Апокалипсис в шляпе, заместо кролика. Ковчег

Игорь Сотников
Апокалипсис в шляпе, заместо кролика. Ковчег

Но всё это померкло перед тем, что случилось дальше с Леонеллой, и оттого всему этому затруднению мыслей насчёт курьера, не было придано никакого значения программистом, который не сводил своего взгляда с Анюты, которая в одно мгновение, когда Леонелла вдруг споткнувшись на своих каблуках упала, на месте замерла, как будто она наткнулась на незримую стену и, теперь потерявшись в себе, стояла и, не сводя своего взгляда с Леонеллы, не знала, что дальше делать.

И тут программист, сам не зная почему, вдруг захотел посмотреть на экран своего локатора. Для чего он одними руками, без сопровождающего их взгляда глаз, лезет в карман пиджака, и таким же манером вынимает это своё технически сложное устройство. Которое им включается, и только тогда программист, покосившись взглядом на экран локатора, смотрит на экран.

А вот что ему удалось сейчас на нём увидеть, не успело им осмыслится, а всё потому, что представление с Леонеллой, достигнув своего кульминационного апогея, подошло к своему закономерному итогу или к финалу. Правда, не к такому, на который рассчитывали некоторые из находящихся здесь зрителей, а для некоторых он вообще оказался не так предсказуем, в общем, всё вышло крайне феерично и потрясно, со своей динамичностью, что только одна Леонелла и осталась недовольна этим, ошеломивших всех, в том числе и её, финалом.

Где на этот раз на первый план действий и на свою, возможно, первую роль в жизни и сейчас здесь, выскочил всё это время находящийся в тени входных дверей второй курьер, меньшего роста, чем его высокий напарник, – да и его мешковатый вид, не сильно способствовал его значимости в глазах встреченных им людей. Где он и не поймёшь вот так сразу из каких-таких соображений, – может он решил как-то помочь Леонелле, а может воспользоваться этим пикантным состоянием всё той же Леонеллы и дать ей самым своим мягким местом опереться на него, – вдруг бросился всем собой под эту концептуальную конструкцию, которую из себя соорудила Леонелла.

Ну а дальше возник тот самый невообразимый переполох со своим шумом и гамом, в один момент проснувшихся от своей спячки и в одно горло завопивших людей, который всегда возникает в таких эксцентричных случаях. И программисту сейчас с трудом удавалось отследить намеченные им лица, так всё вокруг завертелось в своём телодвижении.

И только тогда, когда программист заметил открывшиеся входные двери в это помещение, он решает не оставаться на месте, а идти к дверям. Где он вскоре, хоть и не без своих сложностей, – ему пришлось уворачиваться от вопящей во всё горло и машущей во все стороны руками Леонеллы, – достигает дверей и выходит в них. Выйдя за которые, он останавливается, и видит вдали, остановившихся у лифта тех самых курьеров. Где они опять, как и в прошлый памятливый раз, оказываются не одни в ожидании прибытия лифта. И вместе с ними лифт ждёт представительница женского пола, но совсем не такая, какая в своё время и ранее, оказалась с ними в лифте.

И вот когда лифт прибывает и открывает свои створки дверей, в которые в первую очередь входит эта представительница женского пола, даже со спины её видно, что самых серьёзных обстоятельств и отношений на свой счёт, затем в лифт заходит курьер низкого роста, и следующим должен был бы быть его высокий напарник, но тут вдруг этот высокий курьер изменяет своё решение отбыть на этом лифте, и остаётся здесь, на этаже. И как понимается программистом, на кого сейчас так внимательно смотрит этот курьер, то причиной его остановки стал именно он. А такая самодеятельность на себя взглядов со стороны этого курьера, не может не взволновать программиста, и не могущего для себя объяснить мотивировку поступков этого курьера.

А этот курьер, между тем, вот уже тута, и, в упор смотря на программиста, обращается к нему. – Мне показалось или как, но я вам нужен.

– Пожалуй, нужен. – Сам не зная почему, так податливо ответил программист, явно находясь под воздействием обаятельной энергетики курьера.

– Тогда извольте объяснить, с чем связана эта необходимость во мне? – с долей самонадеянности, вопрошает курьер. И программист опять поддался его обаянию. – Мне нужно отыскать девушку. – Говорит программист. Чем вызывает понимающую всех этих ботаников улыбку на лице курьера, явно человека опытного в этих вопросах, а всё потому, что он целыми днями не корпит над своей учёностью за рабочим столом, а двигается и общается. И со всем этим пониманием большого занудства на свой и женский счёт программиста, всё-таки решившего одуматься, курьер ему заявляет. – Это дело похвальное. И я не прочь вам в этом деле помочь. Только вначале объясните вашу проблему и целевые предпочтения.

А вот здесь программист сумел спохватиться и не брякнуть первому встречному, что он ищет кибернетическую девушку. А программист вовремя собрался на том своём соображении, которое ему вдруг, как какое-то откровение, пришло в голову при виде всего представшего ему сумбура в головах и движениях офисных работников, когда они кинулись спасать Леонеллу от посягательств мелкого курьера, и предложил курьеру пройти с собой в кабинет, где он ему всё объяснит.

– Она очень необыкновенная, – сказал программист, – а, впрочем, этого в двух словах не объяснить. Так что давайте пройдёмте со мной в мой кабинет, где я вас и в виду в курс моего дела. – На чём и порешили, выдвинувшись по одному, только программисту известному маршруту.

– Мне нужен тот, кто будет одновременно со стороны и в тоже время рядом со мной. И это позволит мне проводить в тёмную тестовые испытания этой моей модели на человеке. И этот курьер, самое то, чтобы стать подопытным человеком. И я посредством заявленных параметров и ожиданий от объекта моего поиска, подведу его к моей испытуемой модели и через него буду проводить и реализовывать в жизнь задуманное. – Вот к такой конструктивной для себя и своей исследовательской работы мысли пришёл программист, когда его сознание озарила догадка насчёт использования курьера. И сейчас он, воодушевлённый этой новой идеей, на время забылся и повёл этого взятого им себе в подручные курьера не тем секретным путём, который вёл его в его рабочий кабинет, а они вместе с ним вошли в те же двери, в которые они раньше уже входили и выходили.

Ну а как только программист, а сзади него и курьер оказались во всё том же офисном помещении, то только тогда программист в одно мгновение осознал, что он, кажется, не туда зашёл. Но поворачиваться было поздно, хотя этому ничего не мешало. И тогда программист решил пройтись по этому помещению, тем более, в нём и не осталось и следа от недавнего переполоха – сотрудники офиса, как только стрелка часов указала на окончание обеда, немедленно побросали все свои обеденные дела и заняли себя за своими столами работой.

Что же касается Леонеллы, которой больше всего досталось в этот неурочный час, то её нигде не было видно, и скорей всего, она скрылась в своём кабинете, чтобы там для начала отсидеться, а затем хорошенько подумать над тем, как всю эту ситуацию выправить и кого назначить виноватым за всё случившееся с ней. И если заглянуть в кабинет Леонеллы и увидеть, что она делает и как выглядит, – а выглядит она жутковато с ножницами в руках, которыми она вырезает непонятные фигурки из бумаги, – то можно прийти к выводу, что она в своей мстительности одними полотёрами не ограничится. А ей подавай кого-нибудь поосновательней.

Так что вполне понятно то, что сейчас общий зал офиса накрыла странная для этого места глубокая тишина. Где сотрудники офиса, согнувшись в плечах перед мониторами своих компьютеров, погрузились даже не в работу, а они с головой окунулись в свои мысленные воспоминания, перекручивающие раз за разом то, чему каждый из них стал свидетелем сегодня во время обеда. И теперь всё случившееся всем виделось совсем под другим углом. И то, что они сейчас видели перед собой, наводило их на весьма тревожные и тревожные мысли.

Ведь если на твоих глазах оступается твой начальник и плюхается всей своей массой на свой зад, то это почему-то не так смешно выглядит, если бы на его месте оказался ты, его подчинённый, и это событие всегда имеет за собой совсем не смешные последствия. Где всегда больше жалеть о случившемся приходится не самому упавшему начальнику, а тому, кто попался на глаза ему, будучи свидетелем этого его падения. И вот теперь служащие этого офиса, формально находящиеся в подчинении у Леонеллы Лисс, а так они все свободные личности и индивидуалисты, пытались сообразить, что каждого из них ждёт впереди и что им следует опасаться в последствии, когда Леонелла примется за разбор своих полётов.

И больше всех переживали те из служащих офиса, кого дёрнул чёрт оказаться в первых рядах на этой арене представления которое устроила Леонелла, а затем ещё и броситься её спасать от посягательств того человека в курьерской униформе, явно человека недалёкого ума и не интеллектуала, как все они. И ни у кого из этих так затревожившихся за себя людей не было никакого сомнения в том, что именно он в своей частности был отмечен Леонеллой и она теперь ему устоит сладкую жизнь.

– Раздуют из мухи слона, а нам потом расхлёбывай! – вот так рассудят самые недальновидные, скорей всего, менеджеры нижнего звена.

– И какого она распласталась на полу в такой странной композиции? – зададутся этим вопросом клерки с более глубокой и рассудительной позицией на окружающее. И тут же неожиданно потрясутся страшной для себя догадкой. – А может она это сделала специально! Чтобы выявить всех нелояльных к ней. – И теперь эти люди со столь глубокими мыслями и не знают, как им быть. Горевать или радоваться тому, что он был или не был замечен Леонеллой в первых рядах зрителей.

Ну а хуже всех себя чувствовали и соображали те офисные работники, кого чёрт так сильно дёрнул и в результате довёл до своей знаковой ручки, а именно до самой Леонеллы, которую они вырвали из ручных захватов того гада в курьерской одежде. – И этот курьер, скорей всего, и не курьер вовсе, – про себя до этого додумались эти, находящиеся на грани отчаяния люди, кто себя не удержал в рамках приличий и бросился спасать Леонеллу, – а это какой-нибудь чрезвычайно опасный тип, уже давно разыскиваемый за свои преступления перед женским полом, до которого он такой охотник. И он, используя униформу курьера, проникает в различные банковские учреждения и своим неоднозначным поведением там ставит в неловкие положения самых видных работниц банковской сферы. – От такого страшного злодейства этого помешанного на странном слове харасмент человека (такой уж у него характер), аж руки чешутся у этих невыдержанных, когда их к этому вынудят людей.

 

Так что программист и его спутник, высокий курьер, по причине такой всеобщей углублённости в свои досужие мысли, могли без особого опасения и внимания на себя со стороны этого офисного планктона, проследовать по помещению этого офиса в любую его точку. А если кто-то и подымал свои глаза, и вдруг видел перед собой даже не курьера, а его униформу, то он тут же опускал свою голову назад к столу, чтобы вновь не стать свидетелем чего-то такого, что его не касается. А это всё как раз вполне устраивало программиста, в чьих планах было, обстоятельно и рассудительно подойти к своему делу.

И программист, как только обнаружил, что всё так благоприятствует его делу, было хотел сунуть руку в карман пиджака, где у него лежало то самое технически сложное устройство, локатор, по которому он мог отследить и так пассивно отслеживал каждый шаг своей испытуемой модели, о чьём местонахождении он ничего уже столько времени не знал, – и это его нисколько не заботило (в его оправдание можно сказать, что он, как и всякий человек науки, вечно увлекаем и в результате чего, до крайнего предела рассеян – может и сковороду вместо шляпы надеть на голову) и не волновало, – но тут неожиданно для себя, человека столь рассеянного, сообразил, что он тут не один, а рядом с ним находится тот высокий курьер.

А вот его-то во все эти свои дела ещё не время посвящать, и программист одёргивает свою руку от кармана и решает дальше действовать по иному схематическому сценарию, который ещё, конечно, не готов, но уже получил в голове программиста свои первые наметки. – Обозначу ему в общих чертах качественные параметры искомой мной девушки. – Быстро, но при этом со своим подтекстным разумением, рассудил программист, окинув офисный зал. – Проведу его по залу, и пусть он по собственному желанию отберёт для меня несколько кандидатур. Будет интересно посмотреть, кого он, исходя моих рекомендательных запросов, выберет. И будет ли среди отобранных им кандидатур Анюта. – И судя по тому, как разгорелись глаза программиста, то ему этот вопрос чрезвычайно пришёлся по душе.

И программист ещё разок окинул взглядом офисный зал, где больших изменений со времени его первого просмотра так и не произошло, – сотрудники всё также занимали свои места и делали умный вид, что они чрезвычайно заняты и загружены работой, – после чего он искоса смотрит на высокого курьера и тихо обращается к нему.

– Здесь не будет слишком сложно отыскать? – спрашивает программист высокого курьера. А высокий курьер, известный нам, но только не программисту, кто и сам ходит без имени, и оттого не слишком интересуется чужими именами («Главное не имя, а твоё призвание, которое и должно отражено быть в знаковой приставке к имени, например, доктор наук Григорий Посвящённый, – вот так считал программист, явно имеющий претензию, если не на докторскую степень, то на кандидатскую»), под именем Илия, и виду не показывает, что он чего тревожится и опасается, находясь здесь в знаковой униформе курьера. А ведь его могут признать за сообщника того напавшего на Леонеллу курьера, и тогда…А тогда…А что тогда, никто в общем и в частности и не знает. И Илия, скорей всего, зная всю эту незавершённость мысли тех, кто его может узнать, и ведёт себя так хамовато и дерзко.

– Место, как место. Ничем не хуже и не лучше других мест. – Бросив, ничем его не удивишь, несколько снисходительный к этой действительности взгляд, в сторону офисного зала со своими столами и сотрудниками за ними, проговорил Илия. Затем на мгновение задумался и задал программисту вопрос. – Или здесь есть что-то особенное, чего я не знаю?

Программисту между тем стало слегка обидно за такое пренебрежительное отношение к этому рабочему месту этого, всего лишь курьера. У которого и такого постоянства нет, – он всё своё рабочее время проводит в переездах и на ходу, – а он тут из себя ещё тут и не пойми что строит. И он захотел уже указать курьеру на это его зазнайство, но пришедшая вслед мысль остудила его рвение справедливости. – Хотя он всякого видел и насмотрелся на своей работе и вполне возможно, что видел места и получше нашего. – Программист на этой мысли успокоился и даже нашёл в этой критичности курьера разумное для себя зерно. – Это хорошо, что он так придирчиво ко всему относится, – решил программист, – такой не соблазнится на всякую мелочь и не поддастся ложным посылам. – С этим решением программист даёт свой ответ Илии.

– Каждое место собой специфично. – Определённо заумно говорит программист. Но Илия, а для программиста всего-то курьер, даже уха не ведёт на такие, кого-другого всяко могущие покоробить заумные слова, собой подразумевающие ничтожность значения того, к кому они были обращены – типа не для средних умов всё это понимание. Но видимо Илия был не средних умов человеком, раз он не спохватился на том, чтобы выступить с претензией к программисту: «Ты, сука, на кого намекаешь?! И ты думаешь, я этого не пойму!». А он с тем же пренебрежением к действительности в лице, так уж и быть, ещё раз окидывает взглядом окружающее пространство, дабы узреть ту специфичность этого пространства, о которой тут так усиленно намекает программист, и скорей всего, ничего из сказанного программистом тут не обнаружив, обращается к нему с коротким вопросом. – И чем?

А вот ответ на этот его вопрос программиста явно не содержал в себе никакого ответа, так как программист и сам не знал ответа. Он слишком многозначительно о себе думал и думал, что курьер дальше не будет у него интересоваться. – Своей спецификой работы. – Ответил программист. И на него, на этот ответ, единственно, что можно было ответить, так это то, что и ответил Илия. – Понятно.

И после этого, да и, в общем, всякого другого понятно, всегда не очень становится понятно, как дальше продолжать закончившийся на этой доминошной «рыбе» разговор (такая аллегория). Где все аргументы в разговоре привели к этому логическому тупику и выхода из него на тех значениях имеющихся в наличии доминошек, не представлялось возможным. И единственным выходом, которым и воспользовался программист, был перевод разговора к сути того дела, ради которого они сюда прибыли.

– Значит так, – прямиком переходит к делу программист, делая уверенное в себе лицо, – для начала остановимся на трёх кандидатурах. – И на этом программист останавливается, перебитый курьером. – А не мало будет? – с нескрываемой долей насмешки вопрошает Илия. И сейчас программист имел полное право заметить этому хамоватому молодцу, что сейчас не время и место для такого рода шуток, и он сюда пришёл не для этого. Но программист не воспользовался этим своим правом вето, а он видимо уже частично уразумев ход мысли этого курьера, не поддался на эту его провокационную выходку, а с той же серьёзностью ему ответил.

– Если вы считаете, что большее количество претенденток, увеличивает шанс на удачливый в итоге выбор, то давайте увеличим число отбираемых лиц. – С застывшей маской серьёзности на лице, сказал программист. А Илия или для программиста курьер, ничего не имеет против такого увеличения для себя работы.

– Как скажите. – Без всякой живости и чувственности в голосе ответил Илия. Отчего программист, всё своё время проводящий в обществе бездушных машин, даже на мгновение усомнился в человечности этого курьера. То ли своим мистифицированием передразнивающего эту бездушность, выраженную в машинной оболочке, то ли он на самом деле до бездушности чёрствый человек, в котором нет ничего человеческого. И это с одной стороны будет полезно для его использования в планах программиста, а с другой стороны, может внести некоторые осложнения.

Но видимо плюсы в курьере перевесили все его без человеческие минусы, и программист приступает к детализации параметров искомой девушки. И здесь он не продемонстрировал какую-то особенную независимость взглядов на противоположный пол. Всё, как и у самого обычного, среднестатистического человека, с его видами и реальными, то есть реализуемыми взглядами на себя и на ту, с кем ему будет в самый раз и комфортней рядом на диване перед телевизором сидеть.

Так большая часть из приведённых им параметров искомой им девушки, – а для чего он её именно такую искал, он не объяснил, а Илия и не спрашивал, – соответствовала всему тому, что в данный исторический момент считалось эталоном природной красоты, пока что без вмешательства искусственных украшательств девушек, всегда так стремящихся к своему совершенству, что никаких нервов и сил не хватит их от этого отговорить, – хочу такие же дутые губы как у той с журнала лапуси. Так что будет интереснее послушать, что на этот счёт думают люди с фантазией и воображением, чем слушать сухую статистику цифр этого программиста, видящего человека, а тем более прекрасную его часть, в виде матрицы цифр, со своим значением.

Что, собственно, и сделал Илия, пропустив мимо своих ушей основную часть сказанного программистом, разбавив всё это своей фантазией. Где он представлял из себя знатного поставщика первых невест в разные высокородные дома Лондона и других Парижей, к которому загодя записывались на аудиенцию и дружеский приём, если ему это будет угодно, и ты ему угодишь, со всего света послы различных, в том числе и не дружественных его гражданскому единоначалию государств.

Барин Никодим и его таинственный посетитель, явно выдающийся и выдающий себя за другого человека, и непонятно кто.

– Кого там в такую рань чёрт принёс?! – закричит на своего слугу Прошку, высокородный вельможа Илия, ударившись затылком об стенку кровати от неожиданности, вызванной прозвеневшим в сенях звонком колокольчика.

А Прошка и сам знать не знает, кто может в такую рань припереться к ним, к тому же тогда, когда он ещё со вчерашнего пьян, и само собой и до сих пор так и не может уразуметь, что за такая громкая потребность в нём возникла, и где он сейчас находится. И только тогда, когда вельможа Илия, второй раз подскочил на своей барской кровати точно по второму звонку, Прошка, хоть с трудом, но догадался о месте своего сейчас пребывания – он, как ему кажется, и это вроде может оказаться истинной правдой, забрался под кровать барина Илии, и там, в пыли пола и снятых с ног тапочек Илии, без задних ног, как младенец спал.

И он бы, пожалуй, и дальше продолжил наслаждаться этим своим уединением под кроватью Илии, где вся эта пыль и даже тапочки Илии, пропахшие его ногами, ему не только не мешали, а вносили собой особый комфортный контекст в его нахождение здесь, – он, есть такое сонное дело, местами чувствовал себя барином, – если бы не этот резкий подъём его сиятельства барина Никодима (под таким величавым именем был всем и в том числе и Прошке известен Илия), который в своих впопыхах вдруг соизволил наступить не на пол, а на вытянувшиеся из под его кровати ноги Прошки (вот эта его, отчасти дерзость с замахом на местные барские установления с вытянутостью ног, и придала его сну такую аллегористическую сладость – он спал без задних ног, кентавр оборзевший). И как только барин Никодим так оступился на Прошкиных ногах, то вслед за этим получает своё развитие новая история, с подскоком до самого своего потолка Прошки, который само собой оказался самым дном барина Никодима, фигурально являющимся дном его кровати, и падением барина Никодима до тех низов пола, где сейчас пребывал в своём обстоятельстве возлежания Прошка.

И как только барин Никодим в своём полёте не совсем зрело: «Ё*-ты!», прошёлся по всем супостатам и неприятелям его, почти что стопроцентного дворянского рода, – из столбовых мы дворян, с купеческой червоточиной только со стороны зятя Афанасия Душезлобного, но зато купца первой гильдии, – и в итоге шмякнулся головой об пол, где он, получив лёгкое сотрясение, на пример высоких господ называемых новым иностранным словом «контузией», в общем, слегка оконфузившись от переизбытка внутри себя пара и энергии, которая в своей совокупности и значимости в тот же момент вышла из себя, то есть и самого Никодима в том месте, о котором не говорят в приличном обществе, но все при этом на этом месте сидят и имеют его в виду, когда о ком-то говорят, то тут-то ему на глаза и попадается этот запропастившийся Прошка. Который сидит под кроватью, уперевшись макушкой головы об дно кровати, и без всякого живого уразумления, в состоянии, ни жив, ни мёртв, смотрит на Никодима.

 

– Ах, вот ты куда подевался, подлец! – первое, что проскальзывает в лице Никодима, когда он так и в таком своём положении увидел этого подлеца Прошку. И сейчас бы в этого Прошку чего-нибудь, да тот же тапочек, запульнуть не мешало, за его пренебрежение установленным им, Никодимом, правилам в его барском доме, но ничего такого нет под рукой у Никодима, да и он сейчас находится не в том положении, чтобы предпринимать такие решительные действия. При этом Никодим не имеет никакого права пренебрегать данной ему от бога и его величеством властью, таскать за уши провинившихся холопов, которые не проявляют должного почтения к нему (сволочи, не снимают шапок при встрече с ним, а то, что он с них давно уже все поснимал, его как то совсем не волнует) или не усердствуют в деле увеличения его благосостояния, ну и само собой, пороть дюже приглянувшихся ему девок.

Но вот только Никодим, хоть и строгий, и быстрый на расправу с холопами, а особенно с супостатом барин, он в тоже время слишком зациклен на справедливости. И он прежде схватить холопа за его рваное ухо, должен для себя обосновать этот свой поступок, а как только он всё это должно за аргументирует в морду этому без шапки холопу, то тогда уже можно приступить и к наказанию.

И Никодим, находясь в не слишком удобном для самого себя положении, в определённо падучем, посмотрел, посмотрел на Прошку, да и для нахождения истины задал ему вопрос:

– Ты чего, подлец, там делаешь?

А Прошка, преотлично зная строгий и справедливый нрав своего барина Никодима, для которого любая твоя заминка с ответом есть твоё признание вины, – обдумывать, как меня обхитрить, ещё подлец вздумал, – не тратя ни мгновения времени на эту предательскую заминку, на одном дыхании даёт ответ. – Я для вашего удобства придерживаю кровать. – И Никодим от такой дерзости Прошки, – вон чего надумал, за дурака его принимать, – собрался было страшно разъяриться, но представшая перед Никодимом очевидность, полностью согласуется со сказанным Прошкой. И Никодим, как человек по своему тяготеющий к наукам и просвещению, всё-таки не может отвергать представившую ему очевидность. И Никодим решает сразу не наказывать Прошку за то, что ему жёстко спалось, а он даёт ему шанс исправиться перед ним.

И Никодим, проницательно посмотрев на Прошку, говорит. – Так вот почему у меня все бока болят, – воскликнул Никодим, – на пустом месте поспишь, пустым делом в теле и от звонишься. – К чему Никодим хотел добавить ещё несколько крылатых афоризмов, по окончании которых он хотел поставить свою жирную точку, запрыгнув обратно на кровать (как там, удержит его Прошка со всего размаха), но тут опять раздаётся колокольчик в дверях, и Никодим переводит всё своё внимание в сторону дверей, ведущих в гостиную, а затем через коридоры его дома Атрепьевых, в прихожую.

– Ну так что, – холодным тоном, без всякой чувственной интонации произносит свой вопрос Никодим, – мне что ли узнать, какого чёрта этот колокольчик всё звонит и звонит, а ты об этом узнать не удосужишься? – уже закричал Никодим, вынеся звуком своего голоса Прошку из под кровати, бросившегося искать и при том с кулаками, Касатку, лакея на дверях.

– Ну всё, достал он меня! – с вызывающим не только вопросы, но и дающие в некоторой степени ответы на них видом, летел Прошка по лестнице со второго этажа особняка Атрепьевых, где, как правило, но не всегда, соизволил почивать сам барин Никодим (там как никак находилась его опочивальня) и несколько неоднозначно самовыражался в словах. И, пожалуй, услышь его сейчас сам барин Никодим, то кто знает, не впал бы он в очередное заблуждение на свой и Прошкин счёт, посмевшего вот так вслух выражать недовольство своим благодетелем.

– Это как ещё понимать, Прохор Неблагодарный, ваши полные неблагодарности и бессовестности слова? – усевшись на табуретку перед поставленным в сам того заслужил положение ниц Прошкой, удостоившегося за свою дерзость такого великосветского обращения (а это указывает на то, что барин шибко на него гневается), барин Никодим пока что спрашивает и даёт Прошке возможность избежать встречи с плёткой в руках Демьяна, самого верного и усердного исполнителя его воли.

Ну а Прошка, по чьей спине уже разок плетью прошлись и тяжёлым кулаком Демьяна в лицо заехали, уже частично осознал свою дерзость и невоздержанность в своих эмоциональных высказываниях, которые и сейчас били слезами через край глаз и носа. Что всё же несколько мешало ему уразуметь, что барину Никодиму нужен членораздельный ответ, а не все эти шмыганья носом и хныканье ему прямо в ножки; хоть и не без своих приятностей.

И барин Никодим, так и не получив удовлетворяющего для себя ответа от Прошки, холодным тоном голоса обращается к Демьяну с риторическим вопросом. – А не кажется вам, Демьян Самсонович, что нам с вами не помешает согреться? – А этому Демьяну никогда на такие вопросы барина Никодима, не кажется, а он просто уверен в этом, и готов немедленно поддержать своего барина только чем может.

– Тогда мне рюмку коньяку, а вам…– на этом месте барин Никодим делает многозначительную паузу, во время которой спина Прошки как-то ещё больше начинает впадать в сутулость, чтобы значит, уменьшить площадь поверхности доступной для согревающего удара плёткой, чувствуя на себе без всякого к нему сострадания взгляд Никодима, в купе с полным жестокости взглядом Демьяна, уже потирающего руки и плётку в них.

И вот рюмка принесена и всё приготовлено для согревания душ, для чего барин Никодим ухватился крепко рукой за рюмку и приподнял её для завершающего броска, а в свою очередь Демьян, приободренный взглядом Никодима, замахнулся плёткой над спиной Прошки, ну и сам виновник всего с собой случившего и центральное можно сказать лицо, Прошка, зажмурил глаза, в ожидании пробирающего огнём до самой души запоминающегося настолько, насколько крепко сжимаются зубы от удара, приготовился к неизбежному для себя наказанию за свою небрежность использования словосочетаний.

Но как часто в такие кульминационные моменты бывает, Прошку в самый последний момент спасло то, что он так дерзко и неоднозначно самовыражался насчёт, конечно, Касатки, но не барина Никодима (хотя его в этом запросто можно было заподозрить, посмотри на его недовольное выражение лица), так тихо, что не был никем не услышан. Что, между тем, его не спасло оттого, что он, натолкнувшись мыслями на такую возможность, споткнулся на ступеньке и в тот же момент кубарем полетел по лестнице вниз. Где и встретился с ногами того самого Касатки, которого он всегда считал, ни рыбой, ни мясом, и тот всегда это подтверждал своими действиями, но при этом ему всегда так ловко получалось выкрутиться из очередной ситуации со своей нерастопностью поведения, что будь у Прошки время для размышлений, то он бы встал в тупик перед пониманием натуры Касатки, который никогда ничего не делает, а все шишки за него получает он, Прошка.

Вот и сейчас Прошка, оказавшись в такой нелепой и неловкой ситуации прямо в ногах у лакея Касатки, приподняв голову вверх и, увидев обращённый на себя изучающий взгляд Касатки, не сумел на него с такого своего сложного для понимания лакеями положения прикрикнуть, а только спросил. – Чего уставился?

– Да вот, пытаюсь понять, – как всегда, запутанно для прямого себя понимания и с каким-то неуловимым подтекстом начал самовыражаться этот Касатка с самым серьёзным видом, – что заставляет человека так спешить. – Закончил свою фразу Касатка. Отчего Прошка только сплюнул и поднявшись на ноги, уже с этого нормального для себя перед Касаткой положения спросил его. – Ты чучело, оглох что ли, и колокольчика не слышишь? – А этот Касатка прямо издевается на нравственным чувством Прошки, заявляя прямо какую-то несусветность.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52 
Рейтинг@Mail.ru