Ангел поневоле

Ирина Якубова
Ангел поневоле

Слоняясь по улицам уже более двух месяцев в поисках пропитания, Алина не знала, чем занять свой мозг. Даже стихи начала сочинять о своей несчастливой доле. Однажды она сидела в тёплом здании вокзала в зале ожидания (в очередное дежурство доброго милиционера, который не выгонял бездомных в холода) и не спускала глаз со столика закусочной, за которым трапезничала семья из трёх человек. Буквально из ниоткуда родился такой стих:

Растаяли как дым мечты о браке,

О крепкой и большой семье счастливой.

И вот, бреду одна в осеннем мраке,

Роняя слёзы горечи тоскливо.

Тебя стараясь окружить заботой,

Себя я потеряла незаметно.

Оставила друзей, дела, работу

Чтоб быть твоей всецело, беззаветно!

Но преданность моя щенячья вскоре

Тебе наскучила. Ты охладел и предал.

Пусть не было измен, но были ссоры.

На встречу мне ни шага ты не сделал.

Молчал, когда свекровь меня терзала

Упрёками беспочвенными нудно,

В упор не замечал, как я рыдала

В подушку от обиды беспробудно.

Была женой. Стать мамой собиралась.

И море планов строила когда-то…

Мы развелись. Лишь боль потерь осталась.

Скажи, мой бывший, в чём я виновата?!

Вопрос в прохладном воздухе повиснет,

И усмехнётся надо мной ноябрь-старец.

Страдая жить не вижу больше смысла,

Окончен бал, последний белый танец.

Глава третья

В середине ноября 1981-го начались метели. Алина выходила из подвала один раз в день чтоб найти еду и выпивку (что вменялось ей в обязанность). В переходе метро Алина стояла на морозе около двух часов с протянутой рукой. Денег давали мало, но чтоб не умереть с голоду – хватало. Алина сильно исхудала и постоянно кашляла. Вещи, которые были на ней, частично продырявились и почернели от грязи. Волосы она не мыла месяц, и голова жутко чесалась. Вчера она даже с горя и от отчаяния впервые хлебнула спирту из общей алюминиевой чашки со своими теперь уже друзьями подвальными. Сегодня, стоя в переходе и низко опустив голову в парике, прося милостыню, девушка обратила внимание на свои пальцы: они были отёчными и красными, покрытые цыпками. Ногти были все обломаны, слоились. Они стали сине-чёрными не то от въевшейся грязи, не то от грибка. Пальцы не шевелились, задеревенели от мороза. Уходя с перехода к вечеру, Алина случайно заглянула в витрину магазина и увидела в отражении своё лицо: оно было реально старушечье. Морщинистое, одутловатое, землистого цвета. И тут её повело… Голова закружилась, в глазах всё завертелось, и сознание покинуло её измученное тело. Но не навсегда.

Вернулось оно поздним вечером, когда чьи-то руки в резиновых перчатках хлопали её по щекам. Она ощутила, что лежит на кровати под одеялом. Первым делом в нос ударил ядовитый запах, исходивший от её мокрых волос. "Надо же, волосы кто-то помыл. Какой-то гадостью", – первое, что подумала Алина. Открыв глаза, она увидела склонившиеся над собой лица. Это были врач, медсестра и санитарка. Точно. Она в больнице. В коридоре лежит, на кушетке. Она раздета и, как минимум, умыта. Поодаль, метрах в трёх на стульях (это она заметила чуть позже) сидели женщины-больные и, вытаращив глаза, смотрели в её сторону.

– Эй, женщина, просыпаемся, – скомандовал врач, мужчина лет пятидесяти. – Имя и фамилию назови свои. Документы есть?

– Есть паспорт…

– Где? Кто-нибудь может привезти? Вещи твои на обработку отдали, там его не было.

– Он в подвале. Никто не может, – пролепетала Алина.

– Уф, ладно. Спи пока, завтра поговорим, – сказал врач.

Он велел сестре поставить Алине капельницу с глюкозой и поставить стакан воды на тумбочку.

– Где я?

– В больнице на Пушкинской. Первая Городская, – пояснила санитарка, девчонка лет двадцати. – В гинекологии.

– Почему в гинекологии?

– Потому что ты беременная.

– А… – проговорила Алина, не особо вникая в услышанное. Сейчас главное, что ей разрешили поспать. Здесь, в тепле и на мягкой коечке. Пусть она голая, в коридоре, и все глазеют на неё. Плевать. Она вырубилась моментально, едва ощутив укол иголкой в вену на правой руке.

Проснувшись утром, Алина первым делом, не обращая внимания на снующих мимо её лежбища врачей и пациентов, принялась жадно есть хлеб, булку и яблоко, кем-то оставленные на её тумбочке. После трапезы она облачилась в полосатый больничный халат, висевший в изголовье кушетки не вылезая, естественно, из-под одеяла. Встала и пошла в ординаторскую, провожаемая несколькими парами глаз женщин, соседок по отделению.

– Здравствуйте, – сказала она войдя внутрь, – Я вчера поступила, в коридоре лежу.

За рабочими столами сидели врачи, трое женщин и двое мужчин в белых халатах. Все уставились на неё, а один из них, тот, что будил её вчера пощёчинами, произнёс как-то с издёвкой:

– А, проснулась? Ну входи. И как же ты, милая барышня, до жизни такой докатилась? Ох уж мне эти бездомные… Спасибо, что люди добрые "скорую" вовремя вызвали, а то бы не спасли.

– Вы меня спасли, чтоб нравоучать и издеваться? – ответила Алина.

Услышав такое, все доктора уставились на неё внимательно.

– Смотри-ка, какие мы гордые! – продолжал тот врач. – Как зовут Вас, барышня? Я при поступлении Вас осмотрел – алкоголизмом не страдаете, вроде бы. Что же Вас заставило пойти бродяжничать?

Алина заметила, как доктор внезапно перешёл на "Вы", и это придало ей уверенности. Она ответила:

– Меня зовут Неверова Алина Дмитриевна. Мне двадцать пять. Я лишилась дома в деревне. Из-за пожара. Мои родственники все за границей. Мне некуда было деться. Вот и пришлось…

– А что же Вы не с ними за границей?

– Связь утеряна… Так получилась. Я долго в городе жила, потом с мужем развелась, он квартиру продал и уехал на Украину.

– Ладно, не моё это дело. Сейчас пойдём в смотровой кабинет, возьмите простынку с кровати и подходите к тридцать второму кабинету.

Алина вошла в кабинет, в течение десяти минут её осматривали два гинеколога: этот, принявший её вечером врач и женщина, зав отделением. Наконец, она услышала свой диагноз: беременность одиннадцать недель.

– Душечка, обратился к ней врач, – не знаю, будет ли радостной для тебя новость, но ты беременна, на третьем месяце.

Алина закрыла глаза руками и тихо заплакала. Врач-женщина подошла к ней и, видимо, хотела сказать что-то ободряющее, но у неё не очень-то получилась:

– Не плачьте, Алина. Аборт можно делать до двенадцати недель. Сейчас нельзя, Вы ослаблены, могут быть осложнения. Полечим Вас недельку и сделаем.

От этих слов девушке стало ещё горше и она зарыдала навзрыд:

– Я так хотела ребёнка-а-а, а муж не хоте-е-ел… Теперь мне идти некуда.

– Ничего, всё образуется. Забудешь, как страшный сон. Не ты первая, не ты последняя. Я бы не советовал рожать никому в твоём положении, – заключил врач.

Алина вышла из смотрового кабинета, шатаясь дошла до своей кушетки и легла под одеяло с головой. Боже, какая злая у неё судьба! Она вспомнила, что тогда, в августе, после первой обнадёживающей встречи с Александром Матвеевичем, когда она парила в небесах от счастья, будучи уверенной, что скоро станет обладательницей заветной трёшки, она провела бурную ночку с Володей. Они тогда ещё отметили событие бутылочкой ликёра, которую распили вместе со свекровью, которую она на радостях даже один раз назвала мамой. Потом, бродя по улицам, Алина и не замечала, что в организме что-то не так. Да, тошнило слегка, но это понятно от чего: от несвежей и нечистой еды. Любого затошнит, если есть отходы. Насчёт других физиологических явлений тоже всё было понятно Алине: нет женских "праздников", и хорошо: меньше неудобств. А не было их от сильного стресса, от потери веса, голодания… Так это расценивала Алина. Теперь всё встало на свои места. Мечта о долгожданной беременности осуществилась слишком поздно: теперь ей не нужен ребёнок, а ему не нужна такая мать. Если и родит, всё равно его заберут в дом малютки. Но как же не хочется на аборт!

Через час к девушке подошла санитарка и сказала, что её переводят в палату. Видно, врачи пожалели несчастную и решили, пусть поживёт в нормальных условиях хоть немного.

В палате было светло и тепло. Алина здесь была одна, от пола и тумбочек пахло хлоркой. Видимо, недавно выписали пациенток и обработали мебель и полы дезинфицирующим средством. Принесли её одежду, чистую, но заношенную до дыр. Надевать её не хотелось, и Алина предпочла остаться в больничном халате. Молчаливая медсестра положила на тумбочку горсть таблеток и пояснила как их принимать. Потом уколола укол и поставила внутривенную систему. Лёжа под капельницей Алина впервые задумалась о суициде. "Как прекрасно было бы умереть", – решила вдруг она. Да! Сейчас это – самое то! Разом избавиться от всех проблем. У Алины дико болела душа. Вдумываться в то, что внутри неё развивается новая жизнь, что у её ребёнка, как объяснили врачи, уже бьётся сердце и шевелятся ручки с ножками, её не хотелось. Было страшно от осознания того, что это существо скоро умрёт. Её выпотрошат, как свежую рыбу. Поэтому, правильнее будет умереть им вместе. Но как? Самое лучшее, это сброситься с высоты. Убежать из больницы, найти любой дом повыше и выпрыгнуть из подъездного окна. С десятого этажа, к примеру.

Итак, способ самоубийства был придуман. Она не сдрейфит. Она сделает это. Боли Алина не боялась, по крайней мере физической. Боль души гораздо сильнее, она невыносима. За последние два часа Алина уже раз сто проиграла в уме всё действо. Вот она поднимается на верхний этаж какого-нибудь дома, отворяет окно подъезда, вылезает на карниз и … Прыг! Секунда страха, секунда боли. И всё кончено.

А что дальше-то? Ничего не будет? Пустота? Её окровавленное тело закопают по скорому на безымянном кладбище для бродяг, на могилке поставят табличку с номером. И вот её нет. Алина призадумалась. Ну да, тело схоронят, а душа? Есть ли у неё она, и что она из себя представляет? Ответа не было. Алина так глубоко погрузилась в размышления, что даже не заметила, как наступил полдень, и позвали на обед. Есть хотелось сильно, но в столовую Алина не пошла, рассудив, что человеку, собравшемуся на тот свет, это не обязательно. Однако же, санитарка принесла ей тарелку с супчиком, компот и яйцо вкрутую прямо в палату. Запах от горохового супа ударил в ноздри, и девушка не смогла сопротивляться. Душа – душою, а желудок свою песню поёт. Алина поела, и от обеда ей потеплело. Почему-то как раз на душе.

 

Думать на эту тему оказалось интересно. И почему она раньше не пыталась узнать ничего о своём устройстве? Вот есть её тело: кости, кожа, органы… А есть мысли, эмоции, мечты, характер. Это ведь не составляющие тела. Тогда душа ли это? Нет, не может это быть душою. Ведь вроде бы душа должна быть вечной, цельной. Что ж, после смерти тела, весь этот набор качеств будет существовать сам по себе, в воздухе витать? Без формы, неорганизованно? И кому потом её особый характер, тем более мысли и эмоции, противоречивые под час, нужны? Без точки приложения, без тела? Куда они деваются после смерти человека? Они же нематериальны, поэтому умереть не могут. Наверное, рассеются они, как дым. Тогда что же останется? Душа, или дух? Тогда это что-то большее, чем просто мысли и эмоции. Но что? Да и почему, собственно, она думает, что непременно что-то должно остаться?

Алина пожалела, что ей не у кого об этом спросить. Наверное, надо было в церковь хоть раз сходить. Но в какую? В городе была одна церковь, но вряд ли она работала. Старинная церковь стала просто памятником архитектуры после прихода Советской Власти, году в 1918-м. Может раньше. В соседней деревне была церквушка, но Алинины родители считали религию ересью. И Алину учили с детства, что бога нет. Что есть только земная жизнь, её законы, есть труд, есть Родина, родители, которых надо чтить. Это мировоззрение девушка и впитала. Как многие в СССР. А теперь вот, оказавшись на краю пропасти, Алина, или её бедная душа, не знала, что её ждёт. После смерти. А вдруг, всё не так? Вдруг, её там встретят ангелы и отведут в рай. Конечно же! Она настрадалась на Земле, и после смерти она заслуживает покоя и благости. В это так хотелось верить! Но не получалось. Корни воинствующего атеизма проросли Алинино нутро насквозь за долгие годы. К ней снова вернулась тоска, и она отбросила эти бесплотные мечты. Завтра она незаметно уйдёт отсюда. Хотя зачем ждать? Сегодня ночью. Решено.

Алина не заметила как задремала. Проснулась она через три часа, когда за окнами уже стемнело. Разбудил её грохот железной каталки, которую две санитарки не слишком аккуратно вкатили в палату. Кряхтя, на раз-два-три перекинули полусонную пациентку на соседнюю с Алиной кровать и удалились, даже не накрыв женщину одеялом. Алина встала и сделала это сама. Ради интереса заглянула в лицо женщине, оно было неподвижным, лишь глазные яблоки заметно двигались под сомкнутыми веками. Пациентка часто дышала. Алина поняла, что её соседка ещё под наркозом, скорее всего ей только что сделали операцию или аборт. Алина приоткрыла окно. Палату наполнил свежий осенний воздух, и вскоре женщина открыла глаза, придя в себя. Едва это произошло, она заплакала. Отвернулась лицом к стене, даже не обратив внимания на Алину Неверову, и долго ещё тихо плакала и шмыгала носом, изредка вытирая слёзы казённым полотенцем. Потом она всё же успокоилась и легла на спину. Теперь она стала глядеть не моргая в одну точку на потолке, лицо её было красным и опухшим от слёз. Весь вид этой женщины был настолько страдальческим, что Алина подумала: " Неужели есть кто-то несчастнее меня? Что же могло у неё случиться, раз так убивается?"

В эту ночь Алина Неверова не стала убегать из больницы, так как ей было ужасно жалко женщину-соседку, и она хотела как-то помочь: стакан воды подать, помочь подняться с кровати, да и просто утешить. Оказалось, ей действительно сделали операцию, так как днём в палату заходила медсестра и делала женщине перевязку. Тогда Алина увидела большой некрасивый рубец на её животе с множеством торчащих ниточек-швов. Алина и на следующую ночь не сбежала, так как теперь ей стало интересно, что же произошло с её соседкой по палате. Через три дня женщина начала потихоньку ходить и более или менее нормально есть. Тогда они с Алиной и познакомились.

Её звали Ксения. Поздним осенним вечером за чашечкой чая в палате гинекологического отделения Алина впервые кому-то поведала свою печальную историю. Ксения была неразговорчива, она не улыбалась. Не то от слабости, не то от горя. Она часто пила обезболивающее, так как беспокоила послеоперационная рана. Тем не менее она внимательно выслушала Алину, которая так прониклась к ней.

– … А теперь мне хотят сделать аборт, и отпустить на все четыре стороны. Это для того, чтоб я не родила БОМЖонка, – закончила Алина свой рассказ. И прибавила: – Но этому не бывать! Не дам я им себя распотрошить.

– Ты оставишь ребёнка? – молвила Ксюша еле слышно.

Алина вздохнула, поставила чашку на тумбочку и залезла под одеяло.

– Давай спать, – ответила она. – Моя жизнь кончена. И его, ребёнка, тоже.

– Ты что надумала? – заволновалась Ксения.

– Жить не хочу, понимаешь?

Минуту женщины молчали. Вдруг Ксения резко встала, охнув и схватившись за живот. Она пересела на Алинину кровать и взяла её за руку. Она заговорила быстро и сбивчиво, чувствовалось, что едва сдерживает слёзы:

– Алиночка, миленькая! Не делай этого, прошу! Не убивай ребёночка. У тебя вся жизнь впереди! Это же дар божий!

Глаза у Алины тоже увлажнились. И она ответила, высвободив руку:

– Впереди? Ты не знаешь, что говоришь. У меня ничего нет…

– Роди для меня ребёночка, а? Мне он нужен, как воздух! Умоляю!

Алина удивилась:

– Как такое возможно?

– Возможно. Всё у тебя будет. Ты сможешь начать жизнь заново. Пока беременная ходишь, мы с мужем тебя всем обеспечим, а родишь, передашь мне малыша, никто и не узнает ничего.

– Но почему ты сама не родишь?

– Не смогла и не смогу уже никогда. Мне тридцать два…

– Ну не сорок же.

– Ты не дослушала. У меня уже семь раз выкидыши были. За десять лет брака. Всему виной миома, опухоль матки. Но мы с мужем надежды не теряли. Каждый раз, так радовались, когда получалось забеременеть! Я сразу работу бросала, чтоб не перетруждаться. Муж дома ничего делать не давал. Сам и в магазин, и уборкой-стиркой занимался, пылинки с меня сдувал! Но не проходило и двух-трёх месяцев, как начиналось кровотечение, и ребёночка я теряла… Потому что из-за опухоли ему в матке места не хватало, чтоб расти.

– Так тебе же сделали операцию.

– Глупая ты. Я и в этот раз беременная была, и снова с кровотечением сюда попала. Надеялась на врачей. Но на всё воля божья! Ребёночек мой умер в утробе ещё, а мне матку удалили, так как кровотечение остановить не могли. Доктора сказали, что четыре часа за мою жизнь боролись. Спасибо им. Но вот матерью мне больше никогда не стать…

– Но можно же усыновить ребёнка, – не сдавалась Алина. Ей почему-то ужасно хотелось найти для Ксении какой-то выход. Рожать для неё как-то не хотелось. Самоубийство для Алины казалось лучшим выходом. А вот так вот родить, потом отдать… Как то не очень…

– Нельзя. Не дадут нам приёмного дитя.

– Почему? Детские дома переполнены. А вы – семья.

– Потому, что судимость у мужа есть. Он, мой Петя, замечательный человек. Лучше всех на свете. Работает директором магазина. Может знаешь, универсам на проспекте Зои Космодемьянской? Центральный универсам?

– Нет, я в другом районе жила.

– Ну так вот. Пётр директор там. Давно уже. У него зарплата хорошая. Мы тебя пропишем в бабушкиной квартире однокомнатной. Правда, это на окраине. Бабушка старая, ей не долго осталось. А тебе эта квартирка навсегда останется. Ну ты подумай, Алин. У тебя другая жизнь начнётся. Ты молодая, потом замуж выйдешь и родишь. Ты же здоровая! Не то, что я.

– Так погоди, – начала вникать Алина в суть услышанного, – а что твой муж скажет? Он что, преступник? Извини, конечно. Мне не хотелось бы связаться…

– Да нет! Он просто в шестнадцать лет в колонию загремел по глупости. С мальчишками ограбили вино- водочный магазинчик в селе. Так бывает, знаешь, с подростками на Новый год пьяненькими были и не понимали, что делают. Год отсидел всего-то. Все уже давно и забыли об этом. А вот судимость осталась… Говорю же, муж порядочный человек! Кого попало, сама знаешь, директором не поставят. Он трудяга у меня, и зарабатывает хорошо. Ну а я в магазине бухгалтер.

Ксения ещё сидела на краешке кровати Алины и уговаривала, расписывая ей все прелести, которые её ждут впереди, если она согласится на эту сделку. Она была возбуждена, щёки её пылали, волнистые русые волосы растрепались, а на лбу и носу выступили капельки пота. Наконец, Ксения замолчала и сказала:

– Алиночка, ты подумай, ладно? А я пойду до медсестры дойду, а то у меня, кажется, температура поднялась.

Через пять минут Ксения вернулась, держась за ягодицу и немного прихрамывая. Видимо, сделали укол. Алина это увидела через щёлочку глаза, так как решила притвориться спящей. Она и вправду устала, и слушать далее соседку не хотелось, а хотелось отдохнуть. Ксюша, увидев это, тоже легла, погасив свет.

Но сон к Алине Неверовой не шёл. Она стала интенсивно обдумывать предложение Ксении, и чем больше она размышляла, тем теплее становилось у неё на душе. А что? Если она обзаведётся жильём (а это, как теперь уже знала Алина, самое главное в жизни человека), то зачем ей кончать собой? У неё есть профессия, будет работать. Заниматься любимым делом. Но как отдать своего ребёнка чужим людям? Её ребёнка! Но, в принципе, если она себя настроит, то будет с самого начала относиться к этому ребёнку, как не к своему. Будто бы, она не беременна, а просто временно чем-то заболела. Роды станут избавлением от этой, якобы, болезни. И она начнёт тогда жизнь заново. Да, она приучит себя не любить своего ребёнка. И всё. В конце концов, она ещё не старая, лет в 27-28 может выйти замуж и снова забеременеть. И родить уже для себя. Поздновато, но не критично. Зато она будет обеспечена жильём. Этого уже будет не отнять. Под утро Алина уснула с ощущением того, что тяжёлый груз свалился с её хрупких плеч, и чудо свершилось. Ей снова захотелось жить. Она согласится. Она поможет и несчастной семейной паре, и себе. Сделает счастливыми сразу троих человек. Даже четверых, включая своего не рождённого ребёнка. Ведь у него будут богатенькие родители, да и Ксения будет хорошей матерью, значит и ему Алина сделает добро.

Утром Алина проснулась в хорошем настроении. После обхода врачей и капельниц, которые поставили и ей и Ксении, женщины смогли поговорить. Ксения виновато взглянула на Алину. "Не передумала ли она?" – заволновалась девушка. Но нет. Ксюша сама боялась, что та не согласится. На секунду Алина почувствовала свою власть над Ксенией. Ведь всё сейчас в её, Алининых руках. И не просто всё, а судьба. Судьба другого человека! Это чувство показалось приятным Алине. Ведь она так привыкла быть униженной и оскорблённой, а тут такое!

– Я согласна, – объявила она.

– Спасибо! – чуть ли не вскрикнула Ксения. Она подошла и обняла Алину. – Сегодня муж придёт на свидание, я ему всё расскажу. Он согласится непременно. Петя так мечтает стать отцом. Спасибо!

– А как же я скажу врачам, что передумала делать аборт?

– Да не волнуйся ты об этом! Петя сам с ними поговорит. Нас же тут как облупленных знают. Я здесь в который раз.

Ксения засмеялась. Ей это невероятно шло. Теперь Алина заметила, что она выглядит вовсе не на тридцать два года, а гораздо моложе самой Алины. Понятно, в роскоши, наверное, живёт. Не то что она, бродяжка…

С мужем Ксения разговаривала в коридоре. Вскоре он, Петр, симпатичный статный мужчина, чем-то похожий отдалённо на её бывшего мужа, вошёл в палату. Он пожал Алине руку, но обсуждать детали предстоящей сделки не захотел. Он лишь сказал, что если жена так решила, то он противиться не будет. "Надо же, какие некоторым достаются мужья", – подумала Алина, – "Даже на такую афёру готов ради жены пойти. И даже квартиру отписать. Да и взяток потом придётся, наверное, кучу давать акушерам, чтоб у меня роды приняли и ребёнка Ксюше передали. Неужели, такая сильная любовь? Или такая жажда отцовства?" Когда Пётр ушёл, женщины стали обсуждать что да как им теперь делать, при этом обе буквально летали в небесах от счастья, ожидающего каждую из них.

Через неделю обеих одновременно выписали. Гинеколог, который принимал тогда БОМЖиху Алину Неверову, сам занёс ей в палату выписку и сказал:

– Ну что ж, удачи Вам, Алина. Простите, если что не так. Вот Вам пакет с новыми вещами, возьмите. Это муж Ксении Виноградовой предал. Спускайтесь, Вас там эта уважаемая семейная пара уже ждёт. На машине.

 

– Спасибо. Я на Вас не в обиде, доктор. Всего хорошего.

Глава четвертая

Из стационара беременная Алина Неверова переехала сразу в свою собственную квартиру. Однокомнатную, на четвёртом этаже. Дом был новый, девятиэтажный. Кухня всего пять квадратных метров, зато комната – целых двадцать шесть! Ещё имелась большая лоджия на шесть метров! И всё это теперь принадлежало Алине. Не беда, что здесь проживала старушка, мама Петра. Она была почти совсем слепая, но обслуживала себя сама. Бабушка даже не знала, что Алина беременная, её сказали, будто она – подруга семьи и поживёт здесь временно. Бабушка была наполовину в маразме, поэтому не особенно вникала в то, что происходит. Самое главное для Алины было то, что от бабули не пахло. Как это часто бывает, когда от пожилых пахнет старым телом, специфический такой запах. Тут этого не было, слава богу. За Алининым паспортом съездил сам Пётр, Алина подробно объяснила ему где находится тот подвал, в котором она жила. Сразу же Алина купила себе новые вещи, заполнила холодильник. И стала потихоньку забывать о той своей жизни бездомной.

Беременность протекала легко. Алина набрала вес, к ней вновь вернулась былая красота. Ежедневно к ней заезжали то Ксения, то Пётр, то оба вместе. Привозили готовую еду бабушке, деньги для Алины. Часто на машине вывозили её за город на свежий воздух. За эти шесть с половиной месяцев Алина с Ксенией стали подругами. Они много болтали и, казалось, понимали друг друга с полуслова. С соседями Алина старалась не общаться, об этом её попросили Виноградовы. Раз в две недели Алину отвозили на осмотр к врачам и на анализы, но не в гинекологию, где они лежали с Ксенией, а прямо в родильный дом №5, где Алине предстояло рожать. Там с ней занимался известный и опытный акушер-гинеколог, профессор. Он и должен будет принять у неё роды и забрать ребёнка… "Наверное, ему уже взяточку- то дали", – думала про себя Алина.

Когда девушка была на шестом месяце, подруга Ксюша стала носить накладной живот. Это было так смешно, но Алина сдерживалась и никак не показывала своей иронии. Вся ситуация больше и больше напоминала фарс, но она пошла на это сознательно. С усердием Алина ежедневно повторяла себе, как мантру, установку: "Я абсолютно здорова. У меня нет ребёнка. Я больна и скоро выздоровлю. У меня есть квартира, и я счастлива!" Но как назло, несмотря на усилия, в голову постоянно лезли мысли о ребёнке. Кто там, интересно? Мальчик или девочка? На кого похож малыш? Особенно, когда ребёночек пинался в животике у мамы, Алина принималась ласковым голоском его успокаивать, называя своим родненьким малышом, и гладить живот. Но быстро осекалась. Нельзя! Ребёнок ей не принадлежит. Она его… Продала? О боже, нет! Просто у неё не было выхода.

И вот настал час икс. Двенадцатого мая 1982-го Алина Неверова, находясь на пикнике в лесу с четой Виноградовых, почувствовала первые схватки. Муж с женой засуетились, усадили роженицу на заднее сиденье своих "жигулей" и рванули в город. Приехали в роддом через полтора часа. Алине запомнилось, кроме боли, как Ксения всю дорогу причитала, что, мол, зря Алину в роддом заранее не положили. Профессор-гинеколог осмотрел беременную и сказал, что родит она не раньше, чем через часа три, поэтому можно спокойно отправиться в палату и ждать. Алину, разумеется, положили в отдельную палату, а супругов Виноградовых препроводили куда-то в другое место. Ксения очень просилась побыть рядом с подругой, но доктор запретил. Сказал, что ситуация не рядовая, деликатная, и поэтому, лучше им быть отдельно. Мужу вообще лучше отправиться домой, а вот Ксении надо будет провести неделю в роддоме с малышом.

Вскоре, когда схватки стали нестерпимыми, Алину отвезли на каталке в род. зал. Здесь, в одном помещении, кроме Алины рожали ещё три женщины. Её это очень удивило: не думала она, что рожать можно прилюдно. Женщины стонали, а врачи и акушеры поочерёдно подходили то к одной, то к другой, осматривая и приговаривая: "Та- а- к, Иванова, терпим, терпим, раскрытие ещё семь сантиметров"; "Петрова! А тебе вообще должно быть стыдно! Третьего рожаешь. А ну, успокоилась!" и тому подобное. К Алине, которая старалась терпеть молча, тоже периодически подходили и говорили, что ещё рано. Акушерка посоветовала Алине петь. Так легче переносятся схватки. Когда стало совсем тяжко, Алина закричала, и к ней тут же подошли. Профессор, тот, что вёл её беременность сказал, что теперь пора. У специальной родильной кровати опустили низ, ноги Алины развели максимально и поместили в специальные поручни для ног, типа того. В этой позе рожать было жутко неудобно, но так положено. По команде "тужься" Алина тужилась, но акушерка ругалась, что слабо. "Тужься через боль!" – приговаривала она, – "Не жалей себя, девочка!" Мысли все у Алины куда-то исчезли, была одна задача: сделать это! И ничего вокруг не существовало! Слёзы радости брызнули из её глаз, когда на высоте очередной потуги, этой адской боли, она вдруг услышала крик. Её малыша. И боль отпустила – она родила.

– Девочка! – объявил профессор, поднимая на вытянутых руках сине-розовый комочек с морщинистым личиком. Да крупненькая какая!

Алина приподнялась на локтях и впервые увидела свою дочь. Волна радости захлестнула её. "Какая хорошенькая", – подумала она.

Малышку тем временем помыли под краном прям на глазах у Алины, обтёрли, взвесили на весах и померили рост, затем завернули в пелёнку и куда-то понесли.

– Постойте, – крикнула Алина, – покажите мне ребёнка!

– Успокойтесь, гражданочка, – ответил профессор, подходя к Алине. Он положил руки на её живот и произнёс: – Нам ещё надо послед родить.

– Чего?

– Детское место надо родить. Я же Вам объяснял, как протекают роды. Плацента теперь должна отделиться. Это третий период родов, очень важный. Так что, слушаем меня…

Алина ещё несколько раз потужилась и почувствовала как из неё что-то выскользнуло и плюхнулось в таз.

– Евдокия Иванна, – крикнул профессор акушерке, – плаценту мы родили, я осмотрел, она целая, без дефектов. Вы уносите, а я пошёл.

Профессор быстро ретировался, оставив Алину наедине с акушеркой Дусей. Как раз у соседки Алины справа начался потужной период, и все врачи суетились возле неё, не обращая на родильницу Неверову никакого внимания.

– Евдокия, – скажите, как прошли у меня роды? – обратилась она к акушерке, снующей возле её кровати.

– Легко прошли. Два часа здесь полежишь, понаблюдаем, потом в палату поедешь.

– А когда я смогу на ребёнка посмотреть?

Дуся посмотрела на Алину явно с укором. Этот взгляд, как показалось Алине, выражал неприязнь. Она ответила:

– А зачем тебе на него смотреть-то? Ты ж суррогатная.

– Сур… Какая?

– Суррогатная мать. Так на западе называют женщин, которые для бездетных пар детей рожают за деньги. Я и сама не знала, мне профессор Акимов рассказал. Он на симпозиуме в Берлине был. Или в Бельгии… Не помню уже. И ещё где-то стажировался. Он говорит, у них это нередкое явление за границей.

– Гадость какая. Что за слово мерзкое?!

– Поступок ещё омерзительнее, – проворчала Дуся себе под нос, но Алина всё равно услышала.

– Вы не можете меня осуждать. Никаких денег я не брала!

– Попу приподними, дай простынь поменяю, – сказала Дуся, занимаясь своим делом. – Мне-то всё равно, но ребёнка своего ты не увидишь, это я точно знаю. Его другой матери сразу передают. А ты отдельно будешь лежать, через три дня выпишут.

Алине нечего было сказать и она погрузилась в раздумья. Было жутко обидно после таких мучений, после дикой многочасовой боли осознать окончательно, что всё было зря. Такую милую здоровенькую малышку, её родную девочку отдадут, и она её больше не увидит. Другую женщину она будет радовать своей улыбкой, первыми шажочками и словами, поцелуями и объятьями. Алина, как умная и образованная женщина, решила рассуждать здраво: сейчас в ней говорит материнский инстинкт, не более того. Надо включить разум и слушать его, а не зов природы. Она же человек, а не самка. Она владеет своими эмоциями и возьмёт себя в руки. Она заставит себя забыть этот розовый кричащий комочек, с этого момента она начинает новую жизнь. Свободную и счастливую.

Рейтинг@Mail.ru