал. Новый царь дотошно выискивал признаки лености в тех, кто ему служит, и малейший проступок карался без промедления.

Тиссаферн поднял взгляд на прикосновение. Ему протягивал руку слуга, который услужливо помог царедворцу подняться и препроводил по всей протяженности тронного зала. Вдоль прохода шириной с улицу истуканами застыла стража, вытянувшись между колоннами из полированного гранита, больше века назад доставленного морем из Египта. Капители и основания каждой были покрыты золотом – богатство державы, что в конечном итоге стекалось сюда, во дворцы и храмы ее властелина.

В дальнем конце зала на троне развалился Артаксеркс, потягивая из золотой чаши какое-то питье, от которого глаза у него, не мигая, мерцали, как сквозь стылую дымку. С приближением Тиссаферна чашу он резко перевернул, не успев утереть в уголках рта красные следы. Тиссаферн снова начал падать, но тут царь бросил чашу рабу и встал, делая шаг. При этом с его пути быстро отошли две молодых наложницы. Тиссаферн заметил, как одна из них тайком от Артаксеркса сердито ущипнула другую. Из-под опущенных бровей царедворец смерил их взыскательным взглядом знатока. Когда две молодые женщины отобраны из множества, обучены и откормлены для услады повелителя, их красота, понятное дело, захватывающа. У той из них, что щипалась, смоляные волосы были подстрижены, оставляя открытой шею. Судя по живости выразительного лица, она поймала направленный на нее взыскующий взгляд. Другая больше походила на куклу, воплощающую бездушное совершенство.

– Мой старый друг, – с наигранной задушевностью сказал Артаксеркс. – Я полагаю, ты можешь просто кланяться. Да. Пожалуй, я предоставлю тебе право, являясь по моему зову, ограничиваться при мне просто поклоном. В знак моего уважения к твоему возрасту и опытности.

Тиссаферн от такой щедрости был в восторге, но ответ его был продиктован обычаем:

– Мой возраст ничто, повелитель, если я могу оказать тебе честь.

Артаксеркс задумчиво нахмурился, затем отступил на шаг и томно взмахнул кистью руки:

– Ну будь по-твоему, мой старый друг. Можешь продолжать падать ниц.

Традиция, как видно, держит нас всех в цепях. И даже я ею связан.

– Разумеется, повелитель, – поспешил согласиться Тиссаферн, вновь припадая к полу. По крайней мере, здесь он был чист.

Поднимаясь, краем глаза он заметил, что та сердитая наложница, надув темные пухлые губы, за ним наблюдает. Понимая, что за разглядывание царевой услады можно ненароком поплатиться жизнью, Тиссаферн предпочел отвести глаза, мысленно от нее отрекаясь. Женщина в ответ занялась разглядыванием своего кулона.

Артаксеркс снова сел на свое царское место, пытаясь изобразить суровый взор отца, хотя стать была, конечно же, не та.

– Повелитель, у меня есть сведения о твоем брате Кире. Моему разумению они не поддаются.

Тиссаферн приумолк. Зная царя достаточно хорошо, он закинул приманку и ждал, когда Артаксеркс ее проглотит. Конечно же, с упоминанием Кира томность с царя тотчас сошла. В зале нависла пустынная тишина.

После унижения, вызванного вмешательством матери, о своем брате Артаксеркс говорить избегал. Какое-то время казалось, что Кир навсегда отлучен от дома. Жизнь в державе продолжалась, а с ней и донесения нарочных изо всех двадцати восьми сатрапий. С запада, где Персия граничит с Элладой, исправно приходили сообщения о передвижениях Кира, которые в целом были незначительны.

На вид поверхность озера, куда Тиссаферн бросил камешек, вроде как успокоилась, однако он слишком хорошо знал сыновей Дария, чтобы этому поверить.

– Что тебя так волнует? – спросил Артаксеркс, между тем покосившись на рабов и слуг, которые могли невзначай подслушать частные семейные дела. Хотя что он, не царь в тронном зале своей столицы? Он негодующе взмахнул рукой, отгоняя от себя столь мелочные мысли.

– Повелитель, ты знаешь, что я учил Кира, когда он был мальчиком. Эти самые руки наказали его, когда он оставил у меня в комнате черную кобру.

– А потом еще страуса, – смешливо фыркнул Артаксеркс. – Да, вот была потеха.

Веселья царя насчет этих памятных шалостей Тиссаферн не разделял.

– Я хорошо его знаю, повелитель. Настолько, что смею подозревать: он не так уж легко простит потерю своих спартанских телохранителей, а затем едва ли не собственной головы. Если б не заступничество твоей матери…

– Довольно, – пресек Артаксеркс. – Его смерть нас бы ослабила. Живущие под нами народы более всего нуждаются в незыблемом правлении, Тиссаферн. А Кир знает наши войска лучше всех, вместе взятых. Со временем я его, может, и заменю, но как сказала мать: сделать это так скоро после смерти нашего отца значило бы навлечь хаос. Так что пощадить жизнь моего брата было, что ни говори, мудрым решением, – заключил он с сухой строгостью.

Артаксеркс подался вперед, а вторая наложница припала своим жарким бедром к его обнажившейся ноге. Опустить глаза Тиссаферн не посмел: царь смотрел на него повелительным, упорным взглядом удава. Ни дать ни взять та кобра, которую мальчишки много лет назад подкинули ему в комнату. Перед змеями Тиссаферн всегда испытывал ужас. Тогда он завизжал, как женщина, в то время как двое царских недорослей, давясь смехом, упали головами на плечи друг другу.

– Если только у тебя нет каких-то новых сведений, Тиссаферн. Что докладывают твои осведомители? Хранит ли мой брат верность?

– Человеческая душа, повелитель, загадка из загадок. Хотя сведения есть. Из царской казны утекают огромные суммы. Не то шестьдесят, не то восемьдесят тысяч дариков, а то и больше.

– Ну так что с того? Быть может, Кир строит новые казармы или оснащает войска. Войско – могучая десница империи, Тиссаферн. Тебе вот не нравится расходование наших средств. А добрая половина из них каждый год уходит на одно лишь пропитание солдат. А лошади, а доспехи? Да что там, взять одни лишь стрелы! Я помню отцову гордость от одного лишь числа воинов, которое мы могли выставить в поле. Понимаешь ли ты это? Мой отец на расходы не сетовал, а наоборот, ими хвалился! Кто еще мог позволить себе содержать такую махину? Кто, как не дом Ахеменидов? Если брюзжание – это все, что у тебя есть, то ты меня разочаровал, почтенный.

Тиссаферн ответил кивком. Внимание царя было ухвачено, о наложницах он позабыл. Пора было дергать крючок с наживкой.

– Не смею с тобой спорить, повелитель, но потраченная царевичем сумма вдвое больше прошлогодней. Хотя настораживает меня скорее не это, а число солдат-эллинов, которых он позвал в свое войско.

– Вспомогатели? Мы знаем его симпатию к тем наемникам, особенно спартанцам. Ну так что? Несколько тысяч здесь и там для обучения и даже подзадоривания наших Бессмертных – кто же возражает? Мой брат, если ты забыл, распоряжается войсками вот уже столько лет. И пускай мы с ним… кое в чем не сходимся, державе он не угрожает, пусть даже с тьмой своих спартанцев.

– Повелитель, мне сообщают о многих тысячах. Он посылает их на север и восток. Часть их проходит выучку во Фракии, часть на Крите. Тем не менее все они подчинены ему. Не берусь судить, но впору заподозрить, что речь идет о воинстве вторжения. Не знаю, сколько он позвал греков, но одних только персидских воинов под ним тридцать-сорок тысяч по всем нашим западным окраинам. А теперь, может, и больше.

Артаксеркс хотел ответить, но примолк и вообще впал в задумчивость. Тиссаферн выжидательно молчал, приподняв брови. Последний камешек в озеро брошен пока не был.

– Ты знаешь, повелитель: возводить напраслину и обвинять впустую я не стану. Годами по всей нашей державе для меня смотрели глаза лазутчиков и записывали руки писцов, расположенных в нужных местах. Из них некоторые близки к Киру. Так что о его намерениях я не слышал ни слова сомнений. Ни от кого и ни разу.

– И что, они теперь иные, чем были? – с отвердевшим лицом спросил Артаксеркс.

– Нет. Они такие же, что и всегда. Я чувствую предгрозье. И не без тревоги смотрю, что там может происходить на наших западных границах.

 

Артаксерс поглаживал волосы сидящей у его колена наложницы примерно так, как гладят любимую гончую. Тиссаферн осмелился на нее взглянуть и увидел в ее глазах насмешливое, едва ли не презрительное непокорство. Вспыхнув, он поспешно отвел глаза.

– Что ж, Тиссаферн. Я знаю тебя достаточно, чтобы относиться к твоему чутью с уважением. Если ты что-то такое чувствуешь, отметать сие было бы глупо. А стало быть, отправляйся на запад. Людей с собой много не бери и непременно встреться с моим братом. По нему узри, верен ли он нам по-прежнему.

Тиссаферн неуютно заерзал, представляя себе месяцы тягот в пути.

– Повелитель, последний раз я приходил к твоему брату, чтобы отвести его на казнь. Поэтому опасаюсь, он не будет со мною любезен, равно как и…

– Делай, как я повелел, – отрезал Артаксеркс. – Я позволил моему брату сохранить его прежние звания и полномочия. И отменил указы, данные мной в горе, вызванном смертью отца. Если Кир тебя убьет, я пойму, что он все еще гневается. – Царь ощерился зубастой улыбкой. – Даже в смерти ты можешь оказаться мне полезен.

Тиссаферн отдавал себе отчет, что возражать не только бесполезно, но и опасно. Он простерся в ногах у царя.

– О державный, для меня это честь! Я пойду, куда ты скажешь, и вернусь к тебе с правдой. Или же погибну. Но, вне зависимости от исхода, я служу твоей империи.

* * *

Стоя под знойным солнцем, Ксенофонт смотрел, как греческий матрос пытается одолеть перепуганного коня. На море он, может, действовал и сноровисто, но сейчас строю новобранцев, стоящему у причала, оставалось только глазеть, как он пыжится усмирить страдальчески ржущее животное. Конь шало косил глазами, показывая белки, а матрос с руганью стегал его по крупу кожаным ремешком, как будто ярость и боль способствовали его послушанию! Раскорячившись перед мостками, он всем своим весом пятился назад на корабль. С усилиями единственного матроса, пускай и разгоряченного, это действо могло затянуться до темноты.

Две сотни юношей из эллинских полисов все продолжали сходить по дощатым мосткам на пристань. Спуститься на чужую землю их успело всего несколько десятков, и там они ждали тех, кто направит их дальше. Ксенофонт, поджав подбородок, высматривал кого-нибудь из начальников, которые должны были встречать здесь прибывшее пополнение. К сожалению, они не походили на того вербовщика в Афинах. О чем оставалось только сожалеть. Прибывших вверили попечительству двух старых забулдыг с тридцатью годами службы за пазухой, которые отпечатались у них на щеках и особенно на носах. Едва корабль пришвартовался, они сошли с него без оглядки и, вне сомнения, направились в ближайшее питейное заведение. Младые эллины, прибывшие сражаться за царевича Кира, оказались предоставлены сами себе.

На пристани, покуда хватало глаз, кипела разгрузка и погрузка. Ксенофонт в строю полез себе под новый кожаный панцирь и начал с упоением чесаться. Он видел, как некоторые суют себе под доспехи камешки и поерзывают; так Ксенофонт усвоил, как можно смягчать зуд. Те, кто поопытней, знали, какие места на теле лучше смазывать маслом, как выкуривать из плащей блох, а еще как важно иметь при себе пусть даже мелкую посудину с водой. Эти сотни мелочей, составляющих разницу между бедствием и спасением от него, были ему покуда неизвестны. Ксенофонт постигал их со всей возможной быстротой, но… Он тихо ругнулся.

Матрос потерял терпение и озлобленно орал на коня, весь красный от натуги. Вокруг уже собирался люд. Ксенофонт подошел в тот самый момент, когда конь мотнул головой, заодно сдернув с места и своего истязателя. Едва успев оправиться, тот снова замахнулся плеткой.

Ксенофонт сзади выхватил ее у него из руки и отбросил в сторону.

– Ты пугаешь существо, которое сильнее тебя. Неужто хочешь, чтобы оно прямо здесь, у мостков, сломало ногу?

Матрос был так разъярен, что подумывал ударить этого молодого выскочку. Намерение промелькнуло в его глазах, но в следующую секунду порыв унялся. Матрос не знал, кто перед ним, но ведал, что за оскорбление вышестоящих полагается суровое наказание. Воспользовавшись замешательством, Ксенофонт вынул из его рук поводья.

– Давай-ка лучше его успокоим, – предложил Ксенофонт, стараясь звучать мирно скорее ради лошади, чем для матроса. Тот буркнул какую-то грубость, которую он пропустил мимо ушей. На самом деле матрос был даже рад передохнуть от своих потуг, хотя и остался стоять рядом, со злорадной ухмылкой, скрестив руки на груди. Судя по всему, он изготовился злословить насчет действий этого доброхота, как, видимо, злословили о нем самом. Разница была в том, что оценки матроса Ксенофонта не занимали.

Смену человека при узде лошадь наблюдала выпученными глазами. Ксенофонт не раз задавался мыслью, есть ли у лошадей сметливость и как она развита. Похоже, в какой-то степени им были присущи и злопамятность, и даже лицедейство.

– Ну-ка, ну-ка. Дай я на тебя полюбуюсь, – ласково произнес он. – Какой красавец.

Поводья он держал крепко, но не тянул и уж тем более не мерялся силами с жеребцом, способным без труда уволочь человека за собой. Разговаривая, Ксенофонт повернулся, как бы собираясь уходить.

Конь словно прирос к месту. Краем глаза было заметно, как матрос злорадно ухмыляется. Он наклонился что-то сказать тому, кто стоял рядом. Ксенофонт глянул в их сторону и нахмурился, узнав в том зеваке Геспия.

Он записался на службу в тот же день и у того же вербовщика. Нет сомнения, что спартанец на этом неплохо заработал. Геспия Ксенофонт заметил на пристани в Афинах и поначалу даже не понял, что он там делает. Друзьями они определенно не были. После отплытия меж собой не обменялись ни словом, хотя сознавали, что едут бок о бок. Не убедил ли Геспия поступить в войско Сократ, чтобы Ксенофонт за ним приглядывал? О годах своего солдатства старик философ всегда отзывался как о наиболее отрадных. Так что с него вполне могло статься рекомендовать провести несколько лет в походах и боях, тем самым заложив основу своей жизни, а будущие свои тяготы и неурядицы отодвинуть на потом.

– Ну же, гнедой, – увещевал Ксенофонт жеребца. – Не хочешь же ты торчать здесь весь день? К твоему сведению, сзади ждут еще и другие.

Разговор обещал быть непростым. И тут неожиданно сбоку подшагнул Геспий.

– Скажи мне, что нужно делать, – обратился он.

Ксенофонт в удивлении поднял брови, но затем кивнул.

– Хорошо, слушай. Какое-то время мы будем спокойно разговаривать, чтобы до него дошло, что опасности ему нет. После плавания он, наверное, чувствует себя неуютно. Лошади не блюют, их просто мутит. И бывает, что они впадают в злость. Давай-ка погладь его по шее, только осторожно: как бы ненароком не укусил. Глаза все еще диковатые.

Ксенофонт смотрел, как молодой бритоголовый афинянин впервые в жизни притрагивается к лошади. Шея у животного подрагивала, как будто по ней ползали мухи, но человеческую руку жеребец не цапнул. Геспий, поглаживая конскую шкуру, издавал восторженные смешки.

– Ух ты, какие у него жилы, – изумленно произнес он.

Ксенофонт улыбнулся:

– Да, хотя его огромное сердце мало-помалу успокаивается. Они отзывчивы на прикосновение. Продолжай его поглаживать. Ну вот, почтенный. Может, пройдемся сейчас по этим хлипким доскам? Тебе, наверное, казалось безумием идти по этим жердочкам, которые к тому же трясутся и подпрыгивают. Я тебя понимаю. Ну что, пошли?

Ксенофонт снова повернулся, и конь послушно пошел за ним вниз, как будто и не выказывал до этого страха. На пристани он немного поводил его туда-сюда. Все это время рядом неотлучно шел Геспий, ласково похлопывая или просто держа руку на могучем конском плече. Под его прикосновением с кожи стекали крупные капли пота, но животное на глазах становилось все спокойней, покорно опуская голову.

– У тебя с ними получается, – сказал Геспию Ксенофонт.

Тот посмотрел удивленным, абсолютно беззащитным взглядом.

– Спасибо, – сказал он, отводя глаза. – Мне б еще уметь на них ездить. Всегда хотел научиться.

Матрос, что боролся с лошадью, раздраженно махнул им вслед рукой и пошел вверх по сходням за другой.

На другой стороне пристани показались те два начальника, подсвеженные и явно навеселе, готовые снова командовать. К себе они подозвали Ксенофонта и Геспия, которые стояли все еще возле коня.

– Это ты, что ли, знаешь, как обихаживать лошадей? – спросил тот из них, что постарше.

Ксенофонт кивнул. Неизвестно, какая пометка стояла против его имени, но он знал, как лошадей побаиваются те, кто не привычен к ним с детства.

– Я. Мой отец их разводил.

– Это славно. Пара людей, знающих в чем-то толк, здесь в цене. До Сард отсюда четыре, а то и пять дневных переходов под жарой. За присмотр за лошадьми можете рассчитывать на прибавку в кормежке и прочее. В Сардах есть своя конница. Там кони хорошие, не то что эти старые клячи.

Ксенофонт заметил, как Геспий прикрывает коню ухо, словно защищая его от этих нелестных слов – движение настолько курьезное, что вызвало у Ксенофонта улыбку. Сократ сулил ему новые впечатления. Что ж. Старик, вслух заявлявший о своем неведении, оказывался даже мудрее, чем казался.

8

Ветер под знойным солнцем не стихал, хотя Кир едва его чувствовал, гарцуя на холеном жеребце по краю равнины, тянущейся к дальним синеватым горам. С восходом солнца он наблюдал за воинским обучением, а рядом с ним ехал неразлучный Парвиз. Он всегда держался подле господина. Человек, по случайности первым подавший царевичу воды, стал ему личным слугой и возвысился так, что сам едва тому верил. Киру же, в свою очередь, нравились в Парвизе живой нрав и снисходительное презрение к трудностям. «На все стены можно взобраться», – говаривал он (надо же, какой дерзкий девиз для охранника мелкой крепостицы).

На равнине под Сардами шесть сотен коринфских гоплитов маршировали и останавливались, разделялись по линиям, неразличимым для Кира, и с картинной броскостью атаковали друг друга. Видимо, для них война была сродни театральному искусству. Кир слышал, что грекам нравится, когда перед ними разыгрываются представления великих трагедий; они плачут или смеются, а потом расходятся странно просветленными. Кира такие вещи не интересовали, хотя и занимал вопрос, играют ли они какую-то роль в ратной выучке. При отсутствии реального врага он не видел особых различий между лохосами эллинских полисов и войском Персии. Персы тоже умели маршировать и по-разному перестраиваться.

И тем не менее с зовом трубы, когда мечи вынимались для неистовой кровавой брани, греки прожимались сквозь ряды персов, скашивая их словно железный серп жнет колосья. Воистину загадка. В этой пляске не выстаивали даже Бессмертные, особенно против спартанцев. Кир знал: для эллина при этом важно держать отцов щит, братов меч, биться в дядином бронзовом шлеме. Случалось, что в бой они несли честь всей своей семьи. Их можно было убить, но нельзя заставить бежать, когда на них взирают души их умерших храбрецов.

Стимфалец Софенет оказался верен своему слову. Обучил новых солдат и назначил среди них командиров, создав прекрасный отряд численностью в тысячу двести человек. Вместе со спартанцами они поднимались за час до рассвета и несколько часов бегали по холмам и равнине, после чего возвращались на завтрак и приступали к ратным упражнениям. Сравнение с персидскими военачальниками было не в пользу последних. Те вели жизнь вельможных особ, каковыми и являлись: поднимались, когда основательно выспятся, во всем им прислуживали рабы, и редко упражнялись до пота. А Софенет, Клеарх, Проксен и остальные – все бегали вместе со своими людьми, не видя в этом ничего зазорного. Вот чему бы поучиться и персам.

Кир вгляделся и невольно прищурился: через равнину во весь опор неслись два всадника. Такая скорость была никчемно опасна: к чему рисковать жизнью, да к тому же загонять лошадей, породистость которых различалась даже на таком расстоянии. Равнина хотя и плоская, но на ней все равно может подвернуться случайный камень или углубление, в которое может угодить стремглав летящее копыто. Под обоими всадниками виднелись леопардовые шкуры, что делало посадку выше, давая седокам обжимать коленями конские плечи. Один скакал красиво, как истинный наездник. У второго опыта было заметно меньше: держался он угловато и вцеплялся в конскую гриву, словно заранее уверенный в своем неизбежном падении.

Кир любил лошадей, хотя это зрелище было редким в своем безумстве. Было видно, что животные скачут прямиком на строй марширующих гоплитов. Те тоже заметили это приближение и под выкрики приказов остановились. Люди сомкнули ряды; золотой каймой взблеснули на солнце дружно поднятые щиты. За ними частоколом темнели копья. Маневр прошел безукоризненно, но те два всадника не замедлялись, а летели на строй гоплитов пущенной стрелой. Под изумленные взгляды один из них огрел свою лошадь плетью и нагнулся под таким углом, что стало ясно: сейчас он неминуемо сорвется. Тут Кир разглядел: смельчак пытается дотянуться до поводьев второй лошади, которые вольно болтались на скаку. Оказывается, та, обезумев, понесла, а ее выпустивший поводья седок был теперь абсолютно беспомощен.

 

Каким-то чудом тому удальцу удалось их ухватить, и он на скаку гладко развернул обеих лошадей, переведя их с галопа сначала на рысь, затем на шаг, а там и вовсе остановив. Кир тронул своего коня вперед, желая все подробно рассмотреть. Появление царевича не прошло незамеченным: стратег Софенет скомандовал своему воинству встать навытяжку, как на смотре. Солдаты сомкнулись плечом к плечу и замерли.

Молодой удалец спешился, внимательно оглядывая ноги обеих лошадей. С командой Софенета он поднял голову. Его товарищ попытался положить ему руку на плечо, но тот ее сердито стряхнул. Заслышав стук копыт, оба обернулись к царевичу, который в этот момент подъехал и спрыгнул на землю. Гнев и пристыженность на лицах конников сменились безмерным удивлением, когда они увидели, кто перед ними. Тот, чья лошадь понесла, ограничился поклоном, а спасший его удалец опустился на одно колено и склонил голову. Царевич проникся любопытством.

– Как твое имя? – спросил он коленопреклоненного.

– Ксенофонт, великий.

– Ты действовал храбро, Ксенофонт. Рисковал жизнью во спасение своего товарища.

– Скорее во спасение лошади. Она здесь одна из самых лучших. Геспию не следовало на нее садиться, не имея должного опыта.

– Сказано верно. Поднимись. Я встречал многих греков, которые мне лишь кланяются или припадают на колено, вскакивая так быстро, будто земля под ними накалена. А ты, я вижу, не стесняешься выражать свое почтение как подобает?

Ксенофонт стоял в полный рост. По его лицу, раскрасневшемуся от напряжения, скатывались бисерины пота.

– Почтение к другому человеку не умаляет моего достоинства, – пожал он плечами. – И воздавая тебе честь, великий, я не лишаюсь ни толики своей. В конце концов, я ведь тоже жду подчинения от таких как, скажем, Геспий. Подразумевая, что он с должным уважением относится к моим опытности и званию. Низкопоклонствовать он, понятно, не обязан, но эти требования с него никак не снимаются.

Кир моргнул, увидев, как голова второго грека чуть заметно качнулась, выражая несогласие со сказанным.

– Дивлюсь я на вас, эллинов, – ухмыльнулся царевич. – Вы как будто всё вначале подвергаете проверке мыслью. А вы можете просто действовать, безо всех этих предварительных головоломок?

– Вообще я подвизался сражаться с писидийцами, великий, – развел руками Ксенофонт. – Представлял себе службу как боевое товарищество, испытание мужества. Хотел опробовать себя. А вместо этого я здесь месяц за месяцем кого-то натаскиваю, а кто-то натаскивает меня. И невольно рождается вопрос: хорошо ли я изначально свое решение продумал?

Строптивый нрав этого эллина вкупе с мрачноватым юмором, различимым в его насмешливом тоне, забавлял.

– Полагаю, Ксенофонт, с таким нравом заводить друзей у тебя получается не очень, – предположил Кир.

Грек выпятил подбородок, выказывая свое упрямство. Своей приподнятой головой он словно бросал Киру вызов. Царевич рассмеялся, примирительно воздев руки:

– Не обижайся. Я лишь пытаюсь понять. В городах моего отца… – Кир замялся, а на его лице мелькнула тень. – В городах моего брата всяк точно знает свое место. От своей родни и родословной, из опыта продвижения по службе, от соратников и из связей – но это место до последней крупицы известно на чаше весов, где стоит тот или иной человек. Мы не тратим свою жизнь на неопределенность, на скитания в поиске неосуществленных возможностей. Это не игра в кости. Человек заранее знает, каким образом выстелиться ниц перед своим господином и как, в свою очередь, требовать подчинения от тех, кто сам находится ступенькой ниже.

– Это звучит… успокоительно, – сказал Ксенофонт. Честность заставила его продолжить: – Хотя, по правде говоря, мне думается…

Он неуверенно смолк.

– Продолжай, – взмахнул рукой Кир. – Пока ты у меня на службе, заверяю – ничто из тобою сказанного не будет истолковываться мной как обида. Я желаю слышать только правду.

Ксенофонт слабо улыбнулся. Сын царя Персии, привлекший на обучение в Сарды людей с доброй половины ойкумены, ему определенно нравился.

– Великий, когда ты описываешь уложение, разделяющее подданных на хозяев и слуг, я им восторгаюсь, потому что сам тотчас представляю себя хозяином. А хозяину, безусловно, нравится система, направленная ему во благо. Но если бы я зрил себя кем-то, принуждаемым к рабскому труду под полуденным зноем, или, скажем, видел над собой человека, в моих глазах недостойного… я бы, наверное, вознегодовал. Если я преклоняю пред тобой колена, то это потому, что я воздаю честь традиции и потому, что, по моему убеждению, человек должен знать свое место в жизни. Тем не менее ты проявил ко мне доброту. Если б ты насмехался или оскорблял меня, сгибать колени меня бы тянуло куда меньше. Впрочем, что бы там ни было, великий, я свободный эллин и афинянин. Я присягнул служить тебе и принял в уплату твое серебро. Моя клятва держит меня, но, и представ перед богами, я все равно скажу, что этот выбор сделал я сам.

Кир усмехнулся, позабавленный серьезностью молодого человека, который поберегся вступать в сколь-либо ожесточенный спор. Царевич не чувствовал в себе встречного гнева – это было все равно что злиться на щенка, играючи тяпающего тебя за пальцы. Вызов без истовой грызни, от которого нет ущерба или вреда. Хотя похоже, что, живя в свою бытность среди греков, он изучил их недостаточно.

Вместо того чтобы спорить, Кир провел ладонью по ноге большущего нехолощеного жеребца, на котором ехал Ксенофонт.

– Хороший коняга, – похвалил он, – статный. Пожалуй, может даже сравниться с моим Пасаком.

Ксенофонт бросил сведущий взгляд на коня царевича и кивнул в знак согласия.

– Твой Пасак на ладонь выше, великий, но в целом да. Мой отец занимался разведением лошадей сорок лет. И с Персией у него, видимо, был оборот на целое состояние.

– Мой самый лучший на свете, – с жаром сказал Кир, потрепав своего скакуна по холке.

Ксенофонт в ответ улыбнулся. Краснота с его лица сошла, и Кир понял, что этих наездников можно отсылать по их обычным делам. Хотя эту беседу не мешало бы продолжить; надо будет за вечерней трапезой упомянуть об этом спартанскому военачальнику.

– Воистину, Ксенофонт, ты афинянин, который мыслит как перс, – сказал он. – А себя я порой вижу персом, мыслящим подобно афинянину.

Ксенофонт с легкой улыбкой взял под уздцы обеих лошадей, не глядя на пристыженного Геспия, который исподлобья поглядывал на собеседников в этом странном разговоре. Ксенофонт все так и терялся в догадках, не стоит ли за этим одновременным зачислением в войско Сократ. Эта мысль спровоцировала следующую фразу:

– Твои слова да передать бы моему другу Сократу, – мечтательно вздохнул Ксенофонт. – Если когда-нибудь выдастся случай, великий, сыщи его в Афинах. Беседа доставит вам обоим удовольствие.

Кир в ответ покачал головой.

– Не думаю, что я в обозримом будущем снова попаду в вашу Элладу. Дела ведут меня на восток, в глубь пустынь.

– С сожалением это слышу. Ты оказал бы нам честь, великий.

С этими словами Ксенофонт вновь опустился на одно колено, только на этот раз с улыбкой. Неожиданно для себя Кир тоже ему поклонился, после чего оба, усмешливо переглянувшись, сели на коней. Ксенофонт повел за собой на длинном поводу вторую лошадь, а посрамленный Геспий был вынужден, вздымая пыль, трусцой семенить сзади.

Кир с угасающей улыбкой смотрел им вслед. Со смерти отца минуло около года. За это время он, царский сын, восстановился на своем поприще главного военачальника, и вроде бы все шло своим чередом, без перемен – хотя на самом деле изменилось все. Он привел на поле брани эллинов, да еще и вышколил их под началом лучших наставников. В общей сложности у него было примерно двенадцать тысяч гоплитов, но этого было недостаточно. Его брат мог выставить на поле шестьсот тысяч человек – Кир знал это лучше, чем кто-либо другой. Ему требовалось больше персидского войска. Всего с двенадцатью тысячами греков такой силы не одолеть! Однако чем больше он вводил в игру персидских сил, чем ближе придвигал их к Сардам, тем явственней становилась опасность. Кое-кто из наемных хилиархов[27] уже прозревал этот подвох. В мире не так уж много врагов, на свержение которых требуется такая сила. А по мере того, как она из месяца в месяц росла, становилось все очевидней, что столь могущественный враг может существовать только один.

27Хилиарх – тысяцкий.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru