История Галльской войны

Гай Юлий Цезарь
История Галльской войны

21. Видя, что Тринобанты получили от Цезаря защиту, а от наших воинов не потерпели ни малейшего вреда, Ценимагны, Сегонтиаки, Анкалиты, Биброки и Кассы через послов отдались под покровительство Цезаря. От них он узнал, что неподалеку находится город Кассивеллавна, защищенный лесами и болотами, где нашли убежище множество людей и скота. У Британцев городом называется место в густом лесу, обнесенное валом и рвом, куда они удаляются обычно в случае неприятельского нашествия. Цезарь повел туда легионы; он нашел, что это место прекрасно укреплено природой и искусством, однако предпринял атаку на него с двух сторон. Неприятель после кратковременного сопротивления не выдержал натиска наших воинов и пустился бежать из города с другой стороны. Там нашли большое количество скота. Многие из бегущих неприятелей были настигнуты и убиты.

22. Во время этих происшествий Кассивеллавн посылает в Кантий, приморскую область, о которой мы говорили выше, к четырем царям ее – Цингеториксу, Карвилию, Таксимагулу и Сегонаксу – приказание собрать все силы, внезапно напасть на наш приморский лагерь и постараться им овладеть. Когда неприятель подошел к нашему лагерю, наши воины сделали вылазку, убили у неприятеля много людей, в том числе именитого вождя Луготорикса, а сами вернулись безо всякого урона. Кассивеллавн, узнав об этом сражении и увидев везде одни потери, неудачи и опустошение своих земель, а особенно опасаясь отпадения верных ему племен, через посредство Атребата Коммия посылает к Цезарю послов с изъявлением покорности. Цезарь, предполагая вследствие неожиданных смут в Галлии провести зиму на твердой земле и видя, что лето уже подходит к концу, а борьба может быть продолжительной, приказал Кассивеллавну дать заложников, определил количество ежегодной дани, которую Британия должна была платить народу Римскому, и строго запретил Кассивеллавну вести войну с Мандубратием и Тринобантами.

23. Получив заложников, Цезарь возвратился с войском на морской берег и нашел, что корабли уже исправлены. Велев спустить их на воду, Цезарь вследствие большого количества находившихся при войске пленных и уменьшения числа судов от бури, решил перевезти войско за два раза. Случилось так, что при столь большом количестве судов ни в эту кампанию, ни в прошлогоднюю не погибло ни одного судна с людьми. Но когда суда, высадив находившихся на них воинов, отправились в обратный путь в сопровождении шестидесяти построенных впоследствии по приказанию Лабиена, то весьма немногие дошли до места; прочие же почти все были отнесены бурей назад. Тщетно прождав их несколько дней, Цезарь, опасаясь приближения равноденствия и видя необходимость спешить с отъездом, посадил воинов на суда в большем, чем следовало бы, количестве. Но погода была совершенно тихая, и, оставив Британию в начале второй стражи ночи, Цезарь благополучно со всеми судами на рассвете пристал к берегу Галлии.

24. Приказав вытащить суда на берег, Цезарь председательствовал в Самаробриве на Галльском сейме и, принимая в соображение, что в этом году хлеб в Галлии вследствие засухи уродился скудно, он отступил от принятого им в прежние года порядка насчет зимних квартир и решил распределить войска на большем пространстве. Один легион Цезарь велел легату Г. Фабию вести в землю Моринов; другой – К. Цицерону в землю Нервиев; третий – Л. Росцию в землю Эссуев; с четвертым легионом Т. Лабиен должен был зимовать в земле Ремов у границ Тревиров. Три легиона стали в Бельгии под начальством квестора М. Красса и легатов Л. Мунация Планка и Г. Требония. Один легион, недавно им набранный по ту сторону реки По, и пять когорт Цезарь отправил к Эбуронам; большая часть их земель находится между Мозой и Рейном; ими управляют Амбиорикс и Кативолк. Этой частью войска Цезарь велел начальствовать легатам, К. Титурию Сабину и Л. Аврункулею Котте. Таким распределением легионов Цезарь хотел предупредить недостаток провианта; притом квартиры всех войск (за исключением той части, которую Л. Росций повел в совершенно покоренную и смирную сторону) были расположены в окружности ста миль. Цезарь решил и сам оставаться в Галлии, пока легионы займут и укрепят назначенные им для зимовки места.

25. У Карнутов знаменитостью рода славился Тасгетий; его предки пользовались у них царской властью. В награду достоинств Тасгетия и его к себе преданности, доказанной неоднократно в продолжение Галльских войн, Цезарь возвел его на место его предков. На третий год царствования враги Тасгетия открыто убили его, и в этом заговоре принимали участие многие из его соотечественников. Цезарю донесли об этом событии. Он знал, что многие из Карнутов участвовали в нем, и, опасаясь поэтому возмущения всего их народа, немедленно приказал Л. Планку с легионом идти поспешно из Бельгии в землю Карнутов и там зимовать. Планк по приказанию Цезаря должен был разыскать виновных в убийстве Тасгетия, схватить их и прислать к Цезарю. Между тем все легаты и квесторы, имевшие легионы под своим начальством, донесли Цезарю, что они стали на зимние квартиры и укрепили их.

Римские легионеры и знамена легионов


26. Дней через пятнадцать после того, как войска стали по зимним квартирам, неожиданный пример измены и возмущения подали Амбиорикс и Кативолк. Сначала они было встретили Сабина и Котту на границах своих владений, выставили на зимние квартиры требуемое количество хлеба, но потом замыслили восстание, подстрекаемые наущениями Тревира Индутиомара. Внезапно напав на наших воинов, рассеявшихся за дровами и перебив некоторых, они с многочисленными силами явились к нашему лагерю, намереваясь атаковать его. Наши немедленно взялись за оружие и взошли на вал. Испанская конница вышла из лагеря, ударила на неприятеля и одержала над ним верх. Тогда неприятель, отчаявшись открытой силой овладеть нашим лагерем, стал по своему обычаю кричать, чтобы кто-нибудь из наших явился для переговоров, что «они имеют сообщить нечто важное о делах, касающихся и их, и нас, и надеются окончить все несогласия к взаимному удовольствию».


27. Для переговоров с нашей стороны послали всадника Римского Г. Арпинея, приближенного к К. Титурию, и некоего К. Юния родом из Испании, который по приказанию Цезаря уже не раз бывал у Амбиорикса. Когда наши послы явились к нему, он сказал следующее: «Помнит он благодеяния к нему Цезаря, как тот освободил его от дани, которую он платил Адуатикам, своим соседям, и как Цезарь возвратил ему сына и племянника, бывших у Адуатиков в числе заложников в рабстве и в оковах. Если же случилось нападение на Римский лагерь, то не по его совету и согласию, а по воле народа. Власть его, Амбиорикса, над народом такова, что скорее он бывает должен исполнять волю народа, чем его волю – народ. Народ же его потому начал войну, что был увлечен всеобщим восстанием в Галлии; иначе понятно, что при своем бессилии мог ли он надеяться получить верх в борьбе с народом Римским? Но Галлы все действуют заодно; день этот назначен для одновременного нападения на все войска Римлян, расположенные на зимних квартирах в Галлии, с целью воспрепятствовать легионам подать друг другу руку помощи. Естественно, что Галлы не могли отказаться действовать единодушно, когда дело идет о возвращении общей вольности и независимости. Исполняя долг любви к отечеству, он не может забыть, сколько обязан Цезарю за его к нему благодеяния, а потому умоляет и заклинает Титурия правами дружбы принять меры к спасению его и его войска. Значительные силы Германцев, нанятые Галлами, перешли Рейн, а через два дня будут здесь. Итак, пусть они сами рассудят, не лучше ли им, прежде чем узнают об этом соседние народы, вывести войска из этих зимних квартир и поспешить на соединение с войском или Цицерона, или Лабиена, из коих первый находится в пятидесяти милях, а второй немного дальше. Он же, Амбиорикс, со своей стороны обещает и подтверждает это клятвой: дать Римлянам свободный и безопасный путь по своим землям. Действуя таким образом, он и исполняет долг свой к отечеству, освобождая его от зимовки Римлян, и старается отплатить Цезарю за его благодеяния». Сказав это, Амбиорикс отпустил послов.


28. Арпиней и Юний передали легатам все, что слышали от Амбиорикса. Те, пораженные уже неожиданностью событий, совет Амбиорикса, хотя и врага, решили принять во внимание. Особенно им казалось невероятным, что незначительный и слабый народ Эбуронов дерзнул один и сам по себе начать войну с народом Римским. Дело это было предоставлено обсуждению военного совета и послужило поводом к жарким спорам. Л. Аврункулей и многие военные трибуны и сотники первых рядов утверждали, «что нет необходимости принимать скорые решения и без позволения Цезаря покидать зимние квартиры. Как бы ни были велики силы Германцев, их можно отразить в укрепленном лагере; тому доказательство уже есть: первое нападение неприятеля стоило ему много крови, а было для него совершенно безуспешно; в продовольствии они не терпят недостатка. Между тем поспешат на выручку или сам Цезарь, или войска, расположенные по соседству на зимних квартирах. Наконец, что может быть необдуманнее и позорнее руководствоваться советом врага в важных решениях?»


29. Титурий на это возражал: «Поздно будет тогда принимать меры к спасению, когда они будут окружены многочисленнейшими войсками Галлов в соединении с Германцами или когда какое-нибудь несчастье постигнет войска, расположенные на ближайших зимних квартирах; времени на размышление остается немного. Цезарь, по всей вероятности, отправился в Италию; иначе Карнуты не решились бы умертвить Тасгетия, и Эбуроны, если бы Цезарь был в Галлии, не дерзнули бы так самонадеянно напасть на наш лагерь. В своем мнении основывается он не на совете врага, а на обстоятельствах: Рейн близко, а Германцы раздражены смертью Ариовиста и нашими победами. Галлия вся кипит негодованием, видя одни поражения, утрату славы военной, которой она прежде гордилась, и необходимость покориться владычеству Римлян. Может ли быть, чтобы Амбиорикс решился на восстание, не имея ничего верного в виду? Впрочем, его мнение во всяком случае не представляет никакой опасности. Если обстоятельства наши не затруднительны, то без труда они достигнут квартир соседнего легиона. Если же вся Галлия восстала заодно с Германцами, то вся надежда на спасение в поспешности отступления. Мнение же Котты и его товарищей какое представляет ручательство за будущее? Если в настоящем они и избегнут опасности, то разве со временем не должны они опасаться голода?»

 

30. Долго спорили с обеих сторон; так как Котта и сотники первых рядов упорно настаивали на своем мнении, то Сабин воскликнул, возвышая нарочно голос, чтобы слышно было большой части воинов: «Пусть будет по-вашему, когда вы так этого хотите! Конечно, изо всех вас не я больше всех страшусь смерти. Пусть они рассудят, и в случае какого несчастья с тебя пусть они требуют отчет! Они, если бы не твое упорство, на третий день соединились бы с войсками на ближайших зимних квартирах и вместе с ними стали бы действовать на войне, а не подвергались бы опасности, отброшенные далеко и предоставленные одним своим силам, погибнуть от меча или от голода!»


31. Затем Сабин встал, оканчивая заседание. Тогда все окружили обоих легатов, умоляя их своим упорством и несогласием не увеличивать общей опасности. Останутся ли они, пойдут ли в поход – и то и другое мнение равно хорошо, если они единодушно станут действовать; при несогласии же нет надежды на спасение. Спор продолжался до полуночи; наконец, убежденный Котта подал руку Сабину. Мнение последнего восторжествовало. Определено было на рассвете выступить в поход; остальная часть ночи прошла для воинов без сна; они перебирали свои вещи, что брать с собой и что вынуждены были оставить здесь из приготовленного для зимы. Казалось, все соединилось к тому, чтобы увеличить опасность для наших в случае, если бы они и остались, и ослабить их усталостью и отсутствием сна. На рассвете наши выступили в поход и в полном убеждении, что Амбиорикс из приязни к нам подал такой совет, растянулись на большое пространство и взяли с собой огромный обоз.


32. Неприятель догадался по шуму и движению в нашем лагере, что наши собираются в поход. В двух милях оттуда, в лесистом и удобном месте, поставил он засаду, разделив ее на две части, и дожидался там прибытия Римлян. Когда большая часть нашего войска, не опасаясь и не подозревая ничего, спустилась в глубокую долину, вдруг неприятель показался по обеим сторонам дороги, преградив дорогу шедшим впереди и тесня наши задние ряды. Бой был неизбежен для нас при самых неблагоприятных для нас условиях местности.


33. Тут Титурий, который никак не предполагал возможности этого события, приходит в смущение, мечется туда и сюда, хочет ставить когорты в боевой порядок Но все распоряжения он отдавал робко и нерешительно; было заметно, что он совершенно потерялся и не знал, как поступить, что обычно бывает с людьми в случае событий, возможность которых они никак не предполагали. Но Котта, предугадывавший, что это случится на пути и потому советовавший оставаться, не упустил ничего к спасению войска. Он исполнил долг и хорошего полководца, ободряя воинов, и храброго солдата личным мужеством в сражении. Военачальники, видя, что наши воины растянулись на большое пространство, и потому находясь в невозможности поспеть везде и следить, что где происходит, приказали воинам оставить обозы и собраться в одном месте. Эта мера при таких обстоятельствах сама по себе была необходима, однако повлекла за собой большое расстройство. Наши воины упали духом, а неприятели ободрились, видя в этом действии признак робости и отчаяния. Притом случилось то, чего и следовало ожидать: воины оставляли ряды, бежали к обозу за тем, что имели самого дорогого, и уносили с собой; всюду раздавались крики смятения и вопли.


34. Противники наши действовали благоразумно. Вожди их отдали по всему войску приказание, «чтобы никто не смел покидать своего поста; все, что Римляне оставили, – их неминуемая добыча и непременно им достанется, лишь бы только удалось их победить, а потому все свои усилия они должны употребить на бой». Наши не уступали неприятелю ни в числе, ни в мужестве и, несмотря на измену счастья, предоставленные полководцем сами себе, они видели свое спасение исключительно в храбрости. Куда бы ни бросалась наша когорта, там везде неприятель терпел жестокий урон. Заметив это, Амбиорикс приказал своим только издали метать стрелы, в случае же нападения Римлян отступать; при их легком вооружении и опытности в войне этого рода никакого вреда им не будет; когда же Римляне будут отступать, тогда опять их преследовать.


35. Исполняя в точности полученное приказание, неприятель, лишь только наша когорта бросалась на него, обращался в бегство самое поспешное; наши же, обнажив свой фланг, получали в него град стрел. Когда же наши возвращались на прежнее место, бегущие следовали за ними и вместе с прочими, находившимися вблизи, теснили их. Оставаться же на месте значило оставаться в бездействии под тучей стрел, из которых почти каждая причиняла вред вследствие скученности войска. Несмотря на столько неблагоприятных для себя условий, наши, усыпанные ранами, упорно сопротивлялись. Жаркий бой продолжался уже большую часть дня, с рассвета и до восьмого часа, и наши не обнаруживали признаков робости, а показывали себя достойными своей славы. В этот момент пал, пронзенный в обе ноги дротиком, храбрый и уважаемый Т. Болвентий, в прошлом году командовавший первой сотней. К. Луканий, также один из первых сотников, погиб, храбро сражаясь, защищая от опасности своего сына. Легат Л. Котта в то время, когда он ободрял воинов всех рядов и когорт, был ранен в лицо пращей.


36. Пораженный всем этим, К. Титурий, видя вдалеке Амбиорикса, ободряющего своих воинов, посылает к нему своего переводчика Кн. Помпея с просьбой пощадить его и войско. Амбиорикс сказал посланному: «Если легат Титурий хочет с ним переговорить, то это можно; он надеется добиться у своих соотечественников, чтобы они пощадили Римских воинов. Что же касается его, Титурия, то он может не сомневаться в своей безопасности, за которую он, Амбиорикс, ручается». Титурий сообщает раненому Котте свое намерение – идти на свидание с Амбиориксом в надежде исходатайствовать у него жизнь свою и воинов. Котта сказал, что он не пойдет к вооруженному врагу, и остался при своем мнении.


37. Сабин приказал следовать за собой находившимся при нем военным трибунам и сотникам первых рядов. Когда они приблизились к Амбиориксу, тот приказал им положить оружие. Сабин повиновался и приказал то же сделать его сопровождавшим. Пока толковали об условиях и Амбиорикс намеренно тянул время, Сабин и его свита были мало-помалу окружены и перебиты. Тогда Галлы по своему обычаю испустили радостные крики, ударили с силой на наших и смешали их ряды. Л. Котта и большая часть воинов погибли, храбро сражаясь; остальные удалились в лагерь, откуда вышли. Тут Л. Петросидий, носивший орла, теснимый многочисленным неприятелем, бросил орла в лагерный окоп, а сам, храбро сражаясь перед ним, был убит. С трудом наши защищались до ночи; с наступлением ее, не видя никакой надежды на спасение, они перебили друг друга до смерти все до одного. Немногим удалось уйти из сражения, по малоизвестным лесным тропинкам добраться до зимних квартир легата Т. Лабиена и сообщить ему известие обо всем, что случилось.


38. Возгордясь этой победой, Амбиорикс спешит с конницей в землю Адуатиков, соседнего ему народа. Он шел и день и ночь, приказав пехоте следовать за собой. Он возмутил Адуатиков, рассказав о том, что случилось; на другой день он отправился к Нервиям, убеждая их «не упускать столь благоприятного случая для упрочения за собой навсегда вольности и отмщения Римлянам за причиненные ими обиды. Два их легиона и значительная часть войска погибли. Нетрудно внезапным нападением истребить один легион под начальством Цицерона, стоявший на зимних квартирах. Он, Амбиорикс, берется в этом случае быть им помощником». Такими убеждениями он без труда склоняет Нервиев на свою сторону.


39. Немедленно разослали гонцов к Центронам, Грудиям, Левакам, Плевмоксам, Гейдунам (все эти племена признают над собой власть Нервиев) и собрали значительные силы, как можно больше. Они неожиданно устремились на зимние квартиры Цицерона, еще не знавшего о судьбе, постигшей Титурия. И здесь невозможно было воспрепятствовать, чтобы несколько наших воинов, ушедшие из лагеря в лес за дровами и материалами для укрепления, не достались в руки неприятеля. Окружив наш лагерь своими многочисленными полчищами, Эбуроны, Нервии, Адуатики и прочие их друзья и союзники попытались взять его приступом. Наши немедленно взялись за оружие и стали на вал. С трудом в этот день наши выдерживали натиск неприятеля, полагавшего всю надежду на успех в поспешности нападения; они уже мечтали этой победой навсегда обеспечить свою независимость.


40. Цицерон немедленно посылает к Цезарю письмо с известием о случившемся и обещает посланным в случае успеха большие награды. Но его гонцы были перехвачены неприятелем, преградившим все пути. В течение ночи наши воины с невероятной быстротой из леса, заготовленного для укрепления, воздвигли более 120 башен и довершили укрепления лагеря, где они казались недостаточными. На другой день неприятель с еще большими силами приступал к лагерю, заваливая его рвы; наши упорно защищались, так же как и накануне; это повторялось в течение многих дней. Для наших не было ни минуты покоя ни днем ни ночью; отдохновения не знали ни больные, ни раненые; все готовили средства к обороне на следующий день, приготовляли множество заостренных, обожженных с конца кольев и служащих для обороны стен копий, увеличивали высоту башен, поправляли зубцы вала и парапет с помощью хвороста. Сам Цицерон, несмотря на свое весьма слабое здоровье, ночью не давал себе покоя, так что воины почти насильно заставляли его поберечь себя и сколько-нибудь отдохнуть.


41. Тогда старейшины Нервиев, из которых некоторые видались прежде с Цицероном и были с ним дружны, попросили у него свидания. Получив на этот предмет дозволение, они говорили Цицерону в том же смысле, как Амбиорикс Титурию: «Вся Галлия взялась за оружие, Германцы перешли Рейн; все Цезаревы и другие зимние квартиры Римлян в настоящее время – предмет нападения. Сабин уже погиб. В доказательство истины своих слов они ссылаются на Амбиорикса. Безрассудно было бы, – говорили они, – надеяться на помощь от тех, кто сам не знает, как себя защитить. Но они так расположены к Цицерону и к народу Римскому, что желают только избавиться от зимних квартир и не дать укорениться этому обыкновению; а потому они дозволяют Римлянам без вреда удалиться с зимних квартир, в какую сторону они пожелают». Цицерон на это отвечал только следующее: «Не в обычае народа Римского принимать условия от вооруженного врага. Если же они сложат оружие и пошлют послов к Цезарю, то он (Цицерон) возьмет на себя за них ходатайство и надеется, что Цезарь не откажет по врожденной ему справедливости в их законных требованиях».


42. Видя, что эта хитрость не удалась, Нервии окружили наш лагерь валом высотой в одиннадцать футов и рвом глубиной в пятнадцать футов. Они выучились этому в прошлогодней кампании от нас и от некоторых взятых ими у нас пленных. Не имея для этого готовых железных орудий, они мечами обрубали дерн, а землю таскали руками и в полах своих одежд. Из этого можно сделать вывод, как велико было количество неприятелей, если им потребовалось менее трех часов работы, чтобы сделать окоп на 35 миль в окружности. Потом они воздвигали башни в высоту вала, готовили осадные косы[5] и черепахи[6] по наставлению наших пленных.


43. На седьмой день осады при сильном ветре неприятель начал бросать из пращей на шалаши наших солдат, по Галльскому обыкновению покрытые соломой, раскаленные куски глины и железные стрелы, накаленные докрасна. От них загорелись шалаши, а сильный ветер разнес вскоре огонь по всему лагерю. Неприятель бросился с радостными криками к нашим укреплениям, как будто уже на верную победу, стал придвигать к валу башни и машины (черепахи) и по лестницам взбираться на вал. Но таковы были доблесть и присутствие духа наших воинов, что, несмотря на окружавшие их потоки пламени, несмотря на осыпавший их град неприятельских стрел, несмотря на потерю всего своего имущества, пожираемого огнем, не только ни один не оставил своего поста на валу, но даже не поглядел назад, а каждый сражался с усиленным жаром. День этот был для нас самым опасным и трудным; зато неприятель понес также в течение этого дня величайший урон убитыми и ранеными: он стоял у нашего вала до того тесной толпой, что задние ряды не представляли передним возможности отступить. Пламя уже начало утихать, когда неприятелю удалось придвинуть к самому валу одну из башен; находившиеся напротив этого места сотники третьей когорты отступили и всем своим воинам приказали сделать то же; они знаками и криками приглашали неприятеля проникнуть в лагерь, но никто из Галлов не дерзнул. Наши пустили тогда множество камней в неприятеля, сбили его, а башню сожгли.

 

44. В этом легионе было два сотника отличной храбрости, один Т. Пульфион, а другой Л. Варен; оба имели право стоять в первых рядах. Между ними было постоянное соперничество и шла жестокая война о первенстве. Пульфион, сражаясь храбро с укреплений, обратясь к Варену, сказал: «Что ты колеблешься, Варен? Когда ты отыщешь место доказать свое мужество? Пусть нынешний день порешит наш всегдашний спор!» Сказав это, Пульфион вышел за укрепления лагеря и бросился в самую плотную толпу неприятелей. Варен также не остался в лагере и, дорожа общим мнением о своей храбрости, поспешил за Пульфионом. Подойдя к неприятелю на близкое расстояние, он бросил дротик и пронзил им выбежавшего вперед Галла. Тот пал бездыханным, товарищи прикрыли его щитами, а в Пульфиона бросали стрелы, не давая ему возможности отступать. Щит его был пробит насквозь, и острие стрелы загнулось на самом его поясе. Удар был так силен, что ножны свернулись с места и правая рука Пульфиона с трудом доставала меч. Галлы окружили его, пользуясь его замешательством. Варен, забыв свои неприязненные отношения к Пульфиону, поспешил ему на помощь. Внимание Галлов обратилось на него и бросила Пульфиона, думая, что он получил смертельную рану. Варен обнажил меч и, встретив врагов, одного убил, а прочих заставил отступить, но, продвигаясь вперед, попал в яму и упал. В эту минуту Пульфион поспешил на помощь Варену, окруженному Галлами, и оба сотника, совершенно без вреда для себя поразив множество неприятелей, возвратились в лагерь и были осыпаны похвалами товарищей. Таким образом, в этой борьбе судьбе угодно было, чтобы они оба выручили и спасли друг друга, и вопрос о том, кто из них превосходит храбростью, остался нерешенным.


45. Чем продолжительнее и упорнее была осада нашего лагеря, тем положение наше становилось затруднительнее (ежедневно число защитников убавлялось вследствие множества раненых) и тем чаще отправлял Цицерон письма и гонцов к Цезарю; большая их часть попадала в руки неприятеля, и наши посланные гибли в мучениях в виду нашего лагеря. У нас находился один Нервий знатного прохождения, по имени Вертикон; он с начала осады перешел к нам и поклялся Цицерону в верности; он уговорил одного из своих рабов обещанием свободы и богатого вознаграждения доставить Цезарю донесение Цицерона. Тот, обернув им дротик, незаметно, как Галл, прошел между Галлами и прибыл к Цезарю, который только тогда узнал об опасности, какой подвергаются Цицерон и его войско.


46. Цезарь получил донесение Цицерона в одиннадцатом часу дня; в ту же минуту он послал гонца в землю Белловаков к квестору М. Крассу, находившемуся на зимних квартирах, милях в двадцати пяти, с приказанием выступить в полночь и спешить к нему на соединение. М. Красс выступил в поход немедленно по получении приказания. Другого гонца Цезарь отправил к легату Г. Фабию с приказом идти в землю Атребатов, через которую надлежало идти Цезарю. Цезарь написал и Лабиену, чтобы он, если это возможно без ущерба для интересов Римского народа, шел со своим легионом в землю Нервиев. Остального войска Цезарь решил не дожидаться по причине отдаленности его помещения; около четырехсот всадников он взял с ближайших зимних квартир.


Вооружение римского воина: шлемы, щиты, поножи, меч и панцири


47. В третьем часу Цезарь, узнав от передовых разъездов о приближении Красса с войском, выступил в поход и в этот день сделал переход в двадцать миль. Цезарь поручил Крассу с легионом защиту Самаробривы, куда по случаю близости зимних квартир Римского войска были свезены войсковые тяжести, заложники от разных племен, разного рода публичные акты и все хлебные запасы. Фабий, исполняя приказание, вскоре на походе присоединился к войску Цезаря. Лабиен, узнав о гибели Сабина и его когорт и видя приближение к своему лагерю всех Тревирских войск, возымел опасение, как бы при таких обстоятельствах отступление не сочли бегством и не открылось бы свободное поле неприятельскому нашествию, тем более что неприятель и так возгордился недавним успехом. Вследствие этого Лабиен доносит письменно Цезарю, с какой опасностью сопряжено было бы его выступление с легионом из зимних квартир; вместе с тем он дает знать Цезарю о том, что случилось у Эбуронов и что все пешие и конные войска Тревиров остановились не далее трех миль от его лагеря.


48. Цезарь одобрил мнение Лабиена и, хотя вместо трех легионов должен был ограничиться двумя, однако решил поспешить, зная, что вся надежда на спасение оставалась в быстроте действий. Длинными переходами двинулся он в землю Нервиев. Там от пленных он узнал об опасном и крайнем положении, в каком находятся войска Цицерона. Цезарь обещанием больших наград убедил одного Галльского всадника доставить к Цицерону письмо; оно было писано по-гречески, чтобы в случае, если бы оно и досталось неприятелю, он не мог узнать о намерениях Цезаря. Он приказал посланному, если нельзя будет пройти в лагерь, бросить туда письмо с дротиком, завязав его в ремень[7]. В письме Цезарь извещал Цицерона, что он идет к нему на помощь с легионами, и убеждал его защищаться с прежним мужеством. Галл, видя, что в лагерь пройти было бы опасно, бросил, как ему было приказано, в лагерь письмо Цезаря на дротике. Случилось, что он вонзился в башню и в течение двух дней не был замечен нашими; на третий день один воин увидал его и принес к Цицерону. Он собрал воинов и при них прочитал письмо Цезаря к их великой радости. Притом уже в отдалении видны были зарева зажженных войсками Цезаря деревень; это обстоятельство уничтожило всякое сомнение насчет приближения легионов.


49. Галлы, узнав от своих лазутчиков о приближении Цезаря, сняли осаду и со всеми силами пошли навстречу Цезарю; количество их простиралось до 60 тысяч человек. Цицерон, пользуясь этим обстоятельством, опять выпросил у Вертикона, о котором мы говорили выше, Галла для того, чтобы отправить письмо к Цезарю, в котором он советует ему соблюдать на походе все меры осторожности, так как все силы неприятельские обратились к нему, оставив его лагерь. Это письмо в полночь было доставлено к Цезарю; о его содержании он тотчас дал знать воинам и ободрял их к предстоявшему сражению. На следующий день на рассвете Цезарь с войском двинулся вперед, но не успел пройти четырех миль, как увидел обширную долину, перерезанную ручьем, и на той стороне большие неприятельские силы. Было бы весьма опасно сразиться с превосходящим в численности неприятелем при неблагоприятных условиях местности. А потому Цезарь, зная, что войска Цицерона освободились от осады, и не видя необходимости спешить, остановился и избрал как можно более благоприятное место для лагеря. Хотя он сам по себе был очень невелик (наших было едва ли 7000 человек), особенно при отсутствии обоза, но Цезарь сделал его еще меньше, с умыслом сузив промежутки между палатками, с целью внушить неприятелям мнение о крайнем своем бессилии. Между тем он отправил во все стороны разъезды отыскать удобнейший путь для перехода через долину.


50. В этот день оба войска оставались на своих местах, только небольшие стычки конницы происходили у водопоя. Галлы поджидали к себе не подошедшие еще подкрепления. Цезарь же надеялся вызвать неприятеля к себе по эту сторону долины, обнаруживая мнимую робость, и заставить его принять сражение у своих укреплений; в случае же если бы он и не преуспел в этом, то, разведав местность, хотел найти безопаснейший путь к переходу через долину и речку. На рассвете неприятельская конница подвинулась к нашему лагерю и завязала бой с нашей. Цезарь с умыслом приказал своим всадникам отступить и удалиться в лагерь; вместе с тем он отдал приказание насыпать вал повыше, заваливать ворота и, исполняя все это, обнаруживать как можно более суетливости и суматохи, как будто все это делается под влиянием страха.

5Осадная коса – длинное железное, на конце загнутое оружие, служившее для разрытия насыпей и вытаскивания камней из стены, чтобы она осыпалась.
6Черепаха – деревянная машина на колесах, в которой находился aries; она была покрыта свежими кожами или лубками для безопасности находившихся в ней людей. Когда она приближалась к стене, то выдвигался телец, поражавший стену.
7На конце дротика был ремень, которым раскачивали дротик, когда его бросали, для большей силы удара.
Рейтинг@Mail.ru