У памяти предела нет

Ирина Грачиковна Горбачева
У памяти предела нет

– Ой! Чего это ты заинтересовался? Никак задание по истории?

– Сочинение надо написать на тему «Никто не забыт, ничто не забыто».

– Да, это верно, такое не забывается, – грустно ответила она, – а мне было

немногим меньше, чем сейчас твоей маме, – отложив вязание, она вышла из комнаты.

Витёк прикинул, что бабушке в сорок третьем году было приблизительно лет двадцать пять. Вскоре прозвучал звонок в дверь. Это мама вернулась с работы. Зайдя к нему в комнату, она сердито спросила:

– Ты, что бабушку обидел?

Ему еле удалось убедить маму, что с бабушкой они не ссорились.

– Тогда почему она плачет?

Мама ушла к бабушке, но вскоре вернулась.

– Так значит, ты сочинение пишешь? Хорошая тема. Да Витенька, такое не забывается. Знаешь? Расскажу тебе одну историю, которая произошла в нашем городе.

Витя сел рядом с мамой на диван, а она, обняв его за плечи, начала свой рассказ.

Случилось это в сорок третьем году. Фашистские войска отступали и поэтому зверствовали страшнее, чем при наступлении. Казалось, что они хотели ликвидировать всё население города. Кровь расстрелянных людей текла по улицам ручьями. Люди прятались от облав, кто как мог. Наш город многонационален. Фашисты не разбирая, кто какой национальности, выгоняли из домов всех смуглых людей, темноволосых и черноглазых.

В один из этих февральских страшных дней по улице вели на расстрел группу задержанных: стариков, мужчин, женщин, детей. Фашисты подгоняли их ударами прикладов и криками. Дети плакали, женщины рыдали. Мужчины поддерживали еле идущих стариков. Жители, которых полицаи  выгнали из своих домов наблюдать за процессией, тоже рыдали в голос, потому что каждый мог оказаться на месте этих несчастных.

Одна девушка, наблюдавшая за шедшими несчастными людьми, стояла среди соседей около калитки в свой двор. Она обратила внимание на бородатого мужчину с большой серьгой в ухе. Его вид, одежда, кучерявые, чёрные, как смоль волосы и глаза, всё выдавала в нём цыгана. Он поддерживал молодую цыганку, которая, шатаясь, шла, еле передвигая ноги. Красными от холода руками она прижимала к себе небольшой кричащий свёрток.

– Бедная, наверное, только родила, еле идёт. Изверги всех сейчас расстреляют. Не пожалеют и кроху, – тихо сказала рядом стоящим соседям девушка, с ужасом и жалостью глядя на цыганскую пару.

– Да вон их сколько ведут, всех чернявых набрали, и детей не жалеют, одно слово,фашисты, – поддержала её соседка.

– Их тоже матери рожали, как они могут так! – заплакала другая соседка.

Девушка не отрывала глаз от измождённой цыганки и её свёртка. Но вот цыган, который поддерживал еле идущую жену, внимательно посмотрел на девушку и что-то шепнул на ухо жене. Взгляды девушки и цыганки встретились. Она так смотрела на свою почти сверстницу, что девушка поняла, что она от неё что-то хочет.

– Бедная, наверное, только родила, еле идёт. Изверги всех сейчас расстреляют. Не пожалеют и кроху, – тихо сказала рядом стоящим соседям девушка, с ужасом и жалостью глядя на цыганскую пару.

– Да вон их сколько ведут, всех чернявых набрали, и детей не жалеют, одно слово,фашисты, – поддержала её соседка.

– Их тоже матери рожали, как они могут так! – заплакала другая соседка.

Девушка не отрывала глаз от измождённой цыганки и её свёртка. Но вот цыган, который поддерживал еле идущую жену, внимательно посмотрел на девушку и что-то шепнул на ухо жене. Взгляды девушки и цыганки встретились. Она так смотрела на свою почти сверстницу, что девушка поняла, что она от неё что-то хочет.

Когда группа людей подошла совсем близко к тому месту, где стояла девушка, цыган с серьгой в ухе вдруг что-то крикнул на своём языке и бросился на конвоира с автоматом. Послышались выстрелы, люди падали замертво. Кого не достали пули, кинулись бежать, хотя бежать было некуда. Среди страшной суматохи и выстрелов рядом с девушкой оказалась цыганка с кричащим свёртком на руках.

Соседки, подхватив девушку под руки и загородив её с ребёнком своими телами, воспользовавшись суматохой, быстро бросились к дому девушки. Прижав плачущего ребёнка к груди, она кинулась в дом. Было понятно, что скоро начнётся облава. Фашисты будут рыскать по домам в поисках беженцев. Сначала она растерялась, не зная, что надо предпринять и как спрятать кричащего ребёнка. Раскрыв тряпицы, в которые был он закутан, девушка быстро бросила их в горящую печь и сорвала со своей постели простынь. Порвав её и завернув малыша так, чтобы не были видны её чёрные курчавые волосы, немного подумав, она разделась, оставив на себе лишь исподнюю рубашку, и повязала на голову платок, чтобы не было видно её светлых волос. Услышав крики и топот сапог подходивших к дому фашистов, она накрыла кричавшего малыша одеялом и приложила его к своей груди.

Крохе необходимо было материнское молоко, которого у девушки не было и не могло быть. Малышка билась головкой о не знавшей материнства грудь девушки, захватывала сухой сосок своими маленькими, но крепкими дёснами и тут же, плача, отворачивалась от груди.

Наконец малышка устала от своего крика, раскраснелась от бесполезных усилий и тепла. Забавно сопя носиком и кряхтя от усилий, она всё пыталась найти грудь матери. Но, испугавшись грохота открываемой двери, опять заплакала.

Ударом сапога,  дверь открыл немецкий солдат с автоматом в руках.

– Да, тихо вы! Не видите, ребёнок болеет! Жар у неё! – сама испугавшись своей смелости, закричала на него девушка, крепко прижав к груди малышку.

 Фашист подошёл ближе, нагнулся над обнажившейся грудью и ищущей сосок мордочки младенца и, посмотрев в глаза девушки, вдруг, ничего не говоря ей, что-то крикнул своим напарникам. Сердце девушки оборвалось от страха. Она ещё сильнее прижала маленький кричащий комок. Но солдат, что-то сказав ей на своём языке, захлопнул за собой дверь и вышел из дома.

Витина мама замолчала. По её щекам текли слёзы.

– Мама, а что дальше было? – спросил Витя, когда она немного успокоилась.

– Дальше? А дальше девочка так и осталась с этой девушкой. Первым её словом было слово «мама». Мама, которая дала ей новое имя, потому, что она не могла знать, как девочку назвали её расстрелянные родители. Мама, которая вырастила и воспитала её одна, потому что её молодой муж погиб в первые дни войны.

– А как она её назвала?

– А назвала она её Викторией, что в переводе с латыни означает победа.

– Как и тебя? – удивился Виктор, – а потом… Что было дальше?

– А дальше был самый счастливый день. День Победы. Почему-то об этом стало известно ранним утром. Люди, кто, в чём одет, выскакивали на улицу с криками «Ура». Все знакомые и незнакомые и просто прохожие целовались, поздравляя друг друга с Победой. Военные стреляли в воздух и все плакали от счастья, что дожили до этого счастливого дня.

– А дальше? Что было дальше с этой девушкой и девочкой?

Мама внимательно посмотрела на сына и после недолгого молчания ответила.

– А дальше девочка выросла. Отучилась в школе, потом в училище, а потом вышла замуж и родила тебя. И дали мы тебе имя Виктор, что значит победитель.

Витёк онемел от такой новости. Он смотрел то на маму, то на вошедшую в комнату бабушку широко раскрытыми глазами  от удивления и никак не мог понять, что мама рассказала ему свою историю. Историю её спасения. Историю их семьи, в которой произошло то, что никогда не забудется, потому, что о том, что происходило тогда, в те далёкие, но тяжёлые годы, надо помнить всегда.

Он обнял свою бабушку, а она, расплакавшись и от воспоминаний, и от его ласковых слов, вышла из комнаты. Виктор сел за свой старенький письменный стол, открыл тетрадь и написал заголовок сочинения: «Никто не забыт. Ничто не забыто».

С того дня прошло сорок пять лет. Теперь его внук Санька сидит у компьютера и сожалеет, что в его семье нет героев. Что его прадедов расстреляли, но за это медали не дают.

– Знаешь, Санька, есть такие подвиги, за которые дают самую главную медаль. Называется она – память. Я расскажу тебе сейчас историю… историю нашей семьи…

Через некоторое время, задумчивый Санька написал в тетради заголовок заданного сочинения: «Никто не забыт. Ничто не забыто».

ТАЙНА

Вадим вышел из кладбищенских ворот с понуро опущенной головой. Теперь с сестрой они остались одни. Конечно, одни это неправильно подобранное слово к теперешнему их состоянию. У него и у сестры есть семьи. У Вадима отличная жена, сын вырос настоящим мужиком. Дочь прекрасный человек. Так же и сестра на семейную жизнь никогда не жаловалась. Всё в этом плане стабильно и отлично. Но два года назад умерла от болезни сердца мама. Следом, не выдержав разлуки, за ней ушёл отец. Прожить почти пятьдесят лет вместе, совсем не шутка. Конечно, они вместе пережили и горе и беды и радость и ругались иногда до крика, но тут же мирились. Хорошо жили, с улыбкой на лице и спали в обнимку друг с другом. В округе слыли дружным семейством.

И вот теперь ушёл дед. Корень семьи, давший ствол от которого пошли их ростки семейного древа. Дед как–то сразу сник после смерти бабушки. Занеможил после кончины невестки, а уж после похорон сына, вообще развалился. Сразу нашлось много разных болезней, обнаруженных сестрой Вадима, работавшей медсестрой в местной больнице. С ней дед жил последнее время.

Всегда, как глыба большой и сильный дед, похудел. Всё больше стал сидеть у окна и смотреть вдаль, словно там видел то, что никому не было видно. Молча смотрел и думал. От его дум на его старческих и уже совсем блёклых глазах иногда появлялись слёзы.

– Нет, Вадь, ты послушай? Иногда загляну к нему, так тихонько, чтобы не видел, а он сидит у окошка и смотрит, смотрит. Куда смотрит, кого высматривает? Чудно. И бормочет, бормочет всё себе под нос. А потом, вдруг, как заплачет. Знаешь, кулак к губам приставит и плачет тихо, но навзрыд. Сидит, плечи от рыданий дёргаются. А у меня аж сердце замирает. Однажды я прислушалась, что он там шепчет. Интересно же! А он у кого-то всё просит простить его. Представляешь? Чтобы наш дед, и так плакал, так страдал? Да ещё прощение просил? Понять не могу, что это такое с ним было?

 

– Так ты бы спросила, – остановил сестру Олег, её муж.

Вадим с удивлением посмотрел на него.

– Ты, что! У деда? Спросить? Я боялась, чтобы он не увидел меня, чтобы не догадался, что я его слёзы видела. А ты спросить.

– Может, понял, что скоро с бабушкой встретится, вот и каялся в грехах. А? Вадь, мало ли у нас тайных грехов от жёнок? – пытался Олег разрядить обстановку.

– Ты что мелешь? У тебя может и есть грехи. Тайные или нет, я потом с тобой разберусь. А у нашего деда…  Нет, он во всём был образец. Фронтовик, стахановец. Всю жизнь на шахте. И бабушке он точно не изменял. Я-то знаю.

– Знает она. Может, тебе знать было не положено, поэтому и не знала, – не  унимался муж Насти.

– Да, дед под землёй больше дней провёл, чем на земле, – задумчиво подтвердил Вадим, – один раз шахту от взрыва спас.

– А потом людей сколько спасал? А работал как? За троих. Ордена просто так не дают. Его все в нашем городе уважали. Бывало, идёшь с ним по улице, а встречные люди, все здороваются, да только по имени отчеству: Здрас-ти Степан Павлович, доброго вам здоровьица Степан Павлович. Я такая гордая всегда была. Да! Гордилась дедом. Было чем гордиться. А красавец какой был! Недаром бабулю нашу с Польши в войну утащил. Тоже красавица была. Все мужики головы сворачивали, когда она мимо них проходила.

– А я-то думаю, в кого это моя жена такая красивая, да ладная? – всё шутил Олег.

– Вот именно, больше думай, меньше проблем будет. А то, что я на бабулю похожа, мне всегда говорили. Так, что владей, да радуйся, что тебе досталась.

– Балаболка ты Настёна, –  улыбнулся Вадим, – ладно, помянем хорошего человека, да на боковую мне пора. Завтра в аэропорт к обеду.

– А что, правда, дед бабку вашу из Польши уволок? – опять поинтересовался Олег.

– Во-первых, никакая она тебе не бабка. Она до своей смерти туфельки на каблучке носила.

– Что, на шпильке?

– Почему? – поддержал сестру Вадим, – мы ей на заказ шили, специальные на невысоком широком каблучке.

– Не такой он уж был и широкий, но на её ножках смотрелись туфельки отлично. А шляпки, помнишь? Она косынками и платками волосы никогда не покрывала. Ой! Вадька, а помнишь, как она с нами разговаривала, когда на нас обижалась?

– Как же не помнить? Невэм… –

– Точно! Как что не так, она как сядет на свой немэн, и всё тут! Ничем её тогда не пробьешь.

– Как это? – удивился муж сестры.

– Как, как! Не понимаю, значит! Она с нами только по-польски говорила.

– Так как же он её встретил?

– Когда фрицев погнали с Польши, тогда и познакомился с бабой Анной. Они там, в Варшаве встретились и полюбились. А когда назад в Россию возвращался, так её и забрал с собой. А бабушка одна осталась. У неё все родные погибли. Только дед всегда боялся за неё. Раньше у нас за браки с иностранцами могли и наказать. Сослать могли. Вот они сюда к нам и приехали. Подальше от власти. А так, дед сам рязанский. Вадик, ты ложись в комнате деда, – заботливо предложила сестра, – кстати, пока ещё спать не лёг, посмотри его бумаги. Он там всякие вырезки из газет собирал. Я не стала ничего выкидывать без тебя. Ты старший, больше знаешь, больше помнишь, скажешь, что надо сохранить, а что в помойку.

Проводив сестру из комнаты, Вадим прилёг на диван. На стене висели фотопортреты деда с бабушкой, матери и отца. Свадебные фото его с женой и Насти с Олегом. Фотографии внуков. Почему-то глядя на фото родных, так стало на сердце сладко, спокойно. Вроде и повод такой горестный, что там говорить, все были очень привязаны к деду. Хотя и строг он был со всеми. Иногда даже груб, но всё равно, все чувствовали его добрый нрав. Все понимали его заслугу в крепости семейных уз. В крепости стен родительского дома, где ты чувствовал всегда к себе любовь и уважение к своим делам. Где всегда была уверенность, в том, что в этом доме тебя всегда будут ждать, всегда встретят с добром, помогут, подскажут, накормят, обогреют теплом своей души и проводят с чувством, что тебе здесь всегда рады.

Рейтинг@Mail.ru