У памяти предела нет

Ирина Грачиковна Горбачева
У памяти предела нет

Вадиму спать не хотелось. Он встал, сел за старенький письменный стол деда и включил такую же старую лампу со стеклянным абажуром. Открыл скрипучую деревянную дверцу стола и вытащил несколько картонных папок с тряпичными завязками. В одной из них он нашёл вырезки из газет об успехах и неудачах шахты, которой посвятил всю послевоенную жизнь. В другой папке заметки на темы «воспитания подрастающего поколения». В третьей была разная газетная белиберда о достижениях партии КПСС и что-то подобное этому и разные интересные для него статьи.

Вадим, положил все папки назад, с тем, чтобы утром успокоить сестру и сказать, что ничего интересного в бумагах деда он не нашёл, как обратил внимание на старый конверт АВИА. Конверт пожелтел от времени, был заклеен и отмечен дедом шариковой ручкой двумя чёрточками, чтобы было понятно, что конверт раньше времени не вскрывали.

– город Рязань, ул. Покровка, 24,  Константиновой Марии Леонидовне, – Вадим прочитал адрес и удивился, – ничего себе. Может у деда была любовница? Или ещё лучше, первая жена? – он усмехнулся своей нелепой мысли.

Он ещё раз покрутил в руках конверт. На тыльной его стороне нашёл обязательные обозначения тиража и год выпуска конверта.

– Был выпущен в тысяча девятьсот семьдесят первом году. Да, дед… а почему нет обратного адреса? И почему письмо не отправлено?

Вадим решительно, но аккуратно сделав ножницами прорезь, вытащил исписанные листки.

– Почерк деда, – удостоверился Вадим и, закурив сигарету, принялся за чтение пожелтевших страниц.

***

Война всю страну застала врасплох. Два друга Николай и Степан после ремесленного училища сразу попали на фронт. На призывной пункт они пришли вместе, не дожидаясь повесток. Вместе приняли первый бой, в ходе которого Николай попал в плен. Долго судьба не сводила их. Да и не могла свести, так как Степан при отступлении наших войск попал к партизанам, а Николай принял все тяготы жизни в концлагере, если это можно было назвать жизнью.

Однажды, он в группе из четырёх заключённых, бежал из концлагеря. Двоих товарищей расстреляли сразу, Николаю и ещё одному пленному удалось долго прорываться к своим через лесные дебри, прятаться в подвалах разрушенных деревень.

В этот день они чуть не увязли в болотной топи. Николаю удалось первому освободиться из вязких болотных цепей. Он собрал последние силы и, подломив ствол молодой березки, старался помочь выбраться товарищу, которого болото засосало уже почти по горло. Но вдруг, неожиданно ему пришла помощь. Он увидел, как к бедному беглецу по-пластунски подползает парень в штатском одеянии и бросает ему ремень.  Ухватившегося парня одной рукой за ремень, а другой за ветки берёзы, им удалось вытащить на сушу.

Обессиленные и мокрые они лежали на траве. Первым встал парень в штатском.

– Николай, – вдруг,  удивлённо и радостно крикнул он.

– Степан, – обессиленно произнёс Коля, узнав друга.

Так Николай попал в партизанский отряд. И начались у него партизанские будни. Как-то они, оставшись вдвоём, курили и вспоминали былые времена: учёбу в ремесленном училище, знакомых девчонок, друзей, родителей.

– Коля, по секрету скажу, так. Тебе повезло, что мы встретились,  – почти на ухо говорил ему Степан, – я разговоры слышал, что тех, кто из концлагерей попадает к нашим, сразу в наши же лагеря или штрафбат отправляют. А так, я твой свидетель, хоть и  единственный. Я здесь тоже не от сладкой жизни оказался, так же после отступления в партизаны подался, так о нашем отряде там, – он поднял указательный палец вверх, – известно и наши личности подтверждены соответствующими документами. Командир сказал, что при первой возможности он и о тебе сообщит. Так, что всё будет нормально, брат. Повоюем ещё.

Но повоевать ещё вместе им не удалось. Этой же ночью отряд разбомбили. Смертельное ранение получил и Степан. Умирая на руках друга, он сказал ему:

– Коля, добей гадов за меня. Жив будешь, скажи маме, где и как меня убили. Помоги ей, если сможешь. И живи за меня и за себя.

***

Вадим, отложил письмо, и вышел на кухню. Уставшие за день хозяева спали. Вадим налил водки и одним махом выпил почти половину стакана. Вернувшись в комнату, он закурил сигарету и продолжил чтение.

«Мария Леонидовна, это были последние слова вашего сына Степана и моего друга. Держал я его на руках, пока не поймал его последний выдох, тогда закрыл ему глаза и долго плакал сидя над ним. И вот тогда я вспомнил недавний наш разговор со Степаном. Как мне доказать, что я бежал из концлагеря, что отряд, в котором я сражался не хуже других партизан, был разгромлен, а командир не успел передать мои данные своему командованию. Почему я, который столько пережил за эти два года войны, должен как какой-то предатель Родины или нарушитель закона находиться в лагере или воевать в штрафбате? Вы не подумайте, я не ареста испугался. Мне страшна была несправедливость. И тогда я вспомнил, что мне Степан завещал жить за него. Если не получается мне свою жизнь прожить, так пусть будет так, как хотел ваш Стёпа. Думал, отвоюю за него под его именем, а там жизнь сама дорогу укажет.

Я добирался до наших войск долгой и тяжёлой дорогой и собрал ещё таких отставших от наших войск солдат. Я назвался именем вашего сына и представил документы, взятые у него перед захоронением. Когда подтвердились все факты данные мной, я попал на фронт. Я честно воевал и за себя и за своего погибшего друга.

Хотел я выполнить и ещё одну его просьбу. После войны приехать в родной город, встретиться с вами, рассказать, как погиб Степан и утешить ваше горе. Но грешен я перед вами, дорогая Мария Леонидовна, у меня не получилось и это. Теперь у меня появился страх, но не за себя, а за человека, который  нуждался во мне.

Получилось так, что нашёл я свою Аннушку в развалинах одного дома на окраине  Варшавы замученную, истощённую, напуганную. Она мне казалась тонким золотым колоском среди истоптанного поля. Взял я её на руки, а она как обняла меня за шею, так и не отпустила больше. Не мог я тогда признаться ей во всём, да и не понимала она меня. Только и твердила: не бросай меня Стёпа, не бросай. Хорошо, Победа помогла, не разлучила нас с Аннушкой. Вернулись мы домой в Рязань вместе. Хотел я сразу во всём признаться вам, а потом этот страх проклятый, как оковами меня сковал. Моих родных никого в живых не осталось, дом разрушен. Думаю, признаюсь вам, надо доказывать, что я это я, а не предатель какой. И что Аннушка моя, не шпионка иностранная, а бедная, несчастная девчонка, каких тысячами сделала проклятая война. Погоревал я, а потом поехал подальше от родных мест, чтобы, вроде, как и высылать некуда было, если что.

Так мы зажили. Я на шахту устроился, Анна дом вела, сына растила, потом портнихой устроилась. Ладно жили, хорошо. И нам хватало, и вам я деньги присылал, Анне говорил, что вы моя дальняя одинокая родственница. Написал я вам однажды, от имени однополчанина, который якобы и похоронил вашего сына и якобы он и посылал вам денежные переводы. Но, душа болела и за то, что мой сын носит фамилию друга, а не мою, и я имя друга, а не данное мне родителями при рождении. Обидно было и за вас и за себя.

Но не посрамил я имени вашего сына и на трудовом фронте. Я не могу назвать то, как я работал просто работой. Я воевал каждый день. Я всю жизнь воевал и жил за двоих.

Однажды, меня награждали в Москве. Я собрался с духом и вырвался в Рязань. Увидев вас, я опять струсил. Я побоялся разрушить вашу и свою жизнь. Вру. Я побоялся дальнейших событий. Тогда я хотел назваться вам своим настоящим именем и опять рассказать, как погиб ваш сын, и что ношу его имя…»

Вадим закурил очередную сигарету, сложил аккуратно листки и вложил их в конверт.

– Да, дед! Ну и выдал ты! Получается, что звали тебя совсем не Степан и фамилия твоя совсем другая. А значит, и я ношу фамилию твоего друга и отец мой носил другое отчество. Интересно жива ещё эта Мария Леонидовна? Господи, что это я? Если деду столько лет было, то и её уже давно нет на свете. Тогда зачем он оставил это письмо? Он же должен был догадаться, что мы найдём его, и его тайна раскроется? Значит, хотел этого? Значит, обида в нём сидела за своего отца, за себя, за своего сына.

Рассвет заглянул в окно и лучезарно улыбнулся. Вадим  потянулся и, наблюдая, как розовая дымка покрывает всё пространство горизонта, сказал, обращаясь к деду, словно он ждал его там за этой розовой далью. Ждал его, Вадькиного мнения и решения.

– Ладно, дед. Ты там особо не казни себя. Встретишься с другом, всё ему объяснишь. Наверное, он не будет на тебя сердит, за то, что и мы носим его фамилию. Скажи, что мы все ваши дети и внуки не посрамили его фамилию, но знай, что и твоё имя тоже. Одна проблема. Что дальше мне делать?

– Ты что всю ночь не спал? – в комнату зевая, вошла сестра, – а накурил-то, накурил! Сердце своё разрушишь. Ну чего, нашёл что у деда интересного? Или всё в хлам?

– Да всё там интересное. Уже история. Можно и сохранить для будущих отпрысков. Пусть читают, узнают, каким был наш дед, какой раньше была шахта.

– Да, скажешь, тоже. Они книг сейчас не читают, а ты говоришь, газеты. Им теперь всё интернет подавай. Ладно, пусть лежит. Никому не мешает, может и правда, кому интересно будет.

Сестра вышла из комнаты.

– Правильно, пусть лежит. Так дед? Если бы ты хотел, наверное, и сам бы нам всем рассказал об этом. Сам не раскрыл своей тайны, значит быть, по-твоему. Оставим всё как есть. А письмо я возьму с собой. Пусть у меня теперь хранится твоя тайна.

МИНУТА МОЛЧАНИЯ

День Победы.  Минута молчания.

У  солдата скатилась слеза.

От обиды?  От боли? Отчаянья,

Что нескладно сложилась судьба?

Он безусым мальцом, прямо с улицы,

В грозный день убежал на войну,

И  тащил на себе по распутице

Пулемёт, защищая страну.

А, вернувшись, болел кровью кашляя,

От немецкой начинки в груди.

 

Пережил со страной годы страшные,

Но фашизму не дал он пройти.

Не от боли слеза его катится.

Нет обид на судьбу у него.

Тем солдат наш во всём мире славится:

Всё снесёт, что ему  суждено.

День Победы.  Минута молчания.

У солдата скатилась слеза.

Он исполнил своё обещание  –

От фашизма спас мир. Навсегда?

ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ СОБЕРЁТСЯ РОДНЯ

А в весеннем лесу нежный ландыш цветёт,

И с зарёй под окном соловей запоёт.

А когда расцветут, вдруг салюта огни,

Скорбно вспомним мы годы тяжёлой войны.

И за круглым столом соберётся родня,

Вспомнят всех, кто не дожил до этого дня.

Кто ушёл добровольцем безусым на фронт,

Вспомнят тех, кого выдал предательский «крот».

Тех, кто смерть свою принял в ростовской тюрьме,

Где их страшно пытали. Сожгли всех в огне.

Вспомнят старую мать, что ослепла от слёз.

И всех тех, кто уже не увидит берёз.

Тех берёз, что склонившись, растут у окна,

Где солдата ждала молодая жена.

Вспомнят тех, кто вернулся без рук и без ног.

И всех тех, кто домой возвратиться не смог.

Не вернуть нам солдат, кто от пуль погибал.

Не вернуть нам родных, кто от ран умирал.

Только память не даст их забыть никогда,

Подвиг этих людей будем помнить всегда.

А в весеннем лесу нежный ландыш цветёт,

И с зарёй под окном соловей запоёт.

И за круглым столом соберётся родня,

Вспомнят всех, кто не дожил до этого дня.

НЕ МОГУТ ЗАСНУТЬ ВЕТЕРАНЫ

Не могут заснуть ветераны.

Не затянутся, ноют их раны.

И война уже в прошлом веке,

Но от слёз в этот день дрожат веки.

Каждой ночью не сон, а мука.

Снится молодость и разлука,

Та, что жизнь поделила на части,

На войну и на ту, где был счастлив.

Вспоминается страх и атаки.

И когда лишь с ружьём шли на танки.

Взрывы, стоны и смерть командира,

И как взвод в бой поднять сил хватило.

Но с Победой дошёл до Берлина!

И вернулся живым, растил сына.

Поднимал Целину и заводы,

Ветерану хватало работы!

Стали ночи длиннее с годами,

Меньше встреч с боевыми друзьями.

И всё чаще всплывает картина,

Как в те дни их встречали! Как сына!

Как Европа кричала: Братушки!

Мы вас ждали, расплавим все пушки!

Вместе строили, пели, любили.

Время вышло, и всё позабыли!

Но не спорят, молчат ветераны.

Они знают, что нет страшней раны,

Нанесённой твоим бывшим другом.

И Россию не взять им испугом!

Правда долго блуждает по свету,

Жизнь сама призовёт тех к ответу,

Кто встаёт меж народами колом,

Правду прячет под грязным забором.

Плохо спят по ночам ветераны.

Не затянутся, ноют их раны.

Но уверены в нас наши деды.

Не забыть нам ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ!

ИХ БЫЛО ДЕВЯТЬ У НЕЁ

Склонив в поклоне голову седую,

Стоит солдат. В его руках букет.

Прости мамаша, за судьбу такую,

Что со слезой встречаешь ты рассвет.

За то, что, много лет стоишь ты у оконца,

Смахнув в печали горькую слезу.

Ждёшь сыновей своих. Не радует и солнце.

В молитве обращаешься к Творцу.

Мои сыночки: Ваня, Коля, Витя

Безусыми отправились на фронт.

Я не успела с вами, и проститься.

Фашисты разгромили весь ваш взвод.

А через год на Южный фронт забрали Славу.

Там под Одессой голову сыночек мой сложил.

Остался мне на память Орден его Славы,

За героизм и мужество его он получил.

Будь проклята война! Будь прокляты фашисты!

Ни с чем нельзя сравнить нам горе бедных матерей.

Мой Костя, Игорёк, сгоревшие танкисты.

Бежал с концлагеря. Погиб наш младшенький Андрей.

Ещё троих сынов под Минском расстреляли.

О Боже, дай мне сил, чтоб горе это пережить!

Нельзя чтоб сыновей своих переживали

Мы, матери. Мы давшие им жизнь, чтобы любить.

Склонив в поклоне голову седую,

Стоит солдат. В его руках букет.

Прости мамаша, за судьбу такую,

Что со слезой встречаешь ты рассвет.

АТЫ-БАТЫ ШЛИ СОЛДАТЫ

Аты-баты шли солдаты,

Аты-баты воевать.

Защищать родные хаты,

От врага страну спасать.

Рейтинг@Mail.ru