Записки ружейного охотника Оренбургской губернии. С. А-ва.

Иван Тургенев
Записки ружейного охотника Оренбургской губернии. С. А-ва.

 
Подойдите, сэр… Вот то место. Остановитесь. Как страшно!
Как кружится голова! так низко ронять свои взоры…
Галки и вороны, которые вьются там в воздухе на средине расстояния[9],
Кажутся едва ли так велики, как мухи. На полпути вниз
Висит человек, собирающий морские травы… ужасное ремесло!
Он мне кажется не больше своей головы.
Рыбаки, которые ходят по прибережью,
Точно мыши; а тот высокий корабль на якоре
Уменьшился до размера своей лодки; его лодка – плавающая точка,
Как бы слишком малая для зрения… Шумный прибой,
Который кипит и ропщет на бесчисленных каменьях, —
Здесь его не слышно… слишком высоко. Я больше глядеть не стану.{35}
 

Всего две-три черты; поэт не желает ни сказать что-нибудь необыкновенное, ни найти в картине, которая является его глазам, особенных не подмеченных еще черт; с верным инстинктом гения придерживается он одного главного ощущения – ощущения высоты, с которой глядит Эдгар, и уменьшения всех предметов, – и между тем, возможно ли еще что-нибудь прибавить? Древние греки так же просто взирали на природу: можно бы привести множество доказательств тому… Впрочем, они имели перед нами преимущество великое: в их счастливых устах поэзия впервые заговорила звучным и сладким языком о человеке и природе. (Признаюсь, я не умею сочувствовать литературам, предшествовавшим греческой.) Оттого ничего не может сравниться с бессмертной молодостью, с свежестью и силой первых впечатлений, которыми веет нам от песней Гомера. Я сейчас упомянул о Пушкине: отношения этого, по духу своему действительно древнего, поэта[10] к природе так же просты, естественны, как у древних, и, при всей смелости поэтических образов, совершенно здравы. Кто не знает его «Тучи»? Не откажу себе в удовольствии выписать всё это стихотворение:

 
Последняя туча рассеянной бури!
Одна ты несешься по ясной лазури,
Одна ты наводишь унылую тень,
Одна ты печалишь ликующий день.
Ты небо недавно кругом облегала,
И молния грозно тебя обвивала,
И ты издавала таинственный гром
И алчную землю поила дождем.
Довольно, сокройся! Пора миновалась,
Земля освежилась, и буря промчалась.
И ветер, лаская листочки древес,
Тебя с успокоенных гонит небес.
 

Удивительно!.. Словом, описывая явления природы, дело не в том, чтобы сказать всё, что может прийти вам в голову: говорите то, что должно прийти каждому в голову, – но так, чтобы ваше изображение было равносильно тому, что вы изображаете, и ни вам, ни нам, слушателям, не останется больше ничего желать.

Но наше удивленное сочувствие к таким образам, к таким звукам не должно сделать нас несправедливыми к тем полуженским поэтическим личностям, о которых я упоминал выше, и счастливые, вкрадчивые стихи Тютчева или Фета найдут отголосок в нашем сердце.{36} Я хотел только сказать, что г. А – в пошел не по их дороге, и, повторяю, его манера как нельзя более идет к добродушно-умному, ясному и мужественному тону всей книги.

Письмо мое вышло довольно длинно, а между тем сколько мне бы хотелось еще сказать вам: сообщить собственные наблюдения, поговорить о так называемых охотничьих «удачах и неудачах», об охотничьих суеверьях, преданиях и поверьях. Но я боюсь утомить и ваше внимание и внимание читателя. Отложу всё это до другого письма,{37} которое вы получите вскоре. Ограничусь теперь желанием, чтобы охота, эта забава, которая сближает нас с природой, приучает нас к терпению, а иногда и к хладнокровию перед опасностью, придает телу нашему здоровье и силу, а духу – бодрость и свежесть, – эта забава, которой тешились и наши прадеды на берегах широких русских рек, и герой народных баллад, стрелок Робин-Гуд, в веселых, зеленых дубовых рощах Старой Англии, и много добрых людей на всем земном шаре, долго бы еще процветала в нашей родине! Волшебный рог Оберона не перестанет звучать для «имеющих ухо», и Вебер не последний великий музыкант, которого вдохновит поэзия охоты!{38} Я сейчас сказал, что охота сближает нас с природой: один охотник видит ее во всякое время дня и ночи, во всех ее красотах, во всех ее ужасах. Скажем искреннее спасибо г. А – ву за его книгу и пожелаем, чтоб другие пошли по его следам и рассказали нам все те многоразличные роды охоты, до которых он не коснулся. Кончаю словами «Урядника» Алексея Михайловича: «Паче же почитайте сию книгу, красныя и славныя охоты, прилежные и премудрые охотники, да многие вещи добрые и разумные узрите и разумеете. Аще с разумом прочтете, найдете всякого утешного добра…» и еще: «Будете охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою, зело потешно и угодно и весело, да не одолеют вас кручины и печали всякие».{39}

9…that wing the midway air… Непереводимо.
35Подойдите, сэр ~ глядеть не стану. – Отрывок из действия IV (сц. 6-я) трагедии Шекспира «Король Лир», по-видимому, в собственном переводе.
10Пушкин заслуживает название древнего по духу поэта гораздо более, чем элегантный полуфранцуз, впрочем даровитый, Андрей Шенье; но по этому поводу можно бы написать целую статью. Подобная статья была бы своевременна теперь, когда развелось такое множество подражателей Андрея Шенье и древних, – подражателей, старающихся выдать тщедушную бедность своего вымысла за строгое чувство меры, присущее греческой фантазии, трусливое любезничанье своего бессилия – за спокойную грацию античной силы.42. Пушкин заслуживает название древнего ~ за спокойную грацию античной силы. – О замысле такого рода статьи известно также из письма к Н. А. Некрасову и И. И. Панаеву от 18 и 23 ноября (30 ноября и 5 декабря) 1852 г., в котором Тургенев сообщал: «…сверх того, я для вас готовлю две статьи: „О Андрее Шенье и подражателях древним“ и „O Мерке“…» Статьи эти, однако, написаны не были. Тургенев имеет в виду, что, начиная с 1840-х годов, в русской литературе было много попыток возрождения «антологического» жанра (А. Н. Майков, Н. Ф. Щербина и др.). Когда в 1850-х годах в русской критике образовалась группа сторонников «искусства для искусства», она стремилась поднять на щит именно этих поэтов. Отрицательный отзыв Тургенева о Щербине (в связи с его антологическими произведениями) см. в письме к Некрасову от 28 октября (9 ноября) 1852 г.
42Пушкин заслуживает название древнего ~ за спокойную грацию античной силы. – О замысле такого рода статьи известно также из письма к Н. А. Некрасову и И. И. Панаеву от 18 и 23 ноября (30 ноября и 5 декабря) 1852 г., в котором Тургенев сообщал: «…сверх того, я для вас готовлю две статьи: „О Андрее Шенье и подражателях древним“ и „O Мерке“…» Статьи эти, однако, написаны не были. Тургенев имеет в виду, что, начиная с 1840-х годов, в русской литературе было много попыток возрождения «антологического» жанра (А. Н. Майков, Н. Ф. Щербина и др.). Когда в 1850-х годах в русской критике образовалась группа сторонников «искусства для искусства», она стремилась поднять на щит именно этих поэтов. Отрицательный отзыв Тургенева о Щербине (в связи с его антологическими произведениями) см. в письме к Некрасову от 28 октября (9 ноября) 1852 г.
36…счастливые, вкрадчивые стихи ~ Тютчева или Фета найдут отголосок в нашем сердце. – Об отношении Тургенева к творчеству Тютчева и Фета см. в статье «Несколько слов о поэзии Тютчева» и примечаниях к ней (наст, том, с. 524–528).
37…до другого письма… – Этого «письма», т. е. второй статьи о книге Аксакова, Тургенев не написал. См. о том же в письме к Некрасову от 16(28) декабря 1852 г.
38…которого вдохновит поэзия охоты! – Имеется в виду опера Вебера «Оберон» (1826), написанная на сюжет одноименной поэмы-сказки Виланда.
39«Паче же почитайте сию книгу ~ кручины и печали всякие». – Цитата из «Древней российской вивлиофики…», изданной Н. Новиковым. Изд. 2-е. М., 1788. Ч. III, с. 431, 432.
Рейтинг@Mail.ru