Сокол Спарты

Конн Иггульден
Сокол Спарты

Conn Iggulden

THE FALCON OF SPARTA

Copyright © Conn Iggulden, 2018

Перевод с английского Александра Шабрина

Серия «Железный трон. Военный исторический роман»

© Шабрин А.С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Моему сыну Кэмерону,

посетившему Спарту

вместе со мной



В 401 году до н. э. персидский царь владел империей от Эгейского моря до северной Индии.

В его власти находилось полсотни миллионов подданных, и войско его было огромно.

И только Спарта с Афинами, действуя сообща на суше и на море, обращали его вспять.




Пролог

В Вавилоне царил зной, под которым скворцы, разевая клювы, являли наружу темные язычки. За толщей городских стен солнце неистово пылало над теми, кто работал в полях. Шествуя посередине дороги, Царь Царей поблескивал то ли от масла, то ли от пота – от чего именно, его сын сказать затруднялся. Отцова борода, тоже блестящая от позолоты, курчавилась тугими колечками – такая же неразлучная его часть, как запах роз или золотое шитье мантии, колышущейся в такт движениям.

Воздух припахивал жарким камнем и хвоей кипарисов, застывших под выцветшей синевой неба черными наконечниками. Соседние улицы были загодя очищены от своих обитателей – ни старика, ни ребенка, ни даже курицы, которая осмеливалась бы корябать землю на глазах у царевых стражников, оцепивших место прогулки своего могучего властителя. Тишина зиждилась такая, что можно было расслышать тонкий щебет птиц.

Улицу Нингал устилали пальмовые ветви, хрусткие под ногой и еще не утратившие своей зелени. Ни дуновения, ни дурные запахи не прерывали неспешных назиданий отца. Ведь речь шла ни больше ни меньше о самом существовании высочайшего дома, так что ни приближенным, ни соглядатаям не надлежало в это время даже пребывать вблизи. Повеление очистить к рассвету улицу по всей ее длине начальник стражи счел царственной причудой. Правда же состояла в том, что некоторые из слов предназначались не для сторонних ушей. О том, что этих самых ушей при дворе в избытке, царь знал досконально. Слишком уж много сатрапий[1] и царств, больших и малых, было попрано его сандалиями. Девять десятков правителей и наместников всех мастей платили своим доносчикам за наушничанье, и тысяча царедворцев толклась локтями за свое положение при троне. Так что даже обыкновенная прогулка наедине с сыном (удовольствие, доступное любому пастуху) была нынче роскошью под стать рубинам, ценностью наравне с «лучниками» – толстыми, золотыми с изображением Дария, что гуляли по просторам его державы.

При ходьбе отрок-царевич то и дело бросал на своего отца взгляды, полные преданности и немого обожания. Он силился походить на царя в том числе и походкой, но, чтобы не отставать, ему требовалось то и дело прибавлять по полшага, и выходили какие-то несуразные подскоки. Дарий, казалось, этого не замечает, но сын-то знал, что от отца не ускользают никакие мелочи. Секрет долгого правления Дария состоял в его мудрости. Если бы мальчика спросили, он бы с жаром воскликнул, что его отец не ошибается никогда и ни в чем.

В дни, когда вершились суды, Дарий восседал над своими самыми могущественными сатрапами; над военачальниками, чьи рати исчислялись десятками тысяч; над правителями стран дальних, как луна, и изобилующих несметными богатствами. Царь отстраненно слушал, временами поглаживая бороду, и на руках его оставались следы от позолоты. Иногда он рассеянно пробовал от виноградной грозди в золотой чаше, которую держал подле него коленопреклоненный раб. За всей этой мнимой неспешностью Дарий прозревал суть и выносил суждение уже тогда, когда его советники еще лишь спорили и взвешивали доводы. Артаксеркс мечтал уподобиться в этом отцу, а потому слушал и постигал, усердно постигал и прилежно слушал.

Город был тих настолько, насколько это способны обеспечить тысячи стражников, приткнувших клинки к шеям возможных нарушителей. Царевы военачальники понимали, что при любом ослушании венценосный гнев падет на них, а потому отец и сын шли так, словно были единственно живыми в этом мире с его пылью и солнцем, которое, клонясь к закату, привносило облегчение от тягостного дневного зноя.

– Вавилон был некогда сердцем могущественного царства, – молвил Дарий голосом мягким, скорее учителя, чем воина.

Сын поднял голову; глаза его были ярки.

– Но Персия все равно могучее. Ведь правда?

Отец улыбнулся сыновней гордости.

– Разумеется. А как же иначе? Персия в десятки раз превосходит потуги древнего Вавилона. Границы моих владений человеку не обойти за всю свою жизнь – и не то что одну, а даже несколько. Однако, сын мой, царство не досталось мне даром. Когда от рук убийц пал мой отец, тиара перешла моему брату. Он принял ее с еще не просохшими от слез глазами, но не прошло и месяца, как жизнь отняли и у него.

– Но ведь ты отомстил тем, кто его умертвил? – желая нравиться отцу своей почтительностью, спросил Артаксеркс.

Царь Царей остановился и обратил лицо к солнцу, словно пытаясь лучше разглядеть свои воспоминания.

– Да, сын мой, – смежив веки, отозвался он. – Когда в тот день взошло солнце, нас было трое. Трое братьев. А к вечеру я остался один. Я был обагрен кровью, но я стал царем.

В глубоком вздохе Дарий скрипнул шитьем мантии поверх тонких нижних шелков. Его сын в безотчетном подражании тоже выпрямился. Артаксеркс не знал, зачем отец призвал его к себе и отчего даже телохранители из отряда Бессмертных нынче что-то не на виду. По разговорам, его отец не доверял никому, однако сегодня он прохаживался один, наедине со своим первенцем и наследником. От такого доверия четырнадцатилетний Артаксеркс светился гордостью и блаженством.

– Сыновей у правителя должно быть несколько, – продолжал отец. – Смерть приходит неуловимо и внезапно, подобно ветру пустыни. Она может сомкнуть на тебе когти при падении скакуна или от пущенной стрелы. Столь же губительны бывают яд и людское коварство, испорченное мясо или насланная злыми духами лихорадка. В таком мире царь с единственным сыном – это вызов богам, не говоря уже о врагах, коих множество.

Дарий, заложив руки за спину, прибавил шагу, и Артаксеркс был вынужден поторопиться, чтобы не отстать. Когда он поравнялся с отцом, тот повел речь дальше:

– Но когда этот первенец, это твое возлюбленное дитя выживает и входит в возраст, становясь мужчиной, то начинается другая игра. Если он располагает братьями, драгоценными для него в годы отрочества и юности, то со временем они становятся единственными на свете, кто способен его всего лишить.

– Кир? – оторопел от внезапной догадки Артаксеркс. Несмотря на осторожность, на благоговение перед отцом, сама мысль о том, что его младший брат может когда-нибудь обернуться для него врагом, заставила глаза царевича дерзко сверкнуть. – Отец, да разве ж он мне недруг!

Дарий развернулся на месте. Полы его мантии взметнулись, будто крылья жука перед полетом.

– Ты сын мой и мой наследник. Если тебя заберут боги, то царем станет Кир. Такова его… цель. – Царь Царей, грузновато опустившись на одно колено, взял обеими руками ладони своего сына. – Мою тиару будешь носить ты, такова моя воля. Но Кир… Кир – прирожденный воин. Всего тринадцати лет от роду, а на коне уже скачет, как заправский всадник. Ты хоть обращал внимание на то, какими глазами на него смотрят? В одном лишь прошлом месяце его с почетом носили на руках при дворце за то, как он из своего детского лука сбил на лету птицу.

Царь смолк, всем видом своим призывая Артаксеркса к пониманию.

– Сын мой, я люблю вас обоих. Но когда я возлягу на смертный одр, а царство мое будет по мне скорбеть, то в тот последний день я призову в дом Кира, и тебе придется его убить. Если же ты оставишь его в живых, то тогда счеты с тобой, несомненно, сведет он. И умертвит тебя.

В глазах Дария слюдинками блестели слезы. Такие чувства в отце Артаксеркс замечал впервые, и это ввергало его в смятение.

– Отец. Мне кажется, ты все же ошибаешься. Но сказанное тобою я запомню.

Царь, шелестя мантией, поднялся на ноги. Лицо его заметно потемнело не то от усилия, не то от гнева или еще какого-то чувства – сложно сказать.

– Тогда запомни и это, – отрывисто и повелительно рек он. – Если ты хоть слово поведаешь Киру из того, что я изо всех своих сил удерживаю в тайне, то ты тем самым перережешь свое собственное горло. Конечно же, не сегодня и не в нынешнем году, пока вы смеетесь и играете вместе. Он будет клясться тебе в своей верности, и сомнения нет, что слова его будут идти от сердца. Но придет пора, когда ты оступишься или когда он увидит, что царством ему никогда не владеть. Что ему дворцовые утехи: ему нужна будет власть, а не положение вельможи. И вот тогда он придет к тебе, чтобы заполучить трон. И если я к тому дню буду еще жив – а ко мне он явится сразу после, с твоею кровью на руках… – то я обниму его, ибо у меня уже не будет другого сына. Понимаешь ли ты это, Артаксеркс?

– Да, отец, – ответил сын, тоже чувствуя в себе покалыванье гнева. – Но если он мил тебе настолько, то почему б тебе не убить меня здесь, на этой дороге, и не дать Киру сразу же занять престол? Коли уж других сыновей у тебя нет и ты боишься потерять преемственность. – Не ожидая ответа, он горько воскликнул: – Неужто сердце твое настолько хладно? И тебе все равно, кто из нас взойдет на царство?

 

– Будь мне все равно, разве велел бы я очистить полгорода для этой прогулки наедине с тобой? И видишь ли ты здесь Кира? Ты был ребенком, о котором мы молили богов, храбрый мой мальчик. Я не сомневаюсь в твоем уме и мудрости, Артаксеркс. В тебе течет моя кровь, и из тебя получится великий царь.

Дарий, потянувшись, коснулся щеки сына.

– Я видел, сколь сломленным возвратился из Греции мой отец. Царь Ксеркс разбил спартанцев при Фермопилах, но затем его войско потерпело поражение при Платеях. Как за десять лет до этого был разгромлен при Марафоне его отец. Так вот, более этому не бывать! Я принес эту клятву, когда сам стал царем. Своей крови в Греции мы пролили столько, что хватит на тысячу лет. А потому вместо войны мое правление знаменовалось миром, и это принесло нам возделанные нивы и сады, вино и золото, а еще небывалую ученость. То, что сегодня стало повседневным, во всякий другой век сочли бы за колдовство. Ну а при тебе мы продвинемся еще дальше, став величайшей империей из когда-либо известных миру. При тебе. А вот если боги посадят на трон Кира, то я не сомневаюсь, что он затеет новую войну. Слишком уж он похож на моего отца и на отца моего отца.

– Да будет тебе известно, я умею и драться, – уязвленно заметил Артаксеркс. – Я знаю, ты так обо мне не думаешь, но я могу.

Дарий рассмеялся и похлопал сына по плечу. Он любил его и не хотел обижать своим несогласием.

– Как не знать. Хотя драться умеет любой охранник менялы. А ты царевич, Артаксеркс! И сам взойдешь на трон. А потому тебе нужно нечто большее, чем скорая улыбка и спорый меч. Начиная с сегодняшнего дня тебе требуется сила иного рода. Для этого ты уже созрел.

Царь Царей оглядел пустую улицу. В окнах не виднелось ни единого лица.

– Запомни. В тот день, когда ты взойдешь на трон, ты должен будешь от всего этого отрешиться. Ну а пока учись у своих наставников, объезжай скакунов, услаждай себя женщинами, мальчиками и красным вином. Об этом же дне не говори никому. Ты понял меня?

– Понял, отец мой, – изрек Артаксеркс.

Лицо его было таким серьезным, что Дарий невольно улыбнулся.

Он протянул руку и с отеческой простотой взъерошил своему сыну волосы.

– Благословен. Тысячу раз благословен.

Часть 1

1

Гора обнимала город подобно тому, как мать на сгибе руки нянчит младенца. Прежде чем начать взбираться на ступени обширного плато, Кир настоял на том, чтобы отвести своих телохранителей к реке. Сложив кучками свои доспехи, оружие и одежду на берегу, спартанцы гурьбой ринулись в воду, с бойким плеском и выкриками смывая с себя пыль и пот сотен парасангов[2].

С высоты боевого коня царевич улыбчиво смотрел, как его люди плещутся, полоща отросшие волосы и бороды. При переходе на восток эти люди исхудали и сейчас напоминали гончих псов с тугими канатами мышц на потемневшей коже. Тем не менее они не сдались и не проявили слабины, хотя кое за кем из них по дороге тянулся след из пятен крови.

– Повелитель, ты не передумал? – вполголоса спросил Тиссаферн.

Кир поглядел на своего старого друга и наставника. Под Тиссаферном, фыркая, нетерпеливо переступал гнедой жеребец, не менее родовитый, чем иные из персидских царедворцев. В эту минуту один из них кисло наблюдал за спартанцами.

– Мне что, одному туда карабкаться? – с вызовом спросил Кир. – Возвращаться домой как нищий? Ну уж нет! Я, между прочим, сын моего отца и царская особа! А это мои охранники. Лучшие.

Тиссаферн пожевал губами с таким видом, будто у него болел зуб.

Царевичу Киру было уже за двадцать – несмышленышем никак не назовешь. До этого наставник уже ясно выразил свое сомнение, и тем не менее они сейчас стояли на берегу реки Полвар, а рядом в фонтанах брызг, словно кони в воде, купались уроженцы Спарты. Царевич привел старого врага под самые глаза Персии. Эта мысль заставила Тессаферна нахмуриться. Он был знаком с греческими картами ойкумены, на которых великая держава с востока была едва обозначена. И у него не было желания помогать этим чужеземцам приблизиться к Персеполю, а уж тем более к священным царским гробницам по ходу вдоль реки, всего в половине дневного перехода.

– Повелитель, кто-то может счесть это за оскорбление: привести сюда тех самых людей, что стояли против наших предков, препятствовали им на суше и на море. Спартанцы! О дэвы[3], подумать только! Да еще здесь, близ сердца мира! Будь твой отец помоложе и в добром здравии, он бы…

– Мой отец бы меня поздравил, Тиссаферн, – утомленным голосом бросил Кир. – Эти люди всю дорогу бежали рядом с моим конем. Не останавливаясь и не прося об отдыхе. Они мне преданы.

– Преданы они золоту и серебру, – ворчливо заметил наставник.

У царевича на скулах заходили желваки.

– Из имущества им ничего не принадлежит. Оружие, и то переходит им от отцов с дядьями или вручается за доблесть. Так что довольно об этом. Уймись, старый лев.

Тиссаферн в знак смирения склонил голову.

Приободренные омовением, греки выбирались на берег и, пользуясь минуткой, обсыхали под вечерним солнцем. При виде такого множества нагих мужчин зазывно кричали и улюлюкали на том берегу местные прачки. Кое-кто из воинов улыбался и махал им в ответ, но остальные предпочитали просто незатейливый отдых. Смех и легкая болтовня были у этих людей не в чести.

Серчая на своего спутника, Кир неожиданно спешился, с аккуратной неторопливостью снял шлем и панцирь, стянул короткую тунику, развязал сандалии. Совершенно равнодушный к своей наготе, он вошел в воду, попутно кивнув наблюдающему с берега Анаксису, старшему в отряде спартанцев.

Игривость прачек осекалась при виде молодого человека с бородой, завитой на персидский манер; сейчас он снял свой шлем с золотистыми перьями и опустил его на плащ. Имя воина было им неизвестно, но окликать его они не осмеливались. Кир купался неторопливо и обстоятельно – не мылся, а именно омывался; словно совершал некий ритуал, а не просто счищал пот, свой и конский. Спартанцы на берегу почтительно молчали.

В конце концов, царевич вернулся домой, чтобы оплакать отца. Послание достигло Кира две недели назад, и, чтобы поспеть, он гнал своих сопровождающих почти без остановки, не щадя ни себя, ни своих спутников. Лошадей он менял в корчмах при великой Царской Дороге или двигался через сельские угодья по возделанным полям пшеницы и ячменя. Спартанский отряд день за днем бежал рядом с лошадьми – невозмутимо, без всяких признаков усталости. Эти люди были поистине великолепны, и Кир гордился ими так же, как их красными плащами и отношением к ним встречных, когда те узнавали, кто они такие.

Надо сказать, что отношение это было многократно заслуженным.

Здесь, в благостной вечерней прохладе, сердце Кира чутко замерло. Отсюда Персеполь казался погруженным в задумчивую печаль, но не сказать, чтобы скорбную. По улицам не тянулись воинские цепи, отсутствовали траурные полотнища, и не всходили к небу сизые ниточки сандаловых воскурений. Так что до прохода через городские ворота нельзя было точно сказать, жив старый правитель или нет. С этой мыслью Кир оглядел гору, перестроенную отцом, а до него дедом, в величавую равнину, кажущуюся с такого расстояния серовато-зеленой лентой. В высоте, среди выцветшей от зноя небесной лазури, лениво кружили дикие соколы, высматривая в кронах плодовых деревьев жирных голубей. На просторе террасы, именуемой Царской, возвышались дворцы, казармы стражи, а также храмы и здание библиотеки. Покои Дария располагались посреди пышного сада, названного «раем», – там зиждилось сокровенное зеленое сердце империи.

По обоим берегам реки росли кустистые заросли, сплетение корней которых напоминало причудливые скульптуры. На извилистых лозах распустились белые цветы жасмина, наполняя воздух робким, нежным ароматом. Кир, закрыв глаза, стоял по пояс в воде и не мог надышаться.

Он был дома.

Спартанцы быстро промокнули себя накинутыми плащами и расчесали пятерней волосы, прохладные, несмотря на солнце. Освеженный царевич с прежней осмотрительностью оделся. Поверх туники он надел панцирь, а еще пристегнул бронзовые спартанские поножи, безупречно подогнанные под округлости икр и коленей. Этот блесткий металл годился больше для гоплитов[4], чем для всадников, но Киру хотелось таким образом почтить своих людей. Тиссаферну такое низкопоклонство перед чужеземцами было поперек души, и он не мог до этого опуститься.

Если бы юный Кир не возвращался домой к смертному одру отца, его бы, возможно, позабавило то, с каким видом горожане глазели на чужеземцев. Рыночный люд всех мастей, стягиваясь с разных сторон, таращился на них во все глаза, в то время как стражники, нанятые этот люд охранять, взирали на пришлых с плохо скрытой враждебностью. Об этих эллинах в красных плащах было известно даже здесь, в персидской столице, хотя между Персеполем и долиной Эврота[5] пролегали целые страны и морской простор – три месяца пути и, казалось, целая вселенная. Наряду с легендарными плащами спартанцы щеголяли своими не менее известными бронзовыми поножами, закрывающими ноги от лодыжек до колен. Даже сопровождая домой персидского царевича, эти люди шли, готовые к войне.

Перед заходом в реку свои щиты и доспехи они сложили аккуратными неохраняемыми кучками, как будто и представить не могли, что на них кто-то дерзнет посягнуть. Каждый щит на внутренней стороне был помечен именем владельца, а на наружной виднелась всего одна буква – «лямбда» – первая в слове «Лакедемон»[6]. Оружие и доспехи каждого воина были надраены и ухожены не хуже возлюбленной.

Усаживаясь на коня, Кир невольно подумал, знают ли эти зеваки Спарту так, как знает ее он. Для матерей, указывающих своим чадам на иноземных воинов, это были те самые, кто время от времени побивал персидских Бессмертных, созидая себе на этом славу. Эти воины разбили под Марафоном войско Дария Великого. Именно спартанцы вели греческих гоплитов на воинство царя Ксеркса при Фермопилах, Платеях и Микале.

Персия покорила три десятка народов, но обращалась вспять перед Грецией и ее воинами в красных плащах. Те темные дни остались далеко позади, но у воспоминаний долгий век. Кир перевел взгляд на дальние холмы, а его отряд в это время выстроился в шесть ровных рядов, ожидая команды.

В конце концов спартанцы сломили и Афины, взяв под себя всю Грецию.

Что до персидского царевича, то ему они служили потому, что он им платил – а еще потому, что он знал их честь. Серебро и золото, которые он давал им в уплату, все как есть уходили в Спарту на возведение храмов, казарм и ковку оружия. Себе эти люди не оставляли ничего и этим вызывали у Кира восхищение. Он ставил их выше всех прочих – кроме, разумеется, отца и брата.

 

– Ну что, старый лев, пора, – обратился он к Тиссаферну. – Я и без того подзадержался в пути. Тяготиться и стенать бессмысленно, хотя мне до сих пор не верится, что все это произошло на самом деле. Ведь мой отец не по зубам даже смерти, разве нет?

Он вымученно улыбнулся, хотя боль на его лице была отчетлива. В ответ Тиссаферн, ободряя, сжал юноше плечо.

– Я был слугой твоего отца тридцать лет назад, когда ты еще не родился. Тогда в руках у него был весь мир. Но даже у царей земной путь недолог. Смерть приходит ко всем нам, как бы ни витийствовали на этот счет твои друзья-философы, уж я уверен в этом.

– Жаль, что ты не выучил греческий настолько, чтобы их понимать.

Тиссаферн презрительно скривился.

– К чему он мне, этот язык пастухов? Пускай варвары изъясняются на своем языке, а я перс.

Все это он говорил в пределах слышимости спартанцев, хотя те не подавали виду. Кир взглянул на их командира, которого звали Анаксис. Свободно владея обоими языками, он ничего не упускал, однако давно перестал обращать внимание на словеса этого персидского ветрогона. В тот момент, когда их глаза с царевичем встретились, Анаксис чуть заметно подмигнул. Заметив, что Кир посветлел лицом, Тиссаферн бдительно повернулся на хребтине своей лошади, пытаясь понять, что вызвало эту перемену настроения и кто посмел насмехаться над его достоинством. Но его взгляду предстал единственно строй готовых к выходу спартанцев, и бывшему цареву слуге осталось лишь что-то пробурчать насчет «неотесанных селян» и «клятых иноземцев».

При долгих переходах спартанцы носили свои щиты на спине. Но сейчас отряду ничего не угрожало, и Кир распорядился идти парадным строем. При проходе через один из трех главных городов Персидского царства им полагалось нести деревянные, отороченные бронзой диски щитов на левой руке, а в правой длинные копья. У бедра каждого воина находился короткий меч, а ближе к пояснице висел грозный копис. Эти тяжелые изогнутые клинки наводили на врага страх и назывались «нечестным» оружием (сетования, вызывавшие у спартанцев смех).

Бронзовые шлемы скрывали их бороды и волосы длиною до плеч. Заодно они скрывали усталость и любую слабость, придавая людям вид бесстрастных статуй. То, что лицо находилось в затенении, как раз и действовало на восприятие, заставляя держать перед этим воинством страх. Репутация подразумевала и нечто большее: оружие и щиты отцов и дедов – верный знак прочности и преемственности боевых традиций.

Когда река осталась позади, Кир и Тиссаферн повели коней неторопливым шагом. Толпа впереди раздавалась, освобождая место под проход. Между горожанами и шагающим отрядом воцарилась нелегкая тишина.

– Я все же думаю, повелитель, что тебе следовало оставить своих наймитов за воротами, – пробурчал Тиссаферн. – Что скажет твой брат, когда увидит, что ты своим соплеменникам предпочел греков?

– Я сын царя и командую воинством моего отца. Если мой брат что-то и скажет, так лишь то, что мое достоинство делает нашему дому честь. Лучше спартанцев в мире нет никого. Кто еще мог поспевать за нами все эти недели? Ты видишь здесь Бессмертных? Или моих слуг? Один из рабов, пытаясь держаться со мной, умер в дороге. Остальные отстали. Нет, эти люди заслужили свое место подле меня.

Тиссаферн склонил голову как бы в знак согласия, хотя внутри его разбирала злоба. Царский отпрыск воспринимал этих спартанцев как людей, а не как бешеных псов. Даже не поворачивая головы, персидский военачальник знал, что кое-кто из них за ним втихомолку наблюдает. Идя строем, они не доверяют никому, кто находится рядом с их хозяином, и готовы в любой момент оскаленно наброситься, подобно собачьей своре. Ну да ладно, осталось уже недолго. Двое всадников тронулись впереди спартанцев вверх по склону к громадным ступеням, что вели наверх, к террасе царя Персии.

* * *

Широченные ступени были прорублены неглубоко, чтобы царь, возвращаясь с охоты, мог въезжать по ним верхом. Кир и Тиссаферн повели коней вперед, а спартанцы, позвякивая оружием и доспехами, последовали сзади. На приближении к узким воротам внешней стены Кир буквально ощутил на себе взгляды отцовых Бессмертных. На сооружение царской террасы отец не поскупился: сокровища из казны текли рекой и на прорубание горного склона, и на всю ту роскошь, что находилась внутри. Помимо сада империи это была еще и крепость с постоянной охраной в две тысячи человек.

Последняя ступень заканчивалась возле самых ворот, так что врагу на сбор перед приступом не оставалось места. Свет наверху переменился: солнце над головой заслонили стражники, глядя сверху на всадников, а еще пристальней разглядывая отряд спартанцев, грозно и обильно посверкивающий на ступенях оружием. Кир со спокойным лицом поглядел вверх на стены, озаренные золотистым светом предзакатного солнца.

– Я Кир, сын царя Дария, брат царевича Артаксеркса, начальник персидского войска! Именем моего отца откройте ворота, чтобы я мог видеть его!

Под стеной Кир задержался несколько дольше, чем ожидал. Он уже начинал рдеть гневливым румянцем, когда под гром решеток и цепей ворота разомкнулись, открывая взгляду длинный двор. Кир сглотнул, стараясь не выказывать страх – этому он научился не хуже спартанцев.

Кони Кира и Тиссаферна, глухо стуча копытами, въехали на залитый солнцем двор.

День плавно переходил в вечер, и свет стал заметно мягче. Вот наконец-то и дом – можно вроде как расслабиться и оглядеться, приготовиться к встрече с отцом. Как его встретит старик, Кир толком не знал; не знал, как и он сам отреагирует на великого царя. Над всем довлело чувство неопределенности, нахлынувшее с новой силой перед лицом утраты. Если срок настал, то удержать отца не удастся никакой силой оружия. Холодная дрожь пронизывала Кира именно от этой беспомощности, а не от открытого стрелам и дротикам пространства двора.

Защиту крепости обеспечивала не только стража на наружных стенах, но и своеобразные горловины-ловушки, предназначенные для пленения нападающих. Если врагу каким-то образом удалось бы одолеть ступени лестницы и взломать ворота, он попал бы в один из двух обособленных друг от друга дворов крепости. И вражеские силы не смогли бы соединиться до тех пор, пока не проберутся через два длинных и узких открытых небу каменных коридора.

Кир и Тиссаферн не колеблясь проскакали в конец одной из этих горловин. За ними, не нарушая строя, проследовали шесть колонн спартанцев по полсотни человек в каждой. Уткнув древки копий в пыльную землю, они остановились перед вторыми, еще более массивными воротами.

Наружные ворота за их спинами, грохнув, заперлись на балку засова. Многие в отряде нахмурились, увидев, что их держат в месте, чересчур тесном для маневра. Вдоль всего двора на высоте в два человеческих роста тянулись каменные карнизы. Назначение их было неясно, и предводитель спартанцев Анаксис крепче сжал копье. Воины чувствовали на себе недобрые взгляды дворцовых стражников, более привычных не к бою, а к надраиванию своих панцирей.

Впереди строя Кир с Тиссаферном переглянулись и спешились. Анаксис наблюдал. Вытягивать шею и высматривать, кто там вышел навстречу, было бесполезно: обзор загораживали конские крупы. Не было слышно и разговора. Это Анаксису не нравилось. Его долгом было защищать царевича, ну и этого немолодого вояку. Хотя приказа или предупреждения об угрозе тоже не было. Понятное дело, отряд находился в цитадели давнего врага, но Анаксис обеспечивал охрану лично Киру – человеку, к которому он проникся уважением за его честность и прямодушие. Его можно было даже назвать «хорошим», если такое слово применимо к персам. Этот юноша не выказывал ни страха, ни чего-либо еще, помимо объяснимого волнения за отца… Что же это за каменные полки вроде ступенчатых сидений Афинского амфитеатра? Лучники-персы вполне сносные, и в этом замкнутом месте им лучше не попадаться.

Ни одна из этих мыслей не отразилась на лице Анаксиса, скрытом тенью шлема. Пока Кир и Тиссаферн тихо переговаривались с кем-то впереди, Анаксис стоял, словно бронзовая статуя. Наконец одна из лошадей сдвинулась, и он смог увидеть царевича.

К спартанцам, стоящим у него за спиной, Кир повернулся с сосредоточенно-хмурым лицом.

– Мой брат распорядился, чтобы в царские сады я вошел без охраны, – сообщил он и, казалось, хотел продолжить, но вместо этого лишь качнул головой. Вряд ли это был какой-то знак, но сердце у Анаксиса тревожно замерло.

– Твой брат не против, если с тобой пойду я? – спросил Анаксис.

Кир в ответ улыбнулся.

– Друг мой, если там затеяна измена, преимущество в одного человека уже неважно.

– Там, где я, важно всё, – серьезным голосом сказал Анаксис.

– Это правда, но я должен довериться чести моего брата. Он наследник трона, и я не давал ему повода во мне усомниться.

– Мы будем ждать тебя здесь, пока ты не вернешься, – произнес Анаксис и опустился на одно колено. Эти слова он произнес как клятву, и Кир почтительно склонил голову, после чего помог верному спартанцу встать на ноги.

– Благодарю. Твоя служба для меня честь.

Обернувшись, Кир увидел, как на него с осуждающей усмешкой смотрит Тиссаферн. Военачальник указывал в сторону ворот, ведущих в глубь царской террасы. За этим длинным двором начинались первые сады, растущие на щедрой почве, принесенной с равнин; за садами ухаживала тысяча рабов. Там возвышались деревья, давая пестрым от света аллеям благодатную тень. В ветвях, гоняясь за птицами, сигали крохотные обезьянки, а воздух был густ от сочного запаха зелени и жасмина, приправленного терпковатым ароматом древесных смол.

Навстречу Киру вышагнул мальчик-слуга, чтобы препроводить гостя, – непонятно, посланный из почета или в насмешку. Кир его проигнорировал.

Артаксеркс сейчас наверняка сидел у ложа отца. Высылать провожатым царской особе какого-то недоростка – попахивает, можно сказать, унижением. Ну да ладно.

Тиссаферн на ходу словно сбрасывал с себя заботы и тяготы их долгого пути. Он шел, глубоко вдыхая знакомые ароматы, и, кажется, стал как будто чуть выше ростом, расправив плечи и приняв вельможную осанку. Кира он знал всю его жизнь, на протяжении которой был ему наставником и просто другом. Хотя их воззрения во многом различались. Кир относился к людям с любовью, иного слова и не подыскать. Друзья были его страстью, и он собирал их так, как иные склонны собирать монеты. В сравнении с царевичем Тиссаферн едва скрывал свою неприязнь к толпам и потным солдатам.

Без малого час они петляли по извилистым дорожкам, в хитросплетении которых посторонний уже бы десяток раз заблудился. Но Кир знал их все с детства и поэтому за слугой шагал машинально, с рассеянным равнодушием. Покои отца находились на дальней стороне террасы в окружении пальм и под доглядом рабов. Сейчас казалось, что вся эта гора словно ждет его последнего вздоха. Внезапно Киру перехватило горло: до него донеслись завывания отцовых женщин.

1Административная единица державы Ахеменидов, династии, к которой принадлежали названные здесь персидские шахиншахи («цари царей»); глава сатрапии – сатрап.
2См. раздел «Историческая справка». В дальнейшем комментарии к тексту романа посвящены тем вещам, которые не осветил там автор.
3Злые духи в персидской и в ряде других мифологий.
4Тяжелые пешие воины, основа греческого пехотного строя – фаланги.
5Река в Спарте, главном поселении полиса Лакедемон.
6Основное в Древней Греции название полиса, сегодня более известного как Спарта.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru