Хроники одного заседания. Книга вторая

Игорь Сотников
Хроники одного заседания. Книга вторая

– А вот это меня убеждает. – Отвечает Глеб, переведя свой взгляд со своих мыслей на внешнее, на парадный вход театра, в котором с некоторых пор стало для них ясно, что не могло не появиться знакомое лицо одного из тех типов, теперь уже в смокингах.

Глава 8. 1      

Театральное фойе

– Он остался верен себе. И прибыл инкогнито прямо из самого Санкт-Петербурга. – Остановившись у одной из колонн в театральном фойе, тихо проговорил своему спутнику лорду Лабану Ротинг, указывая куда-то в сторону центра фойе, где и скопилась основная масса гуляющих во время антракта господ и их леди.

При этом надо понимать, что в такого рода общественных местах, каким является театр, где на премьере спектакля новомодного режиссёра, всегда полно самой, что ни на есть первостатейной великосветской публики, иногда ничего не стоит потеряться и перепутать свою леди и наоборот, и оказаться в ближайших ручных отношениях с другой леди или господином. Чем видимо и пользуются многие из прибывших сюда на премьеру всеми уважаемые господа, которые и рады бы так не путаться и ошибаться, но что поделаешь, раз такова жизнь со своим законами неразберихи. Тем более, это только на один только вечер, а завтра, а некоторые наиболее ответственные перед своими слишком стервозными супругами даже сегодня, всё вернут на круги своя.

– Прямо-таки оттуда? – позволил себе засомневаться лорд Лабан, находясь сегодня в настроении во всём противоречить Ротингу, который весь вечер игнорирует его прямые намёки на кредит.

– Скажем так. Родом может и не оттуда, но то, что он в своих умонастроениях именно оттуда, то в этом я даже не сомневаюсь. – Как-то уж слишком туманно сказал Ротинг, тем самым вызвав у лорда Лабана желание поскорее покинуть этого слишком для него заумного Ротинга. Тем более момент выдался как нельзя удобным, – к ним присоединился Чейз, который сбив Ротинга с прежней мысли, сейчас о чём-то перешептывался с Ротингом. А такое пренебрежение к себе, ни один лорд по своему лордству терпеть не намерен и не имеет права. Так что лорд Лабан, имеет полное право покинуть нарушающего все степени приличий и этикета Ротинга, и отправиться, с некоторых его возрастных пор, ставшее для него самым привлекательным местом в театре, буфет. А так его, конечно, когда он был чуть моложе, всегда привлекали гримёрки актрис. А уж сама театральная сцена, была тем последним, что привлекало всех этих господ в театре.

Но лорд Лабан, по какому-то недоразумению или вернее, по своему разумению, на котором требовательно настаивает пустота его карманов, проявляет забывчивость к своей аристократической чести и продолжает пускать воздух из обоих своих ноздрей, ожидая того, что там этот Ротинг с Чейзом надумает. И они надо отдать верности разумений лорда Лабана, надумали как раз в тот момент, когда в переходе между зрительным залом и фойе случилось своё, со своими отличительными звуковыми характеристиками, отдельное столпотворение. При этом даже здесь, отчётливо слышался голос главного возмутителя спокойствия.

– Один единственный вопрос:

«Кому не нравится мой нос»? – на кого-то, а может на всех скопом, обрушился голос не такого уж для многих незнакомца, коим был всем известный задира и кривотолк устоявшихся общественных правил и морали Сирано.

– Всё иди. Вон он там, среди зевак. – Сказал Ротинг, подталкивая Чейза. Чейз же тем временем не спешит рваться вперёд, а проявляет независимость своего мышления, – он достаёт расчёску, зачёсывает назад свои волосы, затем прореживает ею свои усики и только после всех этих манипуляций, от которых Ротингу становится не по себе, направляется в эту гущу событий. И на этом Ротингу, пожалуй, можно было успокоиться, но тут со своими замечаниями лезет этот лорд Лабан и тем самым доводит Ротинга до истерики.

– Что-то уж этот господин выказывает слишком много независимости мышления. – Глядя вслед Чейзу, говорит лорд Лабан. – Я бы ему посоветовал как надо себя вести, если бы не преодолимая пропасть между нами.

– А вот в этом я полностью соглашусь с вами, лорд Лабан. – Нервно сказал Ротинг, еле удержавшись от того, чтобы не дать волю своим рукам, которые, несмотря на всё его лордство, нестерпимо требовали от него пасть жертвой привычки и погрызть ногти.

Между тем, там в гуще событий, они раскручивались вслед за умелыми отрифмованными заявлениями всё того же Сирано, нескучного человека.

–Я дуэлянт. Шутник, повеса,

Поэт, пишу на грани стресса. – Сирано при этих словах бросил внимательный взгляд в ту часть толпы, состоящую в основном из женского пола. Чем вызвал лёгкий переполох в умах некоторых слишком чувствительных к стрессу дам.

– И о дуэлях, господа,

Пишу, памфлеты иногда. – На этот раз Сирано посмотрел в сторону мужской части публики, где многие из стоящих господ, вдруг резко почувствовали зуд в шее, который вынудил их отвернуться, чтобы суметь перенести этот зуд куда-нибудь в другую сторону. Что вызывает свою усмешку у Сирано и он, возвратившись к себе, продолжает развивать свою мысль.

– Не выношу чужой подсказки,

Не выношу телячьей ласки.

В мои дела не суйте нос,

Ко мне Мой накрепко прирос. – Продолжает разить слогом рифмы Сирано вольно и невольно оказавшуюся вокруг него публику. Среди которой находятся и те, – правда пока этого не видит и не слышит не терпящий когда его перебивают на полуслове Сирано, – кто на ухо своему соседу готов делать свои замечания.

Так к одному одинокому, судя по сквозящему на его лице заинтересованному вниманию к происходящему, скорее невольному слушателю, чем кем-то предупреждённому, неожиданно для него и его уха, близко подобрался незнакомец и, не гнушаясь поступиться правилами приличий, а что уж говорить о каком-то этикете, утверждающе проговорил. – Не сочтите за дерзость, – тихо, но вполне отчётливо для имеющего слышащие уши Гоголя (так вскоре прозвали этого господина эти его будущие знакомцы, а он и не возражал, после того как они посетили буфет, и он посвятил их в одну историю связанную с коньком и гоголем-моголем – а так ли это было на самом деле, то сам представленный этим именем господин, не спешил развеивать сгустившийся по этому поводу туман), сказал ведущий себя за гранью приличий Чейз, – но я вижу, что и вы имеете всё те же лицевые преимущества, что и наш дорогой Сирано. – И, пожалуй, на подобного рода замечание, прозвучи оно в каком другом случае и при других более публично-громких обстоятельствах, единственным должным ответом должен был бы быть вызов на дуэль, но сейчас одинокий зритель Гоголь только усмехнулся, услышав такой даже не намёк в свой адрес и, повернувшись к источнику этих дерзких слов, после небольшого предварительного осмотра, иронично заметил:

– Хм, смешно. По одному только физическому признаку утверждать о соответствующих умственных достоинствах, а что уж говорить о таланте человека. Не слишком ли это смело, для вашего ума, господин…– Гоголь сделал паузу, раздумывая над тем, как обратиться к этому умнику, имевшему неосторожность ставить свою честь под сомнение, после чего с улыбкой поставил точку уже в своём утверждении, – Ломброзо. – И хотя господин Чейз совсем не был упомянутым Гоголем господином Ломброзо, да знакомства с ним он ни по какому счёту не имел, всё же он не стал вдаваться в подробности насчёт его сходства с этим, как ему кажется, мифическим типажом, а продолжил упорствовать в том, в чём хотел.

– Ну, не скажите. – Деланно пожав плечами, усмехнулся в ответ Чейз. – Греческий, а что уж говорить о римском профиле, это своего рода, не только некий отсыл к героическому, зачастую мифическому прошлому под названием начало истории, но и со во временем отлитый в человеческой природе генетический памятник древним героям и даже богам.

– Вы так думаете? – с сомнением посмотрел на Чейза Гоголь.

– И смею утверждать, и не потому, что я в некотором роде смелый, а в некотором, роде отважный человек, – Чейз с долей дерзости во взгляде посмотрел на Гоголя, ожидая от него увидеть недоверие в виде иронической улыбки, но тот вроде бы ничем не выказал сомнение в утверждаемых Чейзом качествах и он продолжил, – а потому, что интуитивно чувствую, что это должно быть так.

– И как я понимаю, то ваша интуиция вас никогда не подводила. – Позволил себе сделать уточнение Гоголь.

– Всё верно. – Не мог не согласиться с этим, до чего же верным замечанием Чейз. Отчего он даже теплеет в душе, и так уж и быть, решает раскрыть перед Гоголем некоторые тайны скрываемые песками истории и культурным слоем, о которых он только благодаря своей всевидящей интуиции и догадался. – Так и то, что родоначальники истории, не зря так отмечены природой в той части лица, о которой мы с вами ведём речь. Где между тем, отчётливо прослеживается эволюция становления политического ума на примере выдвижения на первый план римского профиля и ухода в тень истории греческого профиля, который ещё вчера казалось, что есть предел культурного совершенства человека, а как оказалось, нет. – Чейз перевёл дух и продолжил:

– А всё потому, что эллины слишком увлеклись философией, можно сказать отпустили бразды правления историей и многое пустили на самотёк – на что напрямую указывает их греческий профиль, отличительными чертами которого является линия носа, прямо переходящая в лоб практически без какого-либо выделения переносицы. А вот римляне учли всё это и так сказать, в прямом и переносном смысле, зарубили себе эти уроки истории на носу и в результате чего, появился новый, всем известный тип римского носа с горбинкой.

– Это всё интересно, но как всем из той же истории известно, то и римская империя канула в лету. – Сделал замечание Гоголь. Но Чейз видимо что-то подобное ожидал услышать, и был готов сразить своего собеседника неопровержимыми аргументами, источником которых была всё та же его интуиция.

 

– Скажу так, – многозначительно посмотрев на Гоголя, сказал Чейз, – всему виной праздность и лень римлян, в результате которых, многие инструменты для продвижения вперёд их идей и политики, начались использоваться не по своему прямому назначению. Что, в конечном счёте, и привело к последующему упадку и падению империи. А вот если бы римляне продолжали использовать свой нос в прежнем качестве, проводником своих интересов в мире, так сказать, быть в каждой дырке затычкой, а не в качестве вешалки, куда они свесили все свои прежние триумфы и, наверное, и ноги бы свесили, если бы была такая возможность, то они бы до сих пор продолжали имперствовать. – С долей патетики сказал Чейз, затем сконцентрировавшись посмотрел на свой нос и со вздохом сожаления произнёс. – А вот я в этом деле, как бы сказал наш общий друг Сирано, остался с носом.

– Прошу прощения, – обратился к Чейзу Гоголь, – я даже не предполагал, какое вы большое значение придаёте этой части лица. Хотя и мне по этой части моего я, в своё время доставалось не мало. В чём я не вижу ничего из рода вон выходящего. Ведь эта часть любого я, всегда находится на острие атаки и нападения, и даже, наверное, грех не использовать эту природную данность.

– Тогда вы меня поймёте, когда я вам скажу, что среди моих уважаемых коллег, ко мне пристала общая, выраженная в двух нечеловеческих словах предвзятость: «Не суй свой нос туда, куда не просят». А я, может быть, не хочу его совать туда, куда другие просят, и тоже есть самодостаточная личность, и желаю сам, без оглядки на мнения других, использовать свой нос по своему, может даже и не предназначению. – С короткой яростью сказал Чейз, посмотрев куда-то вглубь гуляющей публики.

– Это свойственно всем амбициозным людям. – Пространно ответил Гоголь. – И они не будут тыкать пальцем в небо, для того чтобы с помощью этого дедовского способа решить для себя свою судьбу или предназначение. Для этого у них есть и другие, куда более амбициозные инструменты, как тот же нос. И это не тот технически отсталый, славящийся только своей иллюзорной родовитостью и самомнением, высокомерный инструмент измерения своего я, который имеет только общие внешние атрибуты с той фигурой речи, уже ранее упомянутой вами. А этот фигуральный нос, включает или вернее будет сказать, сосредотачивает на своём кончике все внутренние побуждения и целеустремления человека, с которыми он движется по своей избранной стезе этой жизни. – Гоголь умолк, посчитав, что слишком сильно увлёкся в своей открытости незнакомому человеку. Чего не скажешь о Чейзе, готовому продолжать дискуссию.

– Знаете, мне кажется, что эта тема не для сиюминутного, на ногах разговора. И если вы готовы продолжить наше знакомство, то я буду чрезвычайно этому рад. – Сказал Чейз.

– Встретить интересного собеседника всегда надежда и удовольствие. Так почему бы и нет. – Ответил Гоголь.

– В таком случае, мой аппетит и кошелёк в полном вашем распоряжении. – Сказал Чейз.

– В буфет, так в буфет. – Улыбнулся Гоголь, пропуская вперёд этого большого знатока блюд из буфета, Чейза.

Между тем, как это часто случается в местах публичных, где все бывалые знатоки этих мест ограничены не только общим пространством и временем нахождения, но и присущими им, – и тем (местам) и этим (публике), – привычками и характерным поведением, этот разговор между Гоголем и Чейзом, даже если бы и такой цели не было, то не остался бы незамеченным стоящими в некотором от них удалении, как уже можно было догадаться, господами Ротингом и лордом Лабаном. Где лорд Лабан, первым из них проявил неумеренную неустойчивость стояния, стоило ему только услышать слово буфет.

– Так что. Проследуем за ними? – спросил лорд Лабан Ротинга, после того как он по уходу Чейза, еле выдержал для приличия минуту.

– Господин Чейз, всё сделает как надо. Я ему полностью доверяю. – Продолжая поглядывать в гущу прогуливающего народа, сказал Ротинг. Отчего потрясённый словами Ротинга лорд Лабан, от возмущения на такую недальновидность Ротинга, чуть не пал духом и не только фигурально.

И лорд Лабан прямо сейчас бы высказал Ротингу, как он не доверяет этому Чейзу, если бы нашёл подходящие для этого в голове слова, за которые было бы за себя не стыдно, а за Чейза даже очень, но возмущение на этого буфетчика Чейза, с сопутствующим ему умопомрачением, достигло у лорда Лабана такой высшей степени, что у него на языке вертелись лишь такие слова, за которые произнеси он их, не посмотрят на его лордство и немедленно взашей выгонят отсюда. Так что ему пришлось ограничить своё волеизъявление, питая себя надеждой, если не на разум Ротинга, то на благоразумие его желудка, который всегда прислушивался к его мнению.

Но Ротинг не просто так проявил такое со своей стороны как бы благоразумие, тогда как со стороны лорда Лабана считалось, обратное этому здравому побуждению отношение к жизни. А всё потому, что до него дошли слухи, а может даже и конфиденциальные сведения, что со стороны их потенциального противника, в свою очередь предпринимаются свои контрмеры, а это уже требует от него, как минимум осмотрительности. С чем он сейчас и смотрел по сторонам, пытаясь отыскать замаскировавшихся под высокопоставленную своим превосходством над всеми другими приматами публику, людей из простонародья.

– Что уж поделать, когда в современных реалиях жизни, где все стараются выглядеть и быть не тем, кем они являются на самом деле, эта задача …– Но тут в это размышление Ротинга вмешивается прилетевшее сбоку словесное замечание: «Как бы сказал товарищ Ленин, архисложная!», – и услышать это для Ротинга достаточно для того чтобы понять, кто стоит за этими словами – его потенциальный противник и даже может быть при удачном стечении обстоятельств, и объявленный во всеуслышание враг. Ну и Ротингу ничего другого не остаётся делать, как немедленно отреагировать на этот вызов себе, как одному из представителю всего просвещённого человечества, и он в тот же момент, как только услышал эти слова, разворачивается в ту сторону, откуда они донеслись, и ожидаемо, но только не им, натыкается на в упор смотрящее на него лицо товарища Самоеда.

И, наверное, не случись это всё с Роингом так внезапно и не смотри на него этот товарищ Самоед с такой многозначительной усмешкой, то тогда бы Ротинг сумел бы должно, с непроницаемым выражением лица отреагировать на этот вызов его аристократической сущности. А так Ротинг, несмотря на свою длительную, с применением розог, вышколенность в лучших школах Лондона, а затем Оксфорда, уже с применением других высокомерных методик, вдруг побледнел и заодно не смог прикрыть свой рот от удивления за свой такой ярко выраженный фанатизм.

Ну а этот товарищ Самоед, конечно, не захотел упустить момента и вовсю использовал его, указав своему могучему, с такой же лицевой дисфункцией собеседнику, на застывшего в бледности Ротинга. А собеседник товарища Самоеда, определённо одного с ним поля деятельности и такой же товарищ, если чего не побольше, и он грозно посмотрев на Ротинга, заявил: «Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь!». Отчего, уже помертвевшему Ротингу, вдруг захотелось стать маленьким-маленьким, и это его стремление немедленно поддержали обе его коленки, начав насильно в себе сгибаться, тем самым понижая высокомерную и высокорослую значительность Ротинга.

Тем временем, вслед за Ротингом повернулся и лорд Лабан, который поначалу будучи ещё в своём повороте, находился в уверенности того, чего он сейчас же скажет Ротингу: «Может быть хватит, бессмысленно торчать на одном месте и не пора бы прогуляться», – но стоило только ему повернуться и увидеть перед собой всё тех же личностей, как в нём весь пыл куда-то выветрился, и лорд Лабан в одно мгновение в своей бледности устоялся рядом с Ротингом. И так они стояли, пока не прозвонил второй звонок и их не покинули эти товарищи, где друг Самоеда товарищ Владимир, выказал себя большим знаком театрального искусства, высказав свою точку зрения на него.

– Театр – не отображающееся зеркало, а увеличивающее стекло. – Предположил товарищ Владимир, посмотрев на внимающих ему лорда Лабана и Ротинга. Ну а когда так внимательно смотрят, то разве можно нарушить создавшуюся атмосферу взаимопонимания каким-то противоречием, и молчание с их стороны было лучшее тому доказательство. Товарищ Владимир же, посчитав, что раз оппонент аргументированно приведён к должному согласию, то значит его можно до поры, до времени, оставить в покое. После чего они с товарищем Самоедом порешив, что пора бы, пока светло в зале и на свои места пойти сесть (хотя и прозвучало заманчивое для всех, в том числе и для лордов, предложение вызвать небольшой переполох в сердцах господ и юбок дам, явившись в зал чуть пропал свет и, следуя на ощупь к своему месту по ряду), отправились занимать свои места.

И как только эти два странных товарища скрылись за дверьми ведущими в зрительный зал, то оставшиеся господа Ротинг и лорд Лабан, начали постепенно оттаивать. А как окончательно оттаяли, то начали вслед за этим постепенно раскаляться от невыносимой в себе злости, и при этом почему-то в основном на своего спутника, который, как оказывается, стал невольным свидетелем бледного поведения того же Ротинга. С чем (с яростью в глазах), Ротинг резко разворачивается к рядом стоящему лорду Лабану и, не давая тому времени собраться с мыслями, немедленно требует от него ответа на свой вопрос:

– Лорд Лабан! Извольте объясниться! С чем это вы, с этим, даже не господином, так изволили соглашаться?

Ну а лорд Лабан, даже никогда такого и не думал, и даже если бы его поразили подобные сомнения, то только не здесь, а где-нибудь в буфетной, и он, конечно, возмущён такими наветами, а ещё больше разориентирован тем, как лорд Ротинг посмел так о нём подумать. Так что растерянный ответ лорда Лабана: «Я? Да с чем?», – хоть и был ожидаем Ротингом, но в тоже время принят им, как ловкий ход лорда Лабана, решившего таким хитроумным, на дурачка способом, уйти от ответа. А Ротинг и сам не дурак, как минимум такого было его мнение на свой счёт, и он не потерпит, чтобы кто-то, да тот же лорд Лабан, смел таким иносказательным способом подводить его под такие дурацкие характеристики.

– С его мнением и мыслями. – Грозно отбил слова Ротинг, пригвождая лорда Лабана своим возмутительным взглядом.

– Но я ничего не говорил. – Лорд Лабан продолжает не просто упорствовать в своей растерянности, под которой, по мнению Ротинга, скрывается вся его сущность прохвоста, но и намекать на то, что и он, Ротинг, был таким же немым соглашателем. А это гнусная ложь, наветы и провокация, так как Ротинг сам отлично помнит, как он бесновался и даже использовал всякого рода недопустимые для произношения словечки в адрес этих недругов. И будь эти словечки другого, менее пикантного характера, то он бы их непременно произнёс вслух. Ну а так как их могли услышать мимо проходящие дамы, чьи чувствительные сердца однозначно не выдержали бы наплыва чувств и пали бы в обморок, то Ротинг решил поберечь этих сердечных дам для света и, проявив силу воли, а не как намекает лорд Лабан, малодушие, промолчал.

И Ротинг, пожалуй, имел полное право набить лорду Лабану шишек у него на голове, с чем, как показалось лорду Лабану он, сжав кулаки, и подступил ещё ближе к нему. Отчего лорд Лабан вновь забледнел лицом и всем собою, и приготовился даже поднять звук своего голоса до самого героического, с которым оповещают о пожаре людей в театре. Но Ротинг, как будто почувствовал, что лорд Лабан готов сыграть роль спасителя отечества, – в зрительском зале присутствовали коронованные особы, – и сорвать спектакль ложной тревогой о пожаре, и вместо заслуженного лордом Лабаном леща, начинает разить его словом.

– А твоё ответное молчание на его дерзкие утверждения, и есть доказательство твоего соглашательства. – Грозно заявляет Ротинг. На что лорд Лабан, находясь ещё под воздействием видов кулаков Ротинга, ничего другого не может произнести, как только своё имя, и то в неоднозначной транскрипции.

– Я…я…я… – за заикался в ответ лорд Лабан.

– Да и немцам симпатизируете, – Ротинг делает короткую паузу, фиксирует свой взгляд на лорде Лабане и глубинным голосом говорит ему, – товарищ Лабан.

После чего сорвавший свою злость на лорде Лабане Ротинг покидает крайне обалдевшего от таких его умозаключений лорда Лабана и прямиком направляется в буфет, и всё это под звук, как нельзя не кстати для лорда Лабана, и больше никого, раздавшихся аплодисментов, – как вдруг только сейчас выяснилось, то господ в фойе своей словесной выходкой встретил и поразил не настоящий Сирано, что для многих так и осталось за рамками их просвещения, а это был такой перформанс, приглашённого новомодным режиссёром для местной эстетики и подобного рода выходок, мастера импровизаций, актёра Сильвио.

Ну а в буфете он, кроме аппетитно пузато выглядящей бутылки коньяка, находит также множество любителей этого настолько притягательного места в театре, что иногда даже хочется пропустить один из актов, а также занявших свой отдельный столик Гоголя, Чейза и как быть без третьего в столь достойном для задушевного разговора месте, в качестве которого и выступил случайно встреченный Чейзом по пути в буфет, Кинг. О чём попробуй только расскажи, так до сих пор и стоящему на одном месте лорду Лабану, то его сердце бы не выдержало и непременно разорвалось от такой несправедливости по отношению к нему.

 

Глава 8.2

Политическое закулисье

А ведь как всё отлично начиналось, и совсем не так как сейчас для этого лорда вышло, в этот столь представительный вечер. А представительным он был не только за то, что сегодня была назначена премьера спектакля новомодного режиссёра, а потому что сегодня здесь, на представлении, присутствовали все, в том числе и взбитые (это те, кто не оправдал возложенных на него надежд) сливки общества. Как со стороны сцены, где в роли королей и другой знати блистали всё больше звёзды первых актёрских величин, так и со стороны изнанки сцены, зрительского зала, который своим вниманием почтила королевская семья.

И глядя на всё это благородство кровей и камней на шеях принцесс и другого около дворового сословья, в голову лезет насущный вопрос. А, каким-таким образом, здесь в театре, под одним театральным куполом и практически в одном помещении с королевской семьёй, смогли оказаться люди достойные лишь одного звания, люди без благородного роду и звания? Да уж, бывает же такое. Одно можно сказать, метастазы демократии и сюда просочили свои болезнетворные щупальца.

Но это всё необходимая дань времени и её отражению, политике, без которой ни одна здравствующая и ещё находящаяся при государственных делах королевская семья, полноценно существовать не может. Что же касается внутрисемейных, политических соображений, то тут всё по-прежнему, в соответствие с тем, что завещали деды, а в данном случае, уместнее будет сказать, что завещали своим наследникам, по каким-то странным обстоятельствам, в основном царствующие бабки. И как была королевская семья олицетворением государственной власти, так она и не спешила изменять этот свой привилегированный статус, даже несмотря на стремление некоторых оппозиционных, ясно, что не благородного сословия лиц, оспорить эту ситуацию, ссылаясь на какие-то необычные веяния времени и дефицит бюджета государства на поддержание самого святого, его основы, королевской семьи.

И понятно, что эти оппозиционные лица, все с рыльцем в пушку, а им хочется быть с рыцарским орденом на груди и в рыцарском звании, из-за чего они таким дефективным способом и стараются пробить себе путь ко двору Её величества. И, пожалуй, этим оппозиционерам ещё повезло, что они не так глупы и используют в своих аргументациях две заведомо противоречивые вещи, – веяние времени и дефицит бюджета, – где первое своими порывами ветра не даёт разгореться огню возмущения за второе, такое их еретическое святотатство, с этим их желанием позариться на святое, государственный бюджет на содержание королевской семьи. А она по праву своего многовекового нахождения на троне, то есть на острие заговоров и атак неприятеля, с нередким отсеканием голов своих несчастливых родственников, – ну и что, что сытно питались и, жили в роскоши, – хотя бы за выслугу лет, вполне заслужила эту пенсию.

Что же касается частности, самой королевской семьи, то она, как и должно быть любой самой захудалой, а наша или вернее сказать, упомянутая здесь королевская семья, была совсем не такой, а со значительными средствами и не только хранящихся в юридически подконтрольных королевской семье оффшорах, – она была отблагодарена своим пронырами предками, которые умели с огромной выгодой перемещать активы и вкладывать их туда, куда нужно, – была плоть от плоти своего величия, как своеобразная дань традициям.

А традиции, они на то и традиции, чтобы у них не спрашивать об их необходимости существования и интересоваться у рассудительных умов, о разумности следованию всем этим традициям. И раз уж повелось когда-то, на заре разумения, с уважением склонять голову перед сильными мира сего, то никто тебя с рабочего места пажа и сейчас не выгонит, если ты проявишь уважение к королевской особе и подашь ей руку при выходе из своего представительского лимузина, а не как ещё совсем недавно, из кареты.

Что и говорить, времена и объекты в пространстве меняются, тогда как некоторые королевские семьи, благодаря сохранению традиций, по прежнему всё те же, как и полвека назад. А когда в королевской семье сохраняется такая стабильность, – как полвека назад во главе королевства стояла королева Элизабет, так и сейчас она радует своих подданных своим присутствием на всё том же месте, – то это не может не вызывать чувства восхищения её стойкостью у родственных королевских дворов, пытающихся любыми, даже коварными способами, узнать секрет долголетия королевы или на крайний случай выкрасть её докторов.

При этом некоторые из дальней династии родственников королевы, кто наиболее сильно подвержен старению, не редко выказывают своё нетерпение, и на отказ королевы Элизабет поделиться секретом долголетия, – а эти нелепые советы, подольше спать и не есть на ночь солёные помидоры, то это всё сплошь отговорки, – психуют и с вылетающей изо рта вместе с брызгами вставной челюстью, позволяют себе в её адрес нелепые, но очень злые высказывания.

– Чёртова ведьма! Всех любовников и мужа загнала в гроб. И их было за что. Но меня-то за что? – остервенело кричал король Ольрих, и хватался, как он думал за сердце, а на самом деле за печень, которая раздувшись от его чрезмерных переживаний за свой приближенный к переходному периоду, смерти, возраст, стала для него первым сердцем – а когда-то, вслед за сердцем и вторым мужским сердцем, простатой, она была третьим, – всё-таки какой-никакой, а рост.

Что и говорить, а относительно долгое пребывание в жизни на земле и тем более во власти, привносит свои особенные характерности, как для самого долгожителя, так и для его окружения, особенно если оно приходится близкими родственниками, а значит наследниками этому долгожителю. И если для дальнего окружения королевы, её подданных, стало уже привычно, по традиционным дням её видеть на какой-нибудь очередной церемонии, то её наиближайшим родственникам как-то уже не терпится – а у них между прочим, такие же как и у королевы, полные амбиций гены и планы, в здравии, а не умственно отсталым посидеть на троне. И понятно, что такое положение вещей в королевстве, и особенно на троне, в части королевствующего лица, не устраивало наиболее близко, практически в шаге к нему находящихся престолонаследников.

И если поначалу смерть очередного престолонаследника, из-за непоколебимой ничем, ни болезнями, ни возрастом, позиции королевы на своё долгожительство, внушала пока ещё здоровый оптимизм всем этим принцам и принцессам, то после череды десятилетий нахождения королевы в своём царствующем положении, их здоровый оптимизм откатился до здравого, после чего до не здорового, а на последнем этапе уже до такого, что до этого момента ненавидящие друг друга уже поседевшие и поредевшие в своих рядах престолонаследники, при встрече друг с другом начинали даже улыбаться от переполняющей их радости, и всё оттого, что они остались ещё не один на один против этой вечной королевы.

– Вы только посмотрите на меня. – Вопрошал, глядя на самого себя в зеркало, первейший престолонаследник, принц Вторит, чья седина в волосах уже мало вязалась с его, как он называл свой титул, принципиальностью. И пожалуй принц Вторит, относительно себя частично был прав. И если по форме и по сути, он так и остался принцем, то по другой форме одутловатого с пролысинами и седыми волосами лица, а также перехода его возраста даже не из юнцов в молодцы, а в зрелые мужчины, он только с натяжкой мог бы так называться.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40 
Рейтинг@Mail.ru