die UNTERMENSCHEN

Инна Михайловна Чеганова
die UNTERMENSCHEN

И.Чеганова. Аннотация.

"Untermenschen.

Der Opferstein der Liebe.

ABRECHNUNG.

Eine junge Mädchen muss sich mit eine Nazis ober Offizier zusammen sein, damit er seine Verlobte nicht verhaftet! Sie hat ihres Lebens vertauscht damit er lebte!

Wer wird diesen Krieg gewinnen – ein "Bestie" oder ein "Untermensch"?"

Основано на реальных событиях нашей истории…

…Птицы под этим весенним небом пели свои собственные трели. Воздух был наполнен запахом зябким, только согретым солнцем, которое повернулось к Ялте после зимних пасмурных дней.

Поднимаясь по крыльцу в укромный клуб, горожане попадали в оглушающую атмосферу маленького заведения.

-– Йосеф!

-– Йосеф!

Парень двадцати двух лет от роду натянул свою восьмиклинку покруче, на самые брови. Он взял смычок в правую руку. Привычно установив виолончель меж стоп на деревянный пол, преодолев противную строптивость гладкой краски на коричневой доске, Йосеф прикоснулся к тугим грубым струнам. Он закрыл глаза…

Звуки полились, подобно теплой воде по хребту слышащих, пробирая их до мурашек и нежной дрожи.

Длинные ресницы музыканта прикрывали его темного цвета пронзительные глаза, они подрагивали в такт резким тонам. Солнечный свет лениво, с шутливым задором пробивался сквозь глухую щель меж бордовых бархатных занавесок. Пыль играла с музыкой в веселую игру, наполняя золотыми фантазиями пропахший самыми разными запахами, воздух залы.

И вроде сейчас было медленно и верно, так минорно-спокойно, как вдруг Йосеф резко поднял подбородок и посмотрел сквозь посетителей горящим взором очей. Его чуть-волнистые иссиня-черные локоны, падающие на переносицу, взыграли, будто бы порыв жесткого ветра откинул их с высокого лба. Кепи скользнула вверх, наискосок, козырьком к макушке.

-– Давай, парень, наяривай! – крикнул густой бас.

Восторг в толпе прокатился волной, а виолончелист начал демонстрировать свой собственный стиль, полный живой экспрессии.

Казалось, парень не чувствует и не слышит того, что происходит вокруг. Он то хмурился, закрывая и открывая глаза, то делал блаженное ровное лицо, тряс головою из стороны в сторону так, что у обывателей бы точно случилась мигрень, проделывая рядовой человек с собой такие бесжалостные вещи. Вот его густые мужские брови поднялись к оттопыренному вверх козырьку, сделав взор по-детски невинным и наивным. Затем снова паренек всем телом нависает над своим инструментом, – утешением и хлебом, – импульсивно вставая с места и подобно хищному орлу с распростертыми крыльями, в стойке вдохновения и полного транса, дарит оцепеняющее эстетическое блаженство наблюдающим эту полную отдачу.

-– Сегодня прокуренный салон не в почете. – Довольно морщился владелец заведения. – Люди хотят праздности. Жизнь такая. Йоргос, Марат, Санек, идите на сцену.

Если это можно было назвать полноценной сценой – невысокая, просто ниша, углубление в комнате с низкими потолками; а выразиться поточнее – просто ее продолжение.

Парни с удовольствием встали на свои места. Звук шагов и тени пред лицом не остановили Йосефа, он почувствовал вибрацию под своими ступнями и остановил буйство акустических волн. Музыканты привыкли к тому, что хозяин, зажиточный ашкеназ, пренебрегал именами всех участников группового ансамбля. Они с трудом умещались на площадке рамером с ванную комнату среднестатистического гражданина. Но про таких сказано – "В тесноте да не в обиде".

Моня взял в губы кларнет. Сашка – аккордеон. Грек Йоргос – банджо. Марат – тромбон. А мастер саксофона Вовка Гольдштейн завел первым. Самым громким был Тарас, играющий на тубе. Ну, если не считать Яэля-барабанщика, вся установка которого, состоящая из тома, тарелки и "бочки" висела на нем самом.

Эх, пуститься бы в пляс, кружа хороводом Фрейлехс! Все, что парни позволяли себе – пританцовывать, переминаться на месте, топать ногой под зажигательный мотив, которые они выучили с граммофонной пластинки "СОО Зонофона, Семь Сорок". Пока в истории – без слов.

Люди оживились. Угар и веселье еще не могла затмить германская туча, которая уже захватила власть в Польше, Дании, Норвегии, Бельгии, Нидерландах, Люксембурге, Франции, Югославии, продвинувшись к Греции.

Неведение. Люди живут, любят и радуются. Тем более, когда звучат такие мелодии…

–– Ну все, мама. – Чмокнув впопыхах маму, девушка по имени Ева, служащая медсестрой в пансионе-санатории для Александрийских кадетов, побежала на работу после обеденного перерыва. Ее не длинные темно-каштановые локоны, мягкими завитками заканчивались у точеных плеч, зачесанная и оформленная в маленький валик-волну челка открывала белое красивое лицо. Вкупе это подчеркивало гармонию и сдержанность в цветущем образе. Еве нравилось на перерывах прибегать домой по Садовой улице, по тихому бульвару в такую хорошую, солнечную погодку. – Я побежала.

-– С Богом, доча. – Перекрестив втихаря, мама Галя помахала девушке, чьи туфли-лодочки уже энергично поднимались по ступенькам, которые петляли по бугористому старому дворику к выходу, подобно сократам (сокращенные дорожки Ялты, которые знают местные. По горным тропинкам было тяжело идти неподготовленным). Согретая земля пахла весной. Коричневое платье из плотной вискозы было довольно строго в своей длине, но вшитый пояс-завлекалочка и сам крой верха прекрасно подчеркивал хрупкость и тонкую талию двадцатилетней девушки.

-– Пальто, пальто забыла! – крикнула мама Галя ей вслед.

-– Уже тепло! Я опаздываю! – только и послышалось в ответ.

По Садовому бульвару, вдоль газонов и стройных кипарисов, почти бегом Ева преодолевала этот путь уже почти год, сразу после окончания учебы. Далее была поликлиника, которая располагалась посреди дороги – не туда, не сюда. Пройдя и завернув направо, Ева спустилась с дороги и по пригорку коротала свою дистанцию, через десять минут тернистой колеи выйдя прямо к месту работы.

По радио в подсобке звучит прошлогодняя песня Александра Солодина "В парке Чаир". Но сейчас время не для музыкальной паузы – ведь ее ждут сорок мальчишек-подростков и всем нужна какая-нибудь процедура. Гуля, её помощница, татарка в возрасте, мудрая и надежная женщина, по совместительству кухарка, уже ждала её – работа закипела.

–– Йосеф, как зажгли? – Яэль чистил свои туфли гуталином. Парни совсем не собирались домой.

-– Завтра шаббэт, завтра и будем отдыхать. – рассудил Йосеф, взмахом руки отметнув дальнейшие предложения.

-– Махнем на пристань? – спросил Санек.

-– Давайте сегодня на бульвар. – ответил Йоргос.

-– Погнали.

Без реквизита они не ходили практически никуда, когда были вместе.

-– На Садовую.

Тарас дунул в трубу, и парни, звеня, галдя и шумя медленно направились в сквер.

–– Представьте, такой слабехонький оказался, теть Гуль. – делилась Ева, разминаясь с коллегой на Горном проспекте. Люди сновали туда-сюда, начало темнеть и птицы устроили неимоверный галдеж. Нос и пальцы девушки озябли. – Смирнов не давал мне нормально сделать ему хлористый кальций, падая в обморок каждые две секунды, а я ведь медленно вводила. Пришлось дуть на него да журналом махать. Бедняжка мальчик, я его пирожным накормила. И никаких диет номер Пять! Только бы Натан Львович не узнал.

-– Ох, Хава-Хава. Добрая ты. О всех думаешь, а о себе забываешь. Ну и где твоё пальто? – корила ее тетя Гуля. – Разве так можно? Детей не сможешь иметь!

-– Мне не холодно. – улыбнулась Ева, явно смутившись. – До свидания.

-– До свидания. – покачав головой над озорством девушки, промурлыкала женщина.

Уличные фонари еще не зажглись. Несмотря на прохладу, Еве совсем не хотелось домой. Она была старше двух братишек и ей еще многое придется переделать, но дело было не в этом – девушке нравилось возиться с детьми и работать. Дело было в ароматах, что после холодов насытили окружающую атмосферу. Где-то тарахтел мотоцикл, галдели прохожие. И у всех непонятная радость в глазах. Во всяком случае, так ей мерещилось.

-– В парке Чаир распускаются розы, – шепотом начала Ева. – В парке Чаир расцветает миндаль. – ее звонкий голосок зазвучал увереннее. И сразу стало теплее. Некоторые пялились на нее за отсутствие пальто. – Снятся твои золотистые косы,

Снится веселая звонкая даль.

"Милый, с тобой мы увидимся скоро", – Ева улыбнулась при слове "Милый"… Как это бывает, когда не знакомый человек становится роднее матери? Она продолжала напевать под нос заученные слова. – Я размечтался над любимым письмом.

Пляшут метели в полярных просторах,

Северный ветер поет за окном. – Музыка привлекла её внимание. Она услышала чарующие и веселые мотивы. Ускорив шаг и неосознанно направляясь вглубь сквера, Ева продолжала уже без прежней мелодичности. – В парке Чаир голубеют фиалки,

Рейтинг@Mail.ru