Будка

Глеб Иванович Успенский
Будка

В печке трещат дрова; в теплом и гнилом воздухе висит полоса дыма и слышится довольно плотный букет махорки; будочница орудует ухватом; Мымрецов занят отдыхом и молча поплевывает в угол. В это время в будку входит старичок мещанин; сначала он крестится, потом кланяется хозяевам и, стряхнув с рукава и воротника снег, говорит будочнице:

– Что, любезная, здесь Иван, музыкант, проживает?

– Это который на скрипке?

– Этот.

– Здеся… Да шут их знает, шатуны этакие… их, поди, с собаками не сыщешь…

При этом будочница подняла ухват кверху и постучала им в потолок…

– Сейчас! – глухо отозвались с потолка.

– Аль они у вас под крышей зимуют? – спросил мещанин.

– А то где же? Тут, чай, сам видишь, негде повернуться двоим… А иной раз пьяниц наволокут: хоть возьми завяжи глаза да беги вон.

– Так, так, – подтвердил мещанин.

– А что ж, думаешь, под крышей? – продолжала будочница. – Там им, погляди-кось, какое тепло-то!.. Труба горячая, что твоя лежанка…

– Так, так! Место духовитое… Труба дает теплый дух…

– Там им за первый долг валяться-то!..

– Это справедливо! место хорошее… место миловидное!..

Мещанин сел на лавку, погладил свои седые волосы и огляделся.

– Мешкают они что-то, – сказал мещанин, помолчав.

– Товарищей скликают… Что вы свадьбу, что ль, затеваете? – спросила будочница.

– Да что будешь делать, матушка!

– Кто такие?

– Кушаковы, мещане… здешние жители. Вот внучку просватал за кондитера Ваньку…

– Это хромой-то?

– Хром, матушка, точно, что хром!.. Ну, дохтора обещались оттянуть эту хромоту-то… Беспременно, говорят, оттянем в другое место… И примочку дали, дай бог здоровья… Примачивайте, говорят, через два часа по столовой ложке…

– Ну, дай бог!

– Уж мы и сами бога молим… К спине бы ее, хромоту-то…

– В спину? – спросил Мымрецов, неожиданно услыхав слово, так близко подходящее к шивороту.

– К спине, к спине, друг! Потому, надо так сказать: которая это нога кондитерова, то она более двадцати годов изувечена; ну, мы имеем упование на господа…

– Пьет-то он дюже! – с соболезнованием проговорила будочница. – А уж и девочка ваша!

– Девочка, одно слово! Рукоделью обучена…

– Первая по здешним местам девушка! Уж и мастерок!.. ах!

– Ну, да ведь где, матушка, непьяного-то возьмешь? Кто не пьяница-то по нынешнему времени?

Мещанин вздохнул.

– И тяжка же наша женская часть! – заговорила будочница, смотря в печку. – Живет девушка невинная, чувствует про себя всякую любовь, а наместо того: – хвать! да за пьяницу!.. На увечья да на каторгу!..

– Родная! – грустно сказал мещанин. – Нету не пьяницто, нету их! У кондитера, у Ваньки, по крайности сейчас пятьдесят целковых есть! Да платье, погляди-кось, какое невесте подарил! Только что в двух местах маленько тронуто, а то все чистое, можно сказать – муре! Так-то-ся!.. Санта-дубовое обещался – случай есть… Вот и гляди на него! каков он кондитер-то…

При этих словах будочница замолкла. Мымрецов, слушая эти разговоры, начал как-то таинственно покряхтывать, пошевеливаться, и будка неожиданно услыхала следующую речь:

– Ну, тоже, – не спеша начал Мымрецов: – и мужская часть через женскую часть не то чтобы очень благополучно хлеб свой ела…

Тут он остановился, тряхнул головой книзу, завернул лицо в сторону и продолжал:

– Тоже и нашему брату само собой по башке от дамского пола влетает…

С этими словами он вдруг направился к двери.

– Да как вас не бить-то? Как вас, кровопийцев наших, не бить? – загорячилась будочница.

– Да, брат! влетает препорядочно-хорошо! – заключил Мымрецов – и скрылся на улицу.

В это время в будку вошел человек лет тридцати, с доброй, но как будто заспанной, отекшей физиономией. Он был в сером армяке с широким квадратным воротником, лежавшим на спине; на шее виднелся ситцевый платок, туго завязанный крошечным узлом. Армяк был подпоясан кушаком; походил он на дьячка. Человек этот был застенчив и робок; добрые глаза мигали часто, словно стыдились чего. За ним вошло еще двое.

– Доброго здоровья! – сказал армяк мещанину мягким и заискивающим голосом.

– Здравствуй, друг! Ты Иван-то?

– Мы-с… Музыка требуется?

– Да, брат. Вот свадьбу затеяли…

– Дело доброе!.. Дай бог час!.. Конечно… Вам один инструмент требуется?

– Да хоть и поболе – все одно. Что уж…

– Да на что вам поболе-то-с? Конечно, что звуку более – ну настоящего увеселения не будет-с… Поверьте, так! Нам это дело вот как известно… Тепериче, например, труба или опять генерал-бас – через них только рев поднимается на балу, ну к танцу он не трафит; танец требует аккурату, чтобы нога действовала в существе, но не то, что ежели мы забарабаним очертя голову! В то время может произойти невесть что…

– Это так! – подтвердил мещанин.

– Поверьте, так! Мы на своем веку поработали довольно… Мы знаем-с. Нет лучше, как скрипка: тихо, чудесно…. А за ценой мы не постоим…

– А за ценой мы не погонимся! – прибавили два другие лица.

Костюмы этих лиц не отличались доброкачественостью.

Один из них, худенький и сухой человек лет сорока, был в чуйке, старался быть гордым и держать себя в порядке. Другой был в сюртуке, воротник которого терялся в каких-то тряпках, намотанных на шее. Сюртук был засален и застегнут на верхнюю и нижнюю пуговицы; боковой карман отдувался. Человек в сюртуке имел широкое рябое лицо, выражавшее равнодушие и весьма покойное состояние духа; лицо это очень походило на тарелку с кашей, густо намазанной маслом.

– Что же, – спросил мещанин, – и эти молодцы по музыкальному мастерству?

– Н-нет-с! – умильно отвечал армяк. – Нет-с, они этому не учены…

– Мы не учены…

– Мы только что вместе ходим-с! – продолжал армяк. – У нас, значит, общее, собственно по бедности. Так как, оставши без куска хлеба, – куда я денусь? которые были по оркестру товарищи, еще при барине, – тоже разбрелись… Струменту не было… с рукой тоже не хотелось, а кормиться надобно… Ну вот попался добрый человек, Петр Филатыч, дай бог им здоровья, инструмент свой доверяют…

– Это точно, что справедливо он говорит! – подавшись вперед, произнес человек в сюртуке. – Потому эту скрипку мне один помещик подарил, как, значит, из послушников монастырских выбыл я…

– Каким же манером в монастырь-то угодил?

– Да, собственно, таким манером, что ружье у одного приятеля моего было… – спокойно объяснял сюртук. – Раз он, приятель-то, баловался-баловался этим ружьем – «эй, говорит, берегись, застрелю!» Шутил. Я думаю, ты шути-шути, а тоже пулею какою двинешь, не оченно чтобы превосходно будет.

Взял да и заслонился рукой. А он как брякнет! Да два пальца мне и отшиб… Извольте посмотреть! Ну, судить. Что, что такое? Ну, выгнали нас, исключили. В училище духовном был я в ту пору… Входил я с прошением, так и доступа мне не было…

Начальник случился робкий, увидал эту руку-то, например, в крови, – «уведите его, говорит, он меня убьет!» Так я и пошел за разбойника… Безрукий человек, куда ему? Думал, думал и вступил в обитель.

– Да, да, да!.. Ну, а из монастыря-то отбыл?..

– А из монастыря я по искушению отбыл… Мысли разные смущали.

– Бесы! – шепнул армяк и кашлянул.

– Ну их!.. Что ж, – неохотно произнес рассказчик. – Гласы были: «Что ты, говорит, измождаешься?.. Лучше же ты утрафь отсюда… Птицы небесные, и те, например…» Ну, я и того… Искусился, да и ушел. Через соблаз. А оттуда, бог дал, к помещику одному мелкопоместному, детей учить: читать, писать… Только помещик-то этот оченно пил. Придерживался.

Капиталу настоящего не было: душ всего шесть да собака борзая, а детей куча, да и вино это самое… Я в то время ничего это не одобрял, да и посейчас не лют; так, балуюсь. Ну, а тогда в компании-то с хозяином и начал… Помаленьку да помаленьку…

Бывало, жена-то воет-воет, а мы – знай свое… В полночь рыбу затеем ловить или в галок из окошка стрелять, это у нас во всякое время коротко и ясно. Сколько раз тонули, чуть детей не перестреляли, – все сходило; а тут вдруг и случись беда…

Напились мы с ним, с помещиком-то, однова, да и поехали вместе. Дорогой начнись у нас спор, слово за слово, я рассерчал да как цапну барина-то по голове!

– За что?

– Да это мне и тепериче неизвестно… Цапнул я его, а он и покатись, покатился да и помер… Ну, дело затеялось, меня в тюрьму… После этого, как, значит, я себя на отделку замарал, – нету мне пропитания: никто не берет, боятся: «он, говорят, убьет!» Некуда мне деться; взялся за скрипку, думаю: обучусь…

Жена помещикова еще скрипку-то не отдавала: «Ты, говорит, мужа убил… Нам самим есть нечего… Нам самим скрипка нужна…» Не отдает! Ну, кое-как я ее отбил, да вот и пускаю в прокат… Скрипка хорошая…

– Скрипка хорошая! – подтвердил серый армяк, – только что щелочка…

– Ну что там щелочка? – возразил сюртук. – Авось я знаю… Кажется, своими руками ее заклеил.

– С этими щелками да скрипками, – прибавила будочница, – вы у меня, черти этакие, целое полотнище из юбки выдрали!.. Ох, музыканты!

– Щелочки той и помину нет, что ты! – продолжал сюртук.

– Да что ж я? – робко зашептал армяк… – Али я что-нибудь?

– Это, брат, скрипка итальянская!

– Я говорю, скрипка превосходная, что вы! Петр Филатыч?.. Так вот-с, – обратился армяк к мещанину: – скрипка ихняя, а струны Иван Ларивоныч от себя держат.

– Моя часть – струна! – сказал сухой и сердитый человек… – Мы, милостивый государь, струну держим дорогую, но не какую-нибудь собачью дрянь, позвольте вам заметить… Потому, нам нельзя как-нибудь!.. Ежели я только что и дышу струною, так уж я должен, чтобы она в полном звуке была… Так или нет-с? Положим, что я теперь во временной нужде; потому мне надо господина Приглотова дождаться, я у него сейчас буду тыщу рублей получать… Я его на руках своих вынянчил, он не забудет старика, потому это против бога… А что с этими пьяницами мне долго не возиться, – это я вам верно говорю…

 

Старик с гордостью и даже ожесточением произносил свою речь, презрительно посматривая на своих товарищей.

– С этими пьяницами не нажить мне долго… Я этого не люблю… Я знаю порядок… Я этим не нуждаюсь…

Гордость и презрение, слышавшиеся в этих словах, почти обидели мещанина, тоже с гордостью приготовлявшегося устроить трагическую свадьбу с музыкой… Среди раздраженной речи поставщика струн мещанин поднялся и сказал:

– Ну так как же?

– Да как прикажете! – снова заговорил армяк. – Сейчас – сейчас готовы; завтра – завтра. Как угодно.

– Ну там скажемся. Ладно. Только чтобы уж аккуратно было… Свадьба хорошая…

– Само собой!.. Так мы трое, значит, и прибудем-с… Я для музыки, собственно для искусства, ну, а они так… Пирожка там, чего-нибудь…

– Мы для пропитания! – прибавил сюртук.

Мещанин сторговался и ушел.

VI

Спустя несколько времени происходила свадьба.

В запотелые стекла любопытные зрители могли видеть внутренность лачуги, битком набитой гостями. Среди всеобщего молчания суетились какие-то женщины, поднося водку и поминутно раскланиваясь, в отдалении слышались звуки настраиваемой скрипки и мелькала фигура ее владельца с пирогом в руке и за щекой. Видно было также, как полупьяный кондитер, сидя на диване, притягивал к себе молодую жену, старавшуюся уйти от него; упругий стан ее неохотно покорялся его ласковым объятиям, и грустное лицо чуть не плакало, но все-таки улыбалось. Невеста наконец вышла в другую комнату и залилась слезами; несколько пожилых женщин принялись ее утешать.

– Что ты? что ты, родимая? Ты подумай, какой человек… Одно – кондитер…

– Больной… и нога… увечный!.. И ухо болит!..

– Ухо? Ах ты, касатка моя! Да ты пройди весь свет – такого уха не найдешь!..

– Нет, нет…

– Ну, а ежели и болит, эко беда какая!.. Уж и заболеть нельзя! Скажите на милость!.. Ты бы и не думала об этом. А уж ежели не нравится, возьми да отвернись…

– Отвернись, а он изобьет!

– Ни-ни-ни! Ни боже мой!.. Не такой человек! Просто-напросто попроси у него позволенья, тихо, благородно: «Позвольте, мол, Иван Капитоныч, с краю мне… Уж знаю, мол, что это непорядок! ну, что будешь делать – приучена!.. И сама, мол, не рада, ну не могу!..» Ни-ни-ни!.. Слова не скажет! что ты? Ведь ишь ты что… Ах ты! голубка моя! уж и смех же с вами, с девушками…

Рейтинг@Mail.ru