Вернувшиеся (сборник)

Генрик Ибсен
Вернувшиеся (сборник)

Действие второе

Зала в доме консула Берника.

Г о с п о ж а   Б е р н и к   в одиночестве работает над своим шитьем. Чуть погодя справа входит   к о н с у л   Б е р н и к   в шляпе и перчатках, с тростью в руке.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Карстен, ты уже вернулся?

Б е р н и к.   Да, у меня здесь встреча назначена.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Юхан наверняка снова сегодня придет.

Б е р н и к.   Я жду одного человека. (Снимает шляпу.) А куда подевались нынче все дамы?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Госпожа Руммель с Хильдой заняты.

Б е р н и к.   Неужели? Прислали сказать, что не смогут?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да, у них слишком много дел по дому.

Б е р н и к.   Понятно. Остальные тоже, конечно, не придут?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да, они сегодня тоже не смогли.

Б е р н и к.   Так я и думал. А где Улаф?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Я разрешила ему прогуляться с Диной.

Б е р н и к.   Эта Дина – вертихвостка безмозглая. Вчера прямо с места в карьер взялась любезничать с Юханом…

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Карстен, дорогой, но Дина ведь не знает, что…

Б е р н и к.   А Юхан? Мог бы проявить хоть немного такта и не выказывать ей столько внимания. Я видел, какими глазами таращился на них Вигеланн.

Г о с п о ж а   Б е р н и к   (с шитьем на коленях). Карстен, ты можешь понять, что им тут нужно?

Б е р н и к.   Хм… У него там ферма, но дела идут не очень. Вчера она упирала на то, что им приходится ездить вторым классом…

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да, похоже, что так, к сожалению. Но как она посмела приехать? Она! Так страшно оскорбила тебя, а теперь…

Б е р н и к.   Брось, забудь ты эти старые истории.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да как? Я сегодня только о том и думаю. Он же мне брат… я тревожусь… не о нем, а что его приезд поставит тебя в неловкое положение. Карстен, я смертельно боюсь, что…

Б е р н и к.   Боишься чего?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   А его не посадят за те деньги, что пропали тогда у твоей матери?

Б е р н и к.   Ну что за чепуха! Кто может доказать, что деньги тогда пропали?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Господи, об этом весь город знает, к несчастью. Ты сам говорил…

Б е р н и к.   Я ничего не говорил. Город ничего о той истории не знает, это были пустые слухи и ничего больше.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Карстен, сколько же в тебе благородства!

Б е р н и к.   Выкинь из головы эти бредни, я сказал. Ты не понимаешь, что мучаешь меня, копаясь во всем этом? (Мечется по комнате, потом швыряет свою трость.) И вот ведь принесла их нелегкая именно сейчас, когда мне так важно ничем не омраченное, ровное и доброе отношение ко мне города и прессы. А теперь газеты по всей округе начнут смаковать подробности. Как я их ни встреть, хоть тепло, хоть холодно, все истолкуют против меня. Примутся копаться в прошлом… ровно как ты. В таком обществе, как наше… (Швыряет перчатки на стол.) И ни одного человека рядом, с кем я мог бы поговорить, на кого опереться…

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Совсем ни одного, Карстен?

Б е р н и к.   Ни одного. А кто? И почему все это на мою голову ровно сейчас?! Не сомневаюсь, они мечтают устроить скандал, хоть так, хоть эдак, – она особенно. Вот ведь наказанье, быть в родстве с такими людишками!

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Я ничего не могу поделать с тем…

Б е р н и к.   С чем ты ничего не можешь поделать? С родством между вами? Что верно, то верно!

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Я их не зазывала вернуться домой.

Б е р н и к.   Ну наконец, завела свою шарманку! Я их не зазывала, приглашения не посылала, за волосы сюда не тащила… уже оскомину набило.

Г о с п о ж а   Б е р н и к   (разражается рыданиями). Какой ты к тому же недобрый…

Б е р н и к.   Вот это правда. А ты еще порыдай, порыдай, а то городу пока мало, о чем посудачить, надо больше. Бетти, довольно глупить. И пересядь на террасу, сюда могут войти. Или народу обязательно видеть госпожу Берник с заплаканными глазами? То-то будет славно, когда разойдется об этом слух… Вроде шум в прихожей? (В дверь стучат.) Войдите!

Госпожа Берник уходит со своим шитьем на террасу. Справа входит корабельный мастер   А у н е.

А у н е.   Здравствуйте, господин консул.

Б е р н и к.   Здравствуйте. Вы, верно, догадываетесь, чего я от вас хочу?

А у н е.   Поверенный говорил мне, что вы вроде бы недовольны тем…

Б е р н и к.   Я недоволен всей работой верфи, Ауне. Вы не справляетесь с аварийными судами. «Пальма» должна быть на ходу давным-давно. Господин Вигеланн каждый день вынимает из меня душу, с ним трудно иметь дело как с совладельцем корабля.

А у н е.    «Пальма» может выйти в море послезавтра.

Б е р н и к.   Наконец-то. А этот американец, «Индиан гёрл», стоит у нас уже пять недель…

А у н е.   Американец? Я понял так, что сперва надо приналечь на вашу «Пальму».

Б е р н и к.   Я не давал вам оснований думать так. Американца тоже надо было привести в порядок как можно быстрее, но вы этого не делаете.

А у н е.   Там беда, господин консул, днище все прогнило. Чем больше латаем, тем хуже, расползается все.

Б е р н и к.   Беда совершенно в другом. Господин Крап объяснил мне правду. Вы не умеете работать с новыми машинами, которые я закупил, – вернее, не желаете работать с ними.

А у н е.   Господин консул, мне уже за пятьдесят, и как меня сызмальства выучили, так я и работаю…

Б е р н и к.   Сегодня так уже не работают. И не думайте, Ауне, что меня гложет алчность. К счастью, мне не приходится думать только о наживе, я хочу служить обществу, в котором живу, и фирме, которую возглавляю. Только я могу внедрить здесь прогресс, иначе он не придет сюда никогда.

А у н е.   Я тоже за прогресс, господин консул.

Б е р н и к.   Да, но вам нужен прогресс не для всех, а только для одного сословия, для рабочих. Я знаком с вашей агитацией. Вы произносите речи, подстрекаете народ, но вот появляется настоящая техническая новинка, бери и пользуйся, ан нет, тут вы в кусты, вы боитесь.

А у н е.   Я и правда боюсь, господин консул, и не за себя только, но за многих, у кого машины отнимают кусок хлеба. Вот вы, господин консул, призываете служить обществу, а я думаю, что ведь и у общества должны быть обязательства перед людьми. Как смеют наука и капитал запускать в работу новые изобретения раньше, чем выучат людей управляться с ними?

Б е р н и к.   Ауне, вы слишком много читаете и думаете, это вам не на пользу, и только подогревает в вас недовольство вашим положением.

А у н е.   Дело не в том, господин консул. Не могу я видеть, как увольняют одного отличного работника за другим, и они остаются без куска хлеба из-за этих машин.

Б е р н и к.   Хм, когда изобрели печатный станок, многие переписчики остались без куска хлеба.

А у н е.   Господин консул, служи вы в то время переписчиком, небось тоже бы станки невзлюбили.

Б е р н и к.   Я позвал вас не для диспутов, а чтобы сказать – аварийный американец «Индиан гёрл» должен послезавтра выйти в море.

А у н е.   Но господин консул…

Б е р н и к.   Слышите – послезавтра! Одновременно с нашим судном и ни часом позже. У меня есть серьезные основания подгонять вас с этим делом. Вы читали утреннюю газету? Так вы знаете, что американцы снова устроили дебош. Этот сброд будоражит весь город. Ночи не проходит без драки в гостинице или на улицах. О прочих мерзостях я и не говорю.

А у н е.   Да, дрянь людишки.

Б е р н и к.   А с кого спрашивают? Кто во всем виноват? Я, конечно! Да, да, все шишки валятся на меня. Газеты прозрачно намекают, что мы всерьез ремонтируем только «Пальму». На мне лежит обязанность служить городу примером, а я буду сам подставлять себя под эдакие нападки?! Нет, не потерплю. Не желаю, чтобы мое имя пятнали.

А у н е.   Господин консул, вашей безупречной репутации ничего не сделается и от более серьезных обвинений.

Б е р н и к.   Мне сейчас нужно все уважение и восхищение, какое я заслужил у сограждан. Как вы наверняка слышали, у меня в руках огромный проект, но если злопыхателям удастся поколебать безграничное доверие горожан к моей персоне, то мне это грозит огромными сложностями и потерями. Я обязан любой ценой обезоружить злобных газетных проныр, поэтому вам я ставлю срок – послезавтра.

А у н е.   Господин консул, тогда уж ставьте мне срок сегодня к вечеру.

Б е р н и к.   Вы хотите сказать, я требую невозможного?

А у н е.   Да. С теми людьми, что у нас сейчас есть…

Б е р н и к.   Понятно, понятно. Видимо, придется поискать на стороне.

А у н е.   Вы вправду хотите уволить еще кого-то из старых рабочих?

Б е р н и к.   Нет, об этом я не думал.

А у н е.   Потому как я уверен, если вы так сделаете, начнется ропот и в городе, и в газетах.

Б е р н и к.   Не исключено, поэтому мы не станем так делать. Но если «Индиан гёрл» не получит послезавтра визы о готовности, я рассчитаю вас.

А у н е   (вздрогнув). Меня?! (Смеется.) Вы шутите, господин консул, да?

Б е р н и к.   Вам не стоит уповать на это.

А у н е.   Вы пойдете на то, чтобы уволить меня? Мой дед и отец прослужили на верфях всю жизнь, и сам я…

Б е р н и к.   Но кто вынуждает меня к этому?

А у н е.   Господин консул, вы требуете невозможного.

Б е р н и к.   Было бы желание, и все окажется возможным. «Да» или «нет»? Отвечайте ясно, иначе я рассчитаю вас немедленно.

А у н е   (на шаг подступает к консулу). Господин консул, вы ведь понимаете, чтó на самом деле означает увольнение для пожилого рабочего? Пусть поищет себе другое место, скажете вы. Поискать-то он поищет, а вот найдет ли… Вы бы зашли как-нибудь в дом такого уволенного рабочего в тот вечер, когда он возвращается домой и ставит ящик с инструментами у двери.

 

Б е р н и к.   Вы думаете, я увольняю вас с легким сердцем? Разве я не был всегда вполне приличным хозяином?

А у н е.   Тем хуже, господин консул. Именно поэтому мои домашние никогда не обвинят вас. Мне они ничего не скажут, не посмеют, но будут коситься исподтишка и думать: наверно, заслужил. Поймите, вот этого… этого я не вынесу. Я, конечно, простой человек, но привык быть первым среди своих. Мой скромный дом тоже малое общество, господин консул. Я поддерживал его на плаву, я был опорой этого малого общества, потому что моя жена верила в меня и мои дети верили в меня. А теперь все рухнет.

Б е р н и к.   Что ж, коли иначе не получается, пусть рухнет меньшее во спасение большего. Видит Бог, частным жертвуют во имя общего. Я не могу сказать вам ничего другого, так устроен мир. Вдобавок вы строптивы, Ауне! Вы встали против меня не от безысходности, а от нежелания признать, что сегодня у машин преимущество перед ручным трудом.

А у н е.   А вы так твердо стоите на своем, господин консул, потому как рассчитываете моим увольнением заткнуть прессе рот?

Б е р н и к.   А хоть бы и так. Вы же знаете, чтó лежит на весах – или пресса бросится меня душить, или она благосклонно поддержит меня и тот огромный проект, который я сейчас затеваю ради всеобщего блага. Есть ли у меня выбор? Вопрос, по сути, стоит так – удержать на плаву, как вы выражаетесь, ваш дом или пустить ко дну сотни новых домов, которые не поднимутся, не зажгут очага, если я не сумею провести в жизнь то, над чем сейчас работаю. Вот почему я поставил вас перед выбором.

А у н е.   Раз вопрос стоит так, то и сказать нечего.

Б е р н и к.   Хм… дорогой мой Ауне, мне самому жаль, что мы должны расстаться.

А у н е.   Мы не расстанемся, господин консул.

Б е р н и к.   Как так?

А у н е.   У простого человека тоже есть свои ценности.

Б е р н и к.   Так, так. И вы рискнете поручиться, что… Да?

А у н е.    «Индиан гёрл» получит послезавтра визы о готовности.

Откланивается и уходит направо.

Б е р н и к.   Та-ак, одного упрямца я прогнул. Это хороший знак.

Х и л м а р   Т ё н н е с е н   с сигарой во рту входит в садовую калитку.

Т ё н н е с е н   (с террасы). Добрый день, Бетти! Добрый день, Берник!

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Добрый день.

Т ё н н е с е н.   Ты плакала, я вижу. Значит, уже все знаешь, да?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Что знаю?

Т ё н н е с е н.   Что скандал в разгаре. Уф-ф!

Б е р н и к.   Какой скандал?

Т ё н н е с е н   (заходит в комнату). Эти двое, американская парочка, ходят по улицам в обществе Дины Дорф.

Г о с п о ж а   Б е р н и к   (входит следом). Нет, Хилмар, этого не может быть!

Т ё н н е с е н.   К несчастью, это истинная правда. А Лона до того бестактна, что еще и окликнула меня: разумеется, я сделал вид, что не услышал.

Б е р н и к.   Вряд ли прогулка осталась незамеченной.

Т ё н н е с е н.   Не осталась, скажу тебе. Люди на улице останавливались и глазели на них. Скандал полыхнул по городу, как пожар в прериях. Во всех домах стояли у окон и ждали, когда демонстрация пройдет мимо них, голова к голове за каждой занавеской, уф-уф-уф… Бетти, прости, что я говорю «уф», это от нервов. Если так пойдет дальше, придется мне подумать о долгом путешествии.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Надо было тебе заговорить с ним, объяснить…

Т ё н н е с е н.   Посреди улицы? Благодарю покорно… И как этот человек вообще посмел явиться сюда? Ладно, посмотрим, не остановит ли его пресса. Бетти, прости, но…

Б е р н и к.   Ты сказал – пресса? Ты слышал какие-то разговоры?

Т ё н н е с е н.   Да кругом! Вчера, уйдя от вас, я ввиду своего недуга совершил променад в клуб. По тишине при моем появлении я сразу понял, что разговор шел об американцах. А потом этот наглец редактор Хаммер подошел и во всеуслышание поздравил меня с возвращением моего богатого кузена.

Б е р н и к.   Богатого?

Т ё н н е с е н.   Да, так он выразился. Я, понятно, смерил его подобающим взглядом и растолковал ему, что мне ничего не известно о богатстве Юхана Тённесена. «Надо же, – ответил он, – как странно. В Америке капиталы быстро прирастают, а ваш кузен уехал не с пустыми руками».

Б е р н и к.   Так, будь любезен…

Г о с п о ж а   Б е р н и к   (встревоженно). Видишь, Карстен…

Т ё н н е с е н.   Да уж. Лично я глаз ночью не сомкнул, из-за этого типа. А сам он как ни в чем не бывало разгуливает себе по улицам. Вот скажите, почему он там не сгинул?! Это ж уму непостижимо, до чего некоторые люди живучи.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Господи, Хилмар, что ты говоришь?

Т ё н н е с е н.   Ничего я не говорю. Но он прямо в рубашке родился: крушения поездов, нападения калифорнийского гризли, да хоть черноногих – все мимо него, его даже не скальпировали… Уф-уф-уф, вот и они.

Б е р н и к   (глядя на улицу). И Улаф с ними!

Т ё н н е с е н.   Еще бы! Им надо напомнить каждому, что они в родстве с лучшим семейством города. Вон, полюбуйтесь, вся аптека высыпала на улицу, глазеют, бездельники, примечают. Нет, с моими нервами это слишком! Вот как прикажете в таких обстоятельствах высоко нести идеал как знамя…

Б е р н и к.   Они идут сюда. Бетти, послушай, я хочу, чтобы ты была с ними предельно дружелюбна, это строгий наказ.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Ты разрешаешь, Карстен?

Б е р н и к.   Да, само собой. И тебя это касается, Хилмар. Они, будем надеяться, пробудут здесь недолго. И когда мы с ними наедине… никаких намеков, мы ничем не должны их задеть или обидеть.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Ах, Карстен, сколько в тебе благородства!

Б е р н и к.   Ладно, ладно, оставим это.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Нет, позволь мне поблагодарить тебя. И прости мою запальчивость. У тебя были все основания…

Б е р н и к.   Оставь! Оставим это, я сказал!

Т ё н н е с е н.   Уф!

Ю х а н   Т ё н н е с е н   с   Д и н о й,   а следом   Л о н а   с   У л а ф о м   проходят через сад.

Л о н а.   Ну, здравствуйте, люди добрые.

Ю х а н.   Карстен, мы прошлись по старым местам.

Б е р н и к.   Да, я слышал. Многое изменилось, правда?

Л о н а.   И в основном все благодаря консулу Бернику. Мы были в парке, который ты подарил городу.

Б е р н и к.   И в парке тоже?

Л о н а.    «Дар Карстена Берника» написано над входом. Похоже, ты печешься в этом городе обо всем.

Ю х а н.   И корабли у тебя хоть куда. Я встретил капитана «Пальмы», моего школьного товарища…

Л о н а.   Да, школу новую тоже ты построил. И газопровод, и водопровод, все твоими трудами, как говорят.

Б е р н и к.   Человек должен заботиться о благе общества, в котором живет.

Л о н а.   Это прекрасно, зять. И радостно видеть, как ценят тебя в городе. Я не тщеславна, но не могла удержаться – с кем ни заговорю, всем напоминала, что мы с тобой родня.

Т ё н н е с е н.   Уф!

Л о н а.   Ты мне «уф» сказал?

Т ё н н е с е н.   Нет, я сказал «хм».

Л о н а.   Это можно тебе позволить, бедолаге. Что-то вы сегодня в одиночестве?

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да, сегодня мы одни.

Л о н а.   Понятно. Мы встретили на рынке парочку ваших нравственно испорченных. Они как нас увидели, сразу напустили на себя страшно занятой вид. Но мы не успели толком поговорить с вами вчера, здесь были трое этих энтузиастов, да еще пастор…

Т ё н н е с е н.   Учитель.

Л о н а.   Я называю его пастором. Но что вы скажете о моей пятнадцатилетней работе? Видите, он стал совсем большим мальчиком. Кто теперь узнает в нем шального дурня, сбежавшего из дома?

Т ё н н е с е н.   Хм!

Ю х а н.   Лона, не хвались…

Л о н а.   Нет, тут есть чем гордиться! Господи, других побед у меня в жизни нет, но эта дает мне право топтать землю дальше. Знаешь, Юхан, когда я вспоминаю, как мы начинали там с нуля, не имея ничего, кроме четырех кулаков…

Т ё н н е с е н.   Рук.

Л о н а.   Я сказала кулаки, потому что они были заскорузлые…

Т ё н н е с е н.   Уф-уф-уф!

Л о н а.   …и пустые.

Т ё н н е с е н.   Пустые? Ну, однако, я вам скажу!

Л о н а.   Что ты собрался сказать?

Б е р н и к.   Хм, хм.

Т ё н н е с е н.   Я вам так прямо и скажу – уф! (Уходит на террасу.)

Л о н а.   Что с ним такое?

Б е р н и к.   Не обращай внимания, он нервный в последнее время. А ты не хочешь посмотреть сад? Ты там еще не была, а у меня как раз час свободного времени.

Л о н а.   Я с радостью. Вы не поверите, но в мыслях я часто гуляла по вашему саду.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Его тоже не узнать, сейчас увидишь.

Консул с женой и Лоной спускается в сад, и на протяжении следующей сцены зрители иногда мельком видят их.

У л а ф   (в дверях на террасу). Дядя Хилмар, знаешь, что сказал дядя Юхан? Он спросил, хочу ли я поехать с ним в Америку!

Т ё н н е с е н.   Ты? Бездельник и балбес, пристегнутый к мамкиной юбке?

У л а ф.   Да, но теперь все, хватит. Вот еще увидишь, каким я вырасту…

Т ё н н е с е н.   Ой, пустые слова. В тебе нет настоящей крепости духа и воли, без которой…

Оба выходят в сад.

Ю х а н   (Дине, которая сняла шляпку и, стоя в дверях комнаты направо, отряхивает пыль с платья). Вы раскраснелись, пока мы гуляли.

Д и н а.   Да, чудесная прогулка. Я никогда не гуляла так чудесно.

Ю х а н.   Вы, похоже, нечасто выбираетесь прогуляться с утра пораньше?

Д и н а.   Нет, я гуляю, но только с Улафом.

Ю х а н.   Вот как. Может, вам больше хочется спуститься в сад, чем быть здесь?

Д и н а.   Нет, мне больше хочется остаться здесь.

Ю х а н.   Мне тоже. И уговор – мы каждое утро ходим вместе на прогулку.

Д и н а.   Нет, господин Тённесен, вам не стоит этого делать.

Ю х а н.   Чего мне не стоит делать? Вы же обещали?

Д и н а.   Да, но теперь, подумав… Вам не стоит показываться на людях со мной.

Ю х а н.   Почему?

Д и н а.   Вы приезжий, вы не поймете… ну да я вам объясню.

Ю х а н.   Сейчас?

Д и н а.   Нет. Все-таки не хочу говорить об этом.

Ю х а н.   Что вы, со мной вы можете говорить о чем угодно.

Д и н а.   Тогда… Должна сказать вам, что я не такая, как остальные девушки, я… со мной не все просто. Поэтому вам не следует гулять со мной.

Ю х а н.   Ничего я из этого не понял. Вы сделали что-то скверное?

Д и н а.   Нет. Я – нет, но… Знаете, довольно об этом. Вам и без меня все доложат.

Ю х а н.   Хм.

Д и н а.   Я очень хотела спросить вас о другом.

Ю х а н.   О чем же?

Д и н а.   В Америке ведь очень легко выбиться в люди?

Ю х а н.   Нет, это не всегда легко, обычно на первых порах приходится много и тяжело работать.

Д и н а.   Да я бы с радостью…

Ю х а н.   Вы?

Д и н а.   Работать я умею. И сама сильная, нехворая, а тетя Марта многому меня научила…

Ю х а н.   Так какого черта?! Поехали с нами!

Д и н а.   Вы все шутите. И Улафа тоже звали ехать. Но я вот что хотела спросить – люди там, у вас, они… очень большие моралисты?

Ю х а н.   Моралисты?

Д и н а.   Я имела в виду, они… такие же всегда правильные и благопристойные, как здесь?

Ю х а н.   Во всяком случае, люди там не такие плохие, как думают здесь. Вам не стоит об этом тревожиться.

Д и н а.   Я тревожусь не о том. По мне, лишь бы они не были эдакая ходячая мораль и сама благопристойность, как здесь.

Ю х а н.   Не были? А какими они должны быть?

Д и н а.   Я хочу, чтобы они были… настоящие, живые.

Ю х а н.   Да, да! Это как раз про них, по-моему.

Д и н а.   Тогда хорошо бы мне уехать туда.

Ю х а н.   Конечно же, хорошо! Потому вам и надо ехать с нами.

Д и н а.   Нет, я не хочу ехать с вами, я хочу одна. О, я сумею пробиться, из меня выйдет толк…

Б е р н и к   (стоя внизу террасы с обеими своими спутницами). Не ходи, я сам принесу, дорогая. Так и простудиться недолго. (Заходит в залу, ищет шаль жены.)

Г о с п о ж а   Б е р н и к   (из сада). Юхан, и ты спускайся. Мы идем в грот.

Б е р н и к.   Нет, Юхан останется. Дина – возьми шаль моей жены и ступай с ними. Дорогая Бетти, Юхан побудет со мной. Мне надо расспросить его о житье-бытье.

Г о с п о ж а   Б е р н и к.   Да, да, но догоняйте потом. Ты знаешь, где нас найти.

Госпожа Берник, Лона и Дина уходят через сад налево.

Б е р н и к   (провожает их взглядом, потом идет и запирает первую левую дверь, а потом подходит к Юхану, хватает его руки, трясет их и жмет). Юхан, пока мы одни – позволь мне поблагодарить тебя.

 

Ю х а н.   Ну что ты!

Б е р н и к.   Своим домом, и своим семейным очагом, и счастливой семейной жизнью, и положением в обществе – всем я обязан тебе!

Ю х а н.   Карстен, дорогой, я рад, что из той дурацкой истории вышло что-то путное.

Б е р н и к   (снова трясет его руки). Спасибо, спасибо тебе! Из десяти тысяч ни один не пошел бы на то, что ты для меня сделал.

Ю х а н.   Скажешь тоже… Мы были тогда молоды, беспечны. Один из нас должен был взять вину на себя…

Б е р н и к.   Проще всего это было бы сделать виновному.

Ю х а н.   Стоп, стоп! В ту секунду проще оказалось невиновному. Я был свободен как ветер, родители умерли. Сбежать от нудной каторги в конторе было сущее счастье. А у тебя и старушка-мать жива, и с Бетти ты тайно обручился уже, она была от тебя без ума. Что стало бы с ней, узнай она…

Б е р н и к.   Правда, все правда, но…

Ю х а н.   И разве не ради Бетти ты решил порвать тайную связь с мадам Дорф? Ты же отправился к ней в тот вечер аккурат затем, чтобы порвать…

Б е р н и к.   Да… Злополучный вечер… Пропойца этот вдруг заявляется домой… Конечно, я ради Бетти, но все равно, Юхан, – ты так благородно принял удар на себя и уехал…

Ю х а н.   Не угрызайся, Карстен. Мы ведь договорились сделать так. Тебя надо было спасать, я был твоим другом. И как же я гордился дружбой с тобой! Я тут совсем зачах, ощущал себя жалким провинциалом, и вдруг возвращаешься из-за границы ты, весь такой передовой, отменно элегантный, побывавший в Лондоне и в Париже, и выбираешь в наперсники меня! А я еще и на четыре года моложе тебя был… Это теперь я понимаю, что ты вострил лыжи к Бетти, но тогда… Как я гордился! А кто бы не гордился? И кто бы не согласился пойти на жертву ради тебя? Да и требовалось от меня немного – сбежать в большой мир, дав городу месячишко посудачить на мой счет.

Б е р н и к.   Хм… Карстен, дорогой, должен сказать, город не забыл ту историю до сих пор.

Ю х а н.   Не забыл? Ну, я-то сижу у себя в Америке, мне там на ферме до этого дела нет.

Б е р н и к.   Так ты поедешь назад?

Ю х а н.   Само собой.

Б е р н и к.   Но не сразу, я надеюсь?

Ю х а н.   Как только смогу. Я приехал сюда, единственно чтобы составить компанию Лоне.

Б е р н и к.   В каком смысле?

Ю х а н.   Видишь ли, Лона уже немолода, и в последнее время ею овладела мучительная тоска по родным местам, хоть она никогда в этом не признаётся (улыбаясь), потому что боится бросить без присмотра меня, бесшабашного ветреника, ведь если я в девятнадцать лет умудрился…

Б е р н и к.   То?..

Ю х а н.   Прости, Карстен, должен сделать тебе постыдное признание.

Б е р н и к.   Ты ведь не рассказал ей правду?

Ю х а н.   Рассказал. Это я плохо сделал, но иначе не мог. Ты не представляешь, кем стала для меня Лона. Ты ее всегда недолюбливал, но для меня она была как мать. В первые годы, когда нам приходилось совсем тяжко, – кем только она не работала! Потом я долго болел, лежал, ничего не зарабатывал, но и помешать ей не мог, так она придумала петь куплеты по кафе… читала лекции на потеху публике… даже написала книгу, над которой потом плакала и смеялась, – она не жалела себя, лишь бы я не помер. Каково мне было после этого всю зиму смотреть, как она сохнет от тоски? Я не выдержал, Карстен, и сказал ей – поезжай, Лона, и не бойся за меня, я не такой бесшабашный ветреник, как ты думаешь, – и рассказал ей все.

Б е р н и к.   И как она это приняла?

Ю х а н.   Ответила, разумно и справедливо, что если я не знаю за собой вины, то и помех для моей поездки сюда нет. Но будь спокоен. Лона ничего не скажет, а я сумею удержать язык за зубами и на сей раз.

Б е р н и к.   Да, я тебе верю.

Ю х а н.   Вот тебе моя рука. И хватит уже говорить о той истории; тем более мы с тех пор подобных глупостей не повторяли, верно? Я хочу насладиться днями здесь. Как мы чудесно прогулялись утром! Кто бы мог подумать, что эта кроха, которая играла ангелочков в театре… Но скажи мне, как сложилось все дальше у ее родителей?

Б е р н и к.   Дорогой, я все написал тебе вдогонку, больше мне добавить нечего. Ты ведь получил от меня два письма?

Ю х а н.   Да, да, получил, они оба у меня. Так этот пьянчуга сбежал от нее?

Б е р н и к.   А позже окончательно спился.

Ю х а н.   Она ведь тоже вскоре умерла? Ты помогал ей тайком, насколько мог?

Б е р н и к.   Она была гордая, молчала и помощи не принимала.

Ю х а н.   Во всяком случае, ты правильно сделал, что взял Дину в дом.

Б е р н и к.   Да, конечно. Кстати, это Марта устроила.

Ю х а н.   Марта? Ну да, правда, Марта – как она поживает?

Б е р н и к.   Она… когда она не занята школой, то опекает своих увечных.

Ю х а н.   Значит, Марта взяла ее под крыло.

Б е р н и к.   Да, ты ведь знаешь, у Марты страсть всех просвещать да воспитывать. Она за тем и в школу пошла работать. Тоже была глупость огромная.

Ю х а н.   Марта выглядела вчера очень усталой. Боюсь, все это ей не по здоровью.

Б е р н и к.   Как раз здоровья ей хватит, чтобы вечно заниматься всем этим, но меня она ставит в неловкое положение. Выглядит так, будто я, родной брат, не хочу ее содержать.

Ю х а н.   Содержать? Я думал, у нее достаточно собственных средств…

Б е р н и к.   Ни гроша. Ты, верно, помнишь, что к твоему отъезду дела у матери шли уже совсем скверно. Какое-то время она еще удерживала фирму на плаву с моей помощью, но не мог же я вечно просто ссужать ее деньгами. Я стал компаньоном, но толку все равно было мало. В конце концов мне пришлось выкупить фирму, мы с матерью стали рассчитываться, и тут оказалось, что ей не причитается больше ничего. А вслед за тем она умерла, и Марта осталась ни с чем.

Ю х а н.   Бедная Марта!

Б е р н и к.   Бедная? Почему? Ты ведь не думаешь, что я позволю ей терпеть в чем-то нужду. Нет, я дерзну назвать себя хорошим братом. Разумеется, она живет с нами, питается, а на свое учительское жалованье может одеваться – что еще надо одинокой женщине?

Ю х а н.   Мы в Америке не так рассуждаем.

Б е р н и к.   Еще бы, в Америке уже всех разагитировали. Но в нашем маленьком мире, пока не тронутом, слава Богу, нравственной порчей, женщины довольствуются достойной, но скромной ролью. Тем более, что Марта сама виновата – давно могла обзавестись кормильцем, стоило ей захотеть.

Ю х а н.   Ты имеешь в виду, она могла бы выйти замуж?

Б е р н и к.   Да, могла бы составить выгодную партию, у нее было несколько удачных предложений, как ни странно: бесприданница, уже не молодая, заурядная.

Ю х а н.   Заурядная?

Б е р н и к.   Нет, я не ставлю ей это в упрек. И не желаю иной доли. Сам понимаешь, в большом доме, как наш, всегда хорошо иметь на подхвате такого простого скромного человека.

Ю х а н.   Но она сама?..

Б е р н и к.   Она? А что с ней? У нее, естественно, много интересов, у нее есть я, и Бетти, и Улаф. Люди не должны думать только о себе, особенно женщины. Каждый на своем месте служит опорой обществу, кто большому, кто малому, печется о его благе. Я, по крайней мере, живу так. (Кивает в сторону поверенного Крапа, входящего справа.) Вот тебе живое доказательство. Ты думаешь, я занят своими делами? Ни боже мой. (Скороговоркой Крапу.) Ну что?

К р а п   (тихо, показывая стопку бумаг). Все купчие в порядке.

Б е р н и к.   Отлично! Прекрасно! Шурин, прости, меня зовут дела. (Тихо, пожимая ему руку.) Спасибо, Юхан, спасибо. И если я чем-то могу быть тебе полезен, ты только скажи… сам понимаешь. Господин Крап, идите сюда.

Уходят в кабинет консула.

Ю х а н   (некоторое время смотрит Бернику вслед). Хм…

Собирается спуститься в сад, но в это время справа входит   М а р т а   с маленькой корзинкой на руке.

Ю х а н.   О, Марта!

М а р т а.   Ой, Юхан, это ты?

Ю х а н.   В такую рань ты уже в делах?

М а р т а.   Да. Погоди, сейчас все придут. (Собирается уйти в дверь налево.)

Ю х а н.   Послушай, Марта, ты всегда так спешишь?

М а р т а.   Я?

Ю х а н.   Вчера ты молчала, и я даже словом с тобой не перемолвился, а сегодня…

М а р т а.   Да, но…

Ю х а н.   Раньше мы вечно были вместе, товарищи по играм с самого детства.

М а р т а.   Ах, Юхан, когда это было?

Ю х а н.   Да ровно пятнадцать лет назад, не больше и не меньше. Господи! На твой взгляд, я так сильно изменился, да?

М а р т а.   Ты? Да, и ты тоже, еще бы…

Ю х а н.   Ты что имеешь в виду?

М а р т а.   Нет, ничего.

Ю х а н.   Ты как будто бы не очень мне рада.

М а р т а.   Я очень долго ждала, Юхан, слишком долго.

Ю х а н.   Ждала? Ждала, что я приеду?

М а р т а.   Да.

Ю х а н.   А для чего мне было приезжать, по-твоему?

М а р т а.   Чтобы искупить свое преступление.

Ю х а н.   Мое?

М а р т а.   Ты забыл, что по твоей вине женщина умерла в нищете и позоре? Забыл, какое горькое детство досталось из-за тебя ребенку?

Ю х а н.   И это я должен выслушивать от тебя? Марта, неужели твой брат не…

М а р т а.   Что?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru