Ночные видения

Пэт Кэдиган
Ночные видения

HAUNTED NIGHTS

A Horror Writers Association Anthology Edited by Ellen Datlow and Lisa Morton Copyright © Lisa Morton; Ellen Datlow, editor 2017

This edition published by arrangement with Writers House and Synopsis Literary Agency

© Lisa Morton; Ellen Datlow, editor 2017

© А. Авербух, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Предисловие от Лизы Мортон

Когда мы думаем о Хэллоуине – и особенно в Америке, где этот праздник был (вос)создан в своей современной, но все еще узнаваемой форме, – мы, вероятно, прежде всего вспоминаем костюмы и маски, «Откупись, а то заколдую!»[1], фонари из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз и рта, дома с привидениями, фильмы ужасов по телевизору, дыхание осени в воздухе. Те из нас, кто упорствует в своем почтении к печатному слову, могут перечитать любимые книги вроде «Канун Всех Святых» Рэя Брэдбери, «Темная жертва» Нормана Партриджа, «Легенда о сонной лощине» Вашингтона Ирвинга (вопреки распространенному мнению в этом классическом произведении Хэллоуин не упоминается ни разу). Наиболее образованные из нас могут знать о стихотворении Hallowe’en Роберта Бернса, содержащем милое и озорное описание шотландского празднования, во время которого (большей частью) молодые люди развлекаются предсказаниями будущего и заходят в этом настолько далеко, что даже призывают дьявола.

Но первые упоминания Хэллоуина в литературе встречаются за два столетия до Бернса и описывают праздник, насыщенный восхитительно-жутким суеверием. Возьмите для примера эти две строчки из стихотворения Flyting Against Polwart[2] Александра Монтгомери, написанного в 1584 году:

 
В конце жатвы в вечер Дня Всех Святых,
Когда наши добрые соседи едут…
 

Монтгомери описывает этих «добрых соседей» более подробно и мог легко наделить эти фигуры характерными для представлений того времени «привлекательными» чертами: тут и король фей, и королева эльфов, «и многие истинные инкубы», и ведьмы («роковые сестры»), и призраки, и пауки, и совы, и во́роны, и оборотни. Тот факт, что Flyting Against Polwart есть на самом деле сатира на одного из соперников Монтгомери, не умаляет созданного им странного и причудливого описания вечера Дня Всех Святых.

Заглядывая еще дальше в прошлое, обнаруживаем предка Хэллоуина, кельтский праздник Нового года, Самайн, чью мрачную сторону, вероятно, унаследовал наш Хэллоуин (хотя некоторые ученые полагают, что католический День Всех Святых (1 ноября) и День всех душ (2 ноября) несут бо́льшую ответственность за связи Хэллоуина со смертью, духами и всякой чертовщиной). На самом деле о том, как кельты справляли Самайн, мы знаем очень мало – они не оставили письменных источников, поэтому в своих рассуждениях мы можем полагаться лишь на сообщения раннехристианских миссионеров и отрывочные археологические свидетельства, но все же представляется, что для кельтов это была ночь тайн и господства темных сил. Как и во время, когда старый кельтский год уступал свое место новому, на Хэллоуин граница между нашим миром и иным делалась вполне проницаемой для духов мертвых и злонамеренных сидхи, или фей. Кельтские легенды изобилуют страшными делами, вершившимися на Самайн: женщины-оборотни губили стада овец, мертвецы возвращались к жизни, сидхи-воины, отважившиеся выйти из другого мира, сжигали дворцы; люди, уходившие туда, проживали там всю жизнь всего за год. Эти истории передавались из века в век и со временем стали ирландскими и шотландскими народными сказками о людях, которых феи вовлекли в свой танец, заканчивавшийся смертью человека, о встречах с полчищами призраков и сделками с дьявольскими ловкачами.

Самайн, возможно, дал Хэллоуину исходный материал, ирландцы и шотландцы донесли его до нас (хотя британцы осуждали его как пережиток религии, которую они более не принимали), но именно американцы превратили Хэллоуин в праздник, который мы знаем сегодня. В середине XIX века ирландцы, бежавшие от голода на родине, обнаружили, что верхняя прослойка американского среднего класса остро нуждается в способах проводить вечеринки. Взрывной рост числа журналов познакомил американских матрон со своеобразным октябрьским праздником с его играми, переодеванием в костюмы и возможностями заглянуть в иной мир. Новый Свет предоставил туземную тыкву, которая оказалась идеальной для вырезания глаз и ртов, превращавших ее в дьявольскую голову (на родине ирландские шутники удовлетворялись зажиганием свечей в выдолбленной репе), и к ХХ веку компании-производители нашли способы зарабатывать на конфетах, костюмах и декорациях.

И теперь в XXI веке Хэллоуин преодолел религиозные запреты, эмиграцию, разрушительные шалости (на пике Великой депрессии), необоснованные городские предрассудки об отравленных леденцах и лезвиях бритв в яблоках, кооптировал контркультурные группы, террористические акты и осуждение благоденствия религией. Хэллоуин не только обогнал другие праздники по продажам конфет и спиртного, но его влияние распространилось в такие разные области поп-культуры, как нанесение татуировок и комнаты, порожденные компьютерными видеоиграми, например игрой «Выберись из комнаты». Литература, связанная с Хэллоунном, переживает возрождение.

Рассказы из антологии «Ночные видения» дают возможность показать, что именно делает Хэллоуин такой плодотворной темой для художественного вымысла. Этот праздник со своими ночными корнями поднимает завесу между нашим миром и миром иным, допускает участие полчищ призраков, ведьм и оборотней, но он также имеет своих специфических героев вроде Скаредного Джека – кузнеца, оказывающегося хитрее дьявола, но в конце концов вынужденного вечно бродить по земле при свете лишь тлеющего адского уголька, который он несет в вырезанной тыкве (или репе). Привлекательность Хэллоуина для народов всего мира – ведь нас всех интересует смерть, не так ли? – позволяет праздновать его и в условиях изолированных сельских поселений, и в условиях густонаселенных городов. Он имеет богатую историю, и, по-видимому, его ожидает еще долгое и интересное будущее. Хэллоуин способствовал распространению популярности связанных с ним праздников – Дьявольской ночи, отмечаемой 30 октября, ночи, на которую перенесены с Хэллоуина шалости; Дня Всех Святых, 2 ноября, когда души, оказавшиеся в ловушке чистилища, могут получить наши подношения; валлийского Нос-Галан-Гифа[3] с его кострами и особенно играми, связанными с предсказаниями будущего; Dia de los Muertos[4], в котором мрачное католическое поклонение мертвым соединяется с гораздо более колоритными праздниками ацтеков и майя центральной Америки. Есть здесь истории и о ведьмах и феях, о дьяволе и его враге Джеке, о безумии, искусстве, мести, рождении, смерти и о завесах между мирами.

Думается, что кельты узнали бы эти истории, обменивались бы ими у костра на Самайн и слушали бы их, вздрагивая от восторга. Читая их, надеюсь, вы вспомните о том, что следуете великой традиции, которой не одна тысяча лет.

Счастливого вам Хэллоуина!

C кладбищенскими травами и семенами борца высокого
Шеннон Макгвайр

Шеннон Макгвайр живет, работает и смотрит, пожалуй, слишком много фильмов ужасов на Тихоокеанском Северо-Западе США, где вместе с ней в доме живут две огромные голубые кошки, помещается смешное количество книг и большая коллекция жутких кукол. Шеннон спит мало, публикует в среднем по четыре книги в год под своим именем и под псевдонимом Мира Грант. Ее первая книга Rosemary and Rue вышла в свет в сентябре 2009 года, и с тех пор Шеннон не останавливается. В свободное от писательской работы время она любит посещать Диснейленд, смотреть фильмы ужасов и с доброжелательным видом просматривать редакционные статьи Marvel, поскольку пытается убедить редакторов позволить ей писать «Людей Икс». Будьте в курсе событий, связанных с Шеннон, заходите на сайт www.seananmcguire.com, а также в «Твиттер» на @seananmcguire либо выйдите ночью на кукурузное поле и, обращаясь к луне, призовите тайное имя Великой Тыквы. Когда повернетесь, она уже будет рядом. Она всегда будет рядом.

«With Graveyard Weeds and Wolfsbane Seeds» by Seanan McGuire, copyright © 2017 by Seanan McGuire. Used by permission of the author.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри поварихе, когда та окунала яблоки в сваренную карамель и выкладывала на стол сохнуть. Яблоки маслянисто поблескивали в своих новых карамельных скорлупках. Повариха снисходительно улыбнулась, дала Мэри шарик карамели и выставила ее из кухни.

 

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри мистеру Эвансу, садовнику. Он набивал старую одежду сеном, продевал в рукава палки и расставлял получившиеся пугала на шестах в саду, словно бдительных часовых. Мистер Эванс улыбнулся, не совсем снисходительно, как повариха, дал Мэри палочку с привязанной к ней веревочкой и выставил ее из сада.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри мистеру Блейку, кучеру. Он смазывал салом петли на главных воротах, чтобы они скрипели «са-а-а-ч», а не «co-оу», когда придут ряженые. Мистер Блейк холодно улыбнулся и дал Мэри старую подкову, тяжелую и рыжую от ржавчины, похожей на запекшуюся кровь, и подтолкнул ее от ворот к дому.

– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри сама себе. Карамель и ржавчина испачкали ей пальцы, палочку она вдела в свои собранные в хвост волосы, и она высоко торчала и покачивалась на осеннем ветру. Над домом восторженно каркали вороны, колебалась занавеска, оттягиваемая и отпускаемая невидимой рукой. Довольная собой и окружающим миром Мэри сунула подкову в карман и побежала к дому.

Вырасти в тени дома Холстона – значит вырасти в понимании, почему вообще верят в призраков.

Вера в призраков у вас может быть, но ее может и не быть, что хорошо, потому что к черту: никто не убедит меня, что некий Каспер ошивается вокруг, чтобы подглядеть, как я обнажаю сиськи под конец школьного дня. Мертвые мертвы. Мертвые ушли навсегда. Но дом Холстона… заставляет вас понять, почему люди могут поверить. Почему они захотят поверить.

Во-первых, это случилось чертовски давно. Так давно, когда в городе не было ни единого дома. Дом Холстона выстроили, когда тут было не что иное, как пастбище, вечнозеленые леса да коневодческие фермы для богатых. Холстоны по меркам старого времени были богачами, а послушать людей, которые знали их еще при жизни, так и по современным меркам у них были большие деньги. Такие деньги, что владеющий ими человек мог посмотреть на красивое поле и сказать:

– Тут я построю охренительный дом безо всякой причины, просто потому что мне так хочется.

И не следует судить их слишком строго, этих мертвых богачей старых времен. Наш город существует лишь потому, что они здесь строились – если само его название вам говорит недостаточно. Холстон, штат Орегон: «Приятное место для жизни». И это верно. Тут хорошо. Никаких преступлений, наркотиков, ничего, кроме подростковых шалостей, которые прекращаются с окончанием хулиганами средней школы. Тут так хорошо, что меня иногда тошнит, как будто эта приятность не оставляет места больше ни для чего. Думаю, старик Холстон, избравший вышеприведенный девиз, получил то, чего желал. Только у всех остальных выбора не оставалось.

Когда богатый человек решает, что ему надо построить дом, он также решает, что ему надо покупать пищу, одежду, развлекаться и так далее, все это делает дом родным. Люди вслед за богачом селятся здесь один за другим, и потом эти люди строят магазины, чтобы продавать в них свое дерьмо, и строят дома, чтобы содержать в них свое дерьмо, и, наконец, оглядываются и говорят:

– Да, блин, похоже, я теперь здесь живу. – И Холстоны маячили надо всем этим в своем смешном кошмарном доме с его черной железной решеткой, как будто для гриля, и красными фасадами из красного кирпича, и когда они стали умирать, все типа пожимали плечами и считали, что они сами на себя это навлекли строительством дома, который будто взят из готического романа.

Последний член семьи Холстона умер задолго до моего рождения, но я их все равно знаю. Их все знают. Невозможно вырасти здесь и не знать их, потому что смерть не могла заставить их уйти. Понимаете, они умирали слишком быстро от своего рода болезни, которая сначала унесла младшую дочку, а затем и всех остальных. Они не меняли своих завещаний, не аннулировали документов, гарантировавших, что в тяжелые времена никакой член этой семьи не сможет лишить остальных их драгоценного родительского гнезда.

Никто не может его купить. Никто не может его продать. Никто не может снести. Когда он сам разрушится – а это рано или поздно произойдет, ведь все когда-нибудь рушится, – мы сможем расчистить землю и отдать ее под городскую застройку, но пока ежегодные осмотры дома ничего такого не обнаружили, даже проседания почвы под фундаментом из-за действия грунтовых вод. Дом в идеальном состоянии, особенно если принять во внимание, что он стоит пустой и никто за ним не ухаживает уж семьдесят лет. Олени поедают траву, и она так коротка, что кажется подстриженной. Дожди моют окна, ветер выдувает мусор из желобов.

Этого достаточно, чтобы вы поняли, почему люди верят в призраков. Которые предположительно в доме имеются: Мэри Холстон, младшая девочка, та самая, которая заболела первой. Говорят, она по-прежнему в одиночку ходит по коридорам, ищет кого-нибудь, кто бы с нею поиграл. Вечно.

Этого также достаточно, чтобы в вечер Хэллоуина сделать дом привлекательным для скучающих подростков, он влечет их так же, как одинокая свеча, горящая в рое мошек. Ходить у нас тут в захолустье некуда, и взрослые ясно дали понять, что они категорически против вандализма, но патрулировать сад холстонского дома не будут. Если он достаточно долго будет предоставлен в наше распоряжение, то мы его, пожалуй, разрушим.

Впрочем, нет. Он переживет меня. Всех нас переживет. За исключением маленькой Мэри Холстон с ее призрачным садом, растущим в тени дома, где она умерла.

Мы собрались за воротами, пестрая шайка подростков, искавших возможности безнаказанно дать волю своим разрушительным инстинктам. Была Элиза со своими аэрозольными баллончиками краски, жвачкой, желтыми волосами и черными джинсами в обтяжку, которые всегда казались приглашением потаращиться и потом об этом пожалеть. Был Чак, чей рюкзачок распирало от яиц и банок с жидкостью, непотребный запах которой я чувствовала с того места, где стояла. Была Айко со своей бейсбольной битой и прищуром, о котором всех нас так и тянуло высказаться. Был Тайлер со своими вечными синяками на лице и руках, который никогда не хотел о них говорить, но зато мог куском кирпича артистически выбить окно с расстояния в шесть метров. Мы приветствовали друг друга кивками и грубыми оскорблениями, старались выглядеть круто, старались выглядеть небрежными, старались выглядеть так, будто сердца у нас не колотятся и будто кожа натянута не слишком, не как одежда, из которой мы уже выросли.

Или, может быть, так было только со мной. Элиза никогда не обнаруживала никаких признаков того, что ей небезразлично, что о ней думают. Отец Чака охотно выручал его из бед, как будто переживал собственные бурные подростковые годы, и то ломал чей-нибудь почтовый ящик, то швырял яйцами в чужой дом. Айко ненавидела всех, включая и своих лучших друзей, а Тайлер…

Иногда мне казалось, что Тайлер надеется попасть вместе с нами в такую переделку, которая закончится отправкой в исправительное учреждение для несовершеннолетних на прилично долгий срок. Надеется недостаточно сильно, чтобы выйти и сотворить что-то самостоятельно, но все же надеется. В этом заведении из него, наверно, сделали бы отбивную. И из всех нас тоже. Но по крайней мере, там бы нас лупили не близкие родственники.

– Эмили, – произнесла Айко голосом, который был подобен лезвию бритвы. – Ты опоздала.

– Я собирала припасы, – сказала я и приподняла рюкзачок. Айко посмотрела на него с усталым безразличием. – Спички. Стеклорез. Полезные вещи.

– Зачем нам стеклорез? – спросил Тайлер.

– Потому что если сможем забраться в дом до того, как сюда вызовут полицию, то сможем найти дерьмо и получше, – сказала я.

Тайлер помолчал и кивнул.

– Круто.

То, что кто-то мог вызвать полицию, было далеко идущим предположением. Даже взрослые на наши ночные похождения смотрели сквозь пальцы, пока мы, как это было принято в городе, пытались разнести дом Холстона. Кто-нибудь, услышав звон стекла или запах дыма, мог захотеть призвать нас к порядку, но только для того, чтобы мы не слишком расходились и не начинали громить дома, состояние которых кого-то действительно заботило. Подростки, по крайней мере, по мнению взрослых, делавших вид, будто им на нас наплевать, – дикие животные, за которыми приходится присматривать, чтобы не стали буйными.

Элиза щелкнула пузырем из жвачки.

– Как мы попадем внутрь?

– А резак на что? – сказал Чак, вытаскивая его из рюкзачка и размахивая им как мечом.

Элиза хлопнула в ладоши. Даже Тайлер улыбнулся. Айко отвернулась и, нахмурив лоб, посмотрела на закрытые ворота.

– Вы это видите? – спросила она.

– Что видим?

– Кто-то… – Она замолчала и покачала головой. – Ничего. Просто игра света. Давайте. Начнем эту вечеринку.

С такими же словами, вероятно, должен был начаться конец света. Начнем эту вечеринку. Хотелось бы мне услышать, как на это кто-нибудь хотя бы раз ответил:

– Давайте не будем.

Хотя бы раз.

– Сегодня Хэллоуин, – прошептал ветер под свесом крыши в густеющих сумерках октябрьского вечера. Он нес пыль и опавшие листья, и они запутывались в паутине, вызывая пауков из их убежищ и заставляя их падать в разросшуюся траву на цветочных клумбах, как крупные черные капли дождя.

– Сегодня Хэллоуин, – проухала сова в деревьях в тыльной части сада, расправила крылья, широко раскрыла желтые глаза, настороженно посмотрела на дом, сжала когтями ветку, на которой сидела, расщепляя древесину и кору, и беззвучно взлетела, как тень.

– Сегодня Хэллоуин, – выдохнула Мэри, прижавшись носом к стеклу окна в спальне и не сводя глаз с фигур, входивших в ворота. В этом году их было пять, пять ряженых, пришедших поиграть с нею, стать ей друзьями и, может быть, даже – если она будет очень-очень доброй, очень-очень удачливой, а они – очень-очень умными – она позволит им на некоторое время остаться.

О, как они надеялись, что им позволят на время остаться!

– Сегодня Хэллоуин, – повторила Мэри и, глядя на пришедших друзей, крепко обхватила себя руками.

Так близко к дому Холстона мы еще не бывали никогда. Мы довольно долго молчали, прежде чем Тайлер наконец высказал то, что чувствовал каждый.

– Тут херня какая-то происходит, и мне это не нравится.

Айко, настороженная, как кошка, которой наподдали ногой, остановилась и посмотрела на него.

– Что ты хочешь сказать? – спросила она.

Тайлер вызывающе посмотрел на нее.

– Только не говори мне, что ты этого не видишь.

– Я не говорила, что не вижу, – ответила Айко. – Я хочу знать, что видишь ты.

– Дом, – сказал Тайлер и указал рукой. – Гребаная штука, ей сколько, миллион лет? Старше моего дома, у которого краска облезает по стенам и желоба вечно забиты листьями. Этот дом… ни единого разбитого окна. Даже граффити нет. Как может дом стоять в таком состоянии, если о нем никто не заботится? А когда это дерьмо случается каждый год…

– Выбирай выражения, – протянула Элиза, громко щелкнув новым пузырем из жвачки.

– А он прав, – медленно проговорила я и постаралась не сощуриться, когда глаза всех обратились на меня. Когда на тебя все смотрят, это ощущается как саван. – Кто-нибудь из вас был здесь на Хэллоуин в прошлом году?

Один за другим мои друзья сказали, что не были. Тайлер тогда водился с другой компанией и проводил время, кидая яйцами по машинам с пешеходного перехода над дорогой. Элиза уехала из города в связи со «случаем» с девочкой, которая жила на другой стороне улицы. Айко ездила в Нью-Йорк навещать родственников. Чак оказался в каком-то неизвестном «другом месте» и отказывался уточнить где именно. Я нахмурилась.

– Ладно, так… как же мы узнаем, что кто-то не сделал то же самое до нас?

– Что ты хочешь сказать? – спросил Чак.

– Может, они врали, чтобы показаться смельчаками. – Это казалось вполне правдоподобным. Большинство ребят, утверждавших, что кидали камни или хотя бы замахнулись на дом Холстона, были трусишки, такого типа люди, которые больше заботятся о домашних заданиях, чем о хулиганских подвигах. Настоящие возмутители спокойствия всегда находили себе другие занятия, когда подходил Хэллоуин.

Если эти возмутители спокойствия в действительности существовали. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить кого-нибудь, кому подошел бы такой ярлык. Мне удалось вызвать в памяти неясное представление о шайке более старших подростков в джинсах с разрезами и в кожаных куртках. Как они болтаются за школой и пытаются выглядеть так круто, будто бросают вызов всему миру. Но, кажется, на самом деле я никогда их не видела, только в общих чертах слышала что-то о подвигах, совершенных предположительно ими. Это было странно.

Может быть, они много прогуливали уроки. Я покачала головой, чтобы прогнать неловкость, и повернулась к Чаку.

 

– Хорош, – сказала я.

– Кто умер и назначил тебя главной? – спросил он, но цепь на воротах все же перекусил. Она упала на дорогу с приглушенным звоном, металл лязгнул о камень, и ворота, освободившись от цепи, удерживавшей их на месте, величественно распахнулись.

Петли не скрипели, но вздохнули – тихо и устало. Казалось, это дом, где не смела показаться ржавчина, где само время шло по другим законам. Мы собрались плотной кучкой, не обсуждая этого и, видимо, черпая, хоть и слабую, но все-таки уверенность в близости людей, в которых не сомневались. Это были не далекие тени плохих ребят, которым мы так старательно пытались подражать, и вырасти которыми мечтали, но просто мои друзья, если я, не кривя душой, могла утверждать, что у меня таковые имеются. Им я доверила прикрывать себя сзади, собираясь стать легендой Хэллоуина.

– Открыто, – сказала Элиза и хлопнула еще один пузырь. Звук получился резкий и, как мне показалось, розовый. С таким пузыри из жвачки лопались только у Элизы.

– Кто пойдет первым?

– Что, забоялись? – Тайлер важно выступил вперед, прошел через ворота и остановился, пройдя лишь метра три по территории Холстона. Он повернулся, взглянул через плечо и усмехнулся – скорее ради одной Элизы, чем ради всех нас, вместе взятых, не сомневаюсь. Все знали, что Тайлер запал на Элизу, точно так же как все знали, что Элиза не сделает ничего, чтобы поощрить его. Насколько все знали, Элизу привлекала жевательная резинка, аэрозольные краски и сама Элиза. Что, по крайней мере, относило ее к той же категории, к которой относились мы с Тайлером. Так что неважно. У нее был хороший вкус.

Мы медленно последовали за Тайлером. Элиза отстала, достала из сумки баллончик с красной краской, встряхнула его, готовя к использованию, и жадным взглядом осмотрела кирпичный забор рядом с воротами.

– Вы идите, – сказала она. – Я останусь тут, чтобы те, кто захочет повеселиться на Хэллоуин, знали, что они здесь не первые.

– Хочешь побыть на стреме? – с заметным интересом спросил Тайлер.

Со слишком заметным. Элиза посмотрела на него с тоской.

– Иди, играй, мальчик, – сказала она. – Может, если поторопишься, как ряженый получишь конфетку в большом доме, если не кончатся. – Она повернулась спиной к стене, еще раз встряхнула баллончик, глядя куда-то внутрь себя и созерцая шедевр, который собиралась создать.

Тайлер пробормотал что-то себе под нос и поплелся по дорожке к нам. Чак сочувственно посмотрел на него. Айко ничего подобного не сделала. Ее внимание было поглощено домом. Она разглядывала целехонькую древесину и застекленные окна глазами художника. И она действительно была художником, как и мы все. Только средства у нас различались. Элиза использовала краски. Чак в некотором роде актерствовал. Тайлер танцевал. Я любила джазовые импровизации молотком или любым другим тупым инструментом. Айко же…

Айко была скульптором, и ей дом мог представляться нетронутым куском мрамора, готовым для обработки резцом.

– Пошли, – сказала она, и ее лицо с этой усмешкой походило на жуткий фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями глаз, носа и рта, светящийся в сумерках дьявольским огнем.

Иногда ряженые не добирались до двери. Они пугались, так сказала повариха. Не могли вынести величия дома, им казалось, что его окна следят за ними. Они не понимали, что дом лишь хочет завести друзей так, как этого же хочет Мэри. Друзья были важны.

– Сегодня Хэллоуин, – прошептала Мэри и, вздрагивая от восторга, вышла из своей комнаты. Пространство изгибалось вокруг нее, она прошла через стену к воротам, легко проникая через кирпичи и известку. Ряженый, не сумевший добраться до дома, стоял у стены с баллончиками с краской в каждой руке, рисуя на кирпиче что-то удивительное.

Созданное им было большое, красное и белое, оно закручивалось, как полоса на мятной карамельной палочке в виде трости с крючкообразным концом, сама сладость, выжидающая момента порезать небо острым сколом. Мэри захлопала в ладоши.

– Какого хрена… – ряженая обернулась, ее глаза и рот широко раскрылись. Комочек чего-то розового выпал изо рта и шлепнулся на дорожку.

Мэри нахмурилась.

– Сорить нехорошо, – сказала она. – Подними это. Мистер Эванс говорит, чтобы я никогда не сорила.

– Ты еще кто такая, мать твою? – спросила ряженая.

Мэри стала подозревать, что дружить с такой девочкой не стоит.

– Меня зовут Мэри. Я здесь живу. А тебя как зовут?

– Тут никто не живет, детка. Это дом Холстонов.

– Да, – терпеливо сказала Мэри. – Это мой дом.

Ряженая уставилась на нее, так и не подняв розовый комочек с дорожки.

– Ни хрена, – выдохнула ряженая. – Ты вырядилась как Мэри Холстон? Родители позволили? Где они? Это какое-то вирусное дерьмо.

– Тебе не следует говорить такие слова, – сказала Мэри. – Это некрасиво.

– Ну да, а рядиться в мертвого ребенка, который…

Ряженая продолжала говорить, но Мэри больше не слушала. Это были плохие слова, дурные, лживые, которые окружающим ее людям использовать не следовало. Требовалось сделать так, чтобы ряженая перестала их употреблять.

Так Мэри и сделала.

Когда она закончила и крик прекратился, ряженая больше ничего такого не говорила, Мэри снова посмотрела на стену. Спираль, как на карамельной палочке, исчезла. Теперь все стало розовым, желтым и печальным, как напоминание о смерти того, кто никогда не должен был здесь умереть.

Мэри вздохнула и ушла обратно в стену. Может быть, с другими будет веселее.

Через некоторое время то, что было Элизой, поднялось на ноги. Оно оставило баллончики с краской лежать на прежнем месте и молча стояло, ожидая возвращения остальных.

Все мы слышали крик, но, посмотрев, увидели лишь Элизу у стены, уже несшей контуры грандиозного абстрактного произведения. Я нерешительно помахала ей. Она ответила тем же.

– Сука, – пробормотал Тайлер.

– Да-да, – сказала Айко и посмотрела на дверь. – Эмили, у тебя отмычки. Ты как хочешь: пустишь нас или я начну колотить?

Это была одна из самых вежливых фраз, услышанных мною от нее. Я подошла к двери, достала из кармана набор отмычек и принялась за работу. Холстоны могли позволить себе дорогие замки, но технология идет вперед семимильными шагами. Я ожидала чего-то замысловатого, но посильного, такого, что позволило бы мне круто выглядеть перед друзьями. Произвести на них впечатление мне, слишком пухлой, медлительной и не желавшей сокрушать, когда, как мне казалось, нас могли поймать, было нелегко. Но я умела забираться в дома, поэтому меня терпели в компании. Пока я соглашалась открывать двери, я оставалась частью команды.

Даже здесь. Отмычки двигались, штифты пощелкивали, и меньше чем за половину времени, которое я отводила себе на отпирание замка, дверь распахнулась. За ней находился коридор такой же чистый, как и старомодный. Я на мгновение сжалась, будучи не в силах избавиться от ощущения, что что-то во всем этом совершенно неправильно. Мы знали о странностях архитектуры и особенностях климата, позволявших дому Холстона так хорошо выглядеть, хоть никто о нем и не заботился. Этому нас учили в школе, приводя дом Холстона в качестве примера уникального явления. Но здесь…

Предполагалось, что мы поверим, будто вороны пролетают по трубам, сметая паутину крыльями, или что еноты бродят по коридорам, случайно смахивая своими хвостами пыль, но при этом не причиняют никакого ущерба?

Чак протяжно свистнул.

– Да тут как гребаный музей.

Я подавила сильное желание сказать ему, чтобы он не ругался в таком месте, где в лунном свете, лившемся через окна с витражами, нас могли услышать призрачные тени. По счастью, Тайлер избавил меня от этого труда, небрежно подтолкнув Чака локтем в бок. В рюкзачке у Чака клацнули бутылки.

– Кто-то пытается нас наколоть, – сказал он. – Приходят, убираются в доме, а теперь готовятся выпрыгнуть на нас. Давайте мы их первыми нако…

– Делай что хочешь, – сказала Айко, не спускавшая глаз с круглого витража на верхней площадке лестницы. Поднявшись туда, она бы легко достала его своей битой.

– А что, если лестница прогнила? – спросила я.

Айко холодно и пренебрежительно посмотрела на меня так, как смотрела на все.

– Мне все равно надо что-то сокрушить, – сказала она. – Дом или себя – это неважно, – и пошла от нас.

Тайлер свистнул.

– Окей, Элиза забыта, – сказал он. – Я влюблен.

– Она не из твоей лиги, – сказал Чак.

– Она вообще не из чьей-то лиги, – сказал Тайлер.

– Я вас слышу, – сказала Айко и стала подниматься по лестнице под смех ребят.

Чак указал большим пальцем в сторону ближайшего коридора. Тайлер кивнул, и они вдвоем крадучись устремились туда. Я посмотрела в сторону Айко, ее силуэт виднелся на фоне большого круглого окна, и последовала за ребятами в глубь дома.

Мэри вышла из обоев и нахмурилась. Второй ряженый стоял перед круглым витражом с палкой в руке. Такие дети ей в друзья не годились. Они даже в ряженые не годились. Сегодня, в Хэллоуин, ни один из них не сказал слов, какие положено. Похоже, это их вовсе не заботило.

Если не заботило, то Мэри позаботится о том, чтобы заботило.

– Ломать вещи плохо, – строго сказала она.

Айко вскрикнула и повернулась, держа перед собой биту. Увидев Мэри, она поморгала, испуг прошел, и Айко нахмурилась.

– Ты просто ребенок.

– Это мой дом, – сказала Мэри. – Сегодня Хэллоуин, а это значит, что ряженые могут приходить без приглашения, чтобы требовать угощения, но хоть вас и не приглашали, вы должны вести себя как гости. Гости вещей не ломают. Гости вежливы.

1«Сладости или гадости» – фраза, которую говорят дети, требуя угощения на праздник Хэллоуин.
2«Поэтическая дуэль с Полвартом».
3Канун валлийского первого дня зимы, то есть вечер 31 октября.
4День мертвых (исп.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru