Последняя жемчужина

Ганс Христиан Андерсен
Последняя жемчужина

Последний сон старого дуба

Рождественская сказка

В лесу, на высоком крутом берегу моря, рос старый-престарый дуб. Было ему ровнехонько триста шестьдесят пять лет, ни больше, ни меньше, но ведь для дерева годы то же, что для нас, людей, сутки. Мы бодрствуем днем, а ночью спим и видим сны; дерево же бодрствует три времени года и спит только зимой. Зима – время его отдыха, его ночь после длинного дня: весны, лета и осени.

В теплые летние дни вокруг дерева кружились и порхали мухи-поденки. Нарезвится, напляшется мушка и сядет отдыхать на один из больших листьев дуба.

– Бедная, бедная крошка! – скажет всякий раз дуб. – Всего один только денек и дано тебе пожить на белом свете. Как мало – один денек! Печальная твоя доля!

– Печальная? Что ты хочешь этим сказать? – спрашивала муха-поденка. – Гляди, какой светлый, радостный день, как ярко светит солнышко! Мне так весело, хорошо!

– Один ведь теплый денечек тебе повеселиться, а затем конец.

– Конец! Чему конец? – недоумевала муха. – И тебе конец?

– Нет, я проживу, может быть, тысячи твоих дней; мой день ведь не то, что твой – он продолжается три четверти года. Ты даже вообразить не можешь, как это долго.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать! Ты живешь тысячи моих дней, а я живу тысячи мгновений, и все они полны радости и счастья. Ну, а когда тебя не станет, придет конец и всему этому великолепию, всему миру?

– Нет! – отвечал дуб. – Мир просуществует века, тысячелетия, так бесконечно долго, что я и представить себе не могу.

– Стало быть, у нас одна доля, только счет нашим дням каждый из нас ведет по-своему.

И муха-поденка закружилась, заплясала, радуясь своим нежным, прозрачным, как кисея, крылышкам и мягкому воздуху, напоенному благоуханием клевера, шиповника, бузины, мяты и дикого ясменника. Мириады душистых цветов и растений разливали в теплом воздухе такой сильный аромат, что крошечное созданьице словно пьянело от него. Что за чудесный, длинный день, полный веселья и сладостных ощущений, а как стал он отгорать, мушкою овладела приятная усталость, крылышки отказывались ей служить, крошка тихо опустилась на колыхавшуюся былинку, поникла головкой и сладко заснула – заснула навеки.


– Бедняжка! – говорил дуб. – Как коротка ее жизнь!

И каждый день летом повторялись те же пляски, те же речи, и так же к концу дня засыпала мушка навеки. Одно поколение мушек-поденок сменялось другим, но каждая мушка жила своей особой, полной и счастливой жизнью.

А дуб все бодрствовал. Миновали весна – его утро, лето – его полдень, осень – его вечер; теперь дело шло к ночи, ко сну, – приближалась зима.

Уже загудели бури, затянули свои песни: «Покойной ночи! Покойной ночи! Скоро, скоро оборвем все твои листья! Усни, скорей усни! Укачаем, убаюкаем тебя, песню колыбельную споем. Видно, наши песни полюбились твоим старым сучьям, так и трещат от удовольствия. Спи же, спи, усни! Настала твоя триста шестьдесят пятая ночь! Ты еще совсем младенец малый. Спи, усни сладким сном! Туча снеговая покроет твои ноги теплой пуховой периной. Покойной ночи, приятных сновидений!»

Собираясь на покой, дуб сбросил с себя зеленый убор. Всю длинную зиму готовится он проспать и снова пережить в сновидениях минувшее, как это бывает и с людьми.

Когда-то и лесной великан был крошкой; маленький желудь служил ему колыбелью. Теперь люди насчитывают ему больше трехсот лет. Во всем лесу не найти дерева старше и красивее его; мощная его крона высоко поднималась к небесам и далеко была видна с моря; по ней держали свой путь моряки. Не знал, не ведал дуб о том, сколько глаз искали его.

В ветвях его зеленой макушки горлинки вили свои гнезда, куковали кукушки, а осенью, когда его листья казались выкованными из меди, к нему слетались перелетные птицы и присаживались на его ветви отдохнуть перед тем, как пуститься через море в далекие края. Но вот пришла зима, листья с дуба опали, и весь он стоял оголенный со своими кривыми сучковатыми ветвями. Прилетали вороны и галки, садились на ветви и вели беседу о тяжелых временах, о том, как им зиму прожить и где прокормиться.

В ночь под Рождество дубу приснился чудесный, удивительный сон. Ничего подобного ему раньше никогда не снилось. Послушаем же!

Снится дубу, что время праздничное; чудится ему звон колоколов, но вместе с тем кажется, что надворе не зима, а ясный, теплый летний день. Широко раскинулась его зеленая макушка. Сквозь развесистые сучья прорываются солнечные лучи и играют на листьях и траве, чудный запах трав и цветов наполняет воздух, пестрые бабочки гоняются друг за другом, мухи-поденки веселятся и пляшут, словно весь мир создан лишь для их радости и утехи. Все, что пережил дуб за свою долгую жизнь, что видел вокруг себя, проходило теперь перед ним в торжественном шествии. Вот едут верхом на статных конях благородные рыцари и дамы; на шляпах у них развеваются перья, у каждого всадника, у каждой дамы сидит на руке, затянутой в перчатку, сокол; звучат охотничьи рога, лают собаки. А вот идет неприятельская рать в блестящих латах, с копьями и алебардами.

Воины располагаются под деревом на ночлег и разбивают палатки; ярко пылают костры, далеко разносятся по лесу удалые песни. Видит дуб влюбленных, что в лунные ночи встречались под его сенью и вырезали начальные буквы своих имен на его серозеленой коре. Подходят к нему, как в старину, и веселые странствующие подмастерья и развешивают на его ветвях цитры и эоловы арфы. Чарующие мелодии играет на них ветер; горлинки воркуют, словно хотят высказать чувства, волновавшие дуб при этих дивных звуках, а кукушка вещает своим ку-ку, сколько лет ему остается еще прожить.

И кажется дубу, будто новый, могучий родник жизни вдруг забил в нем. Он чувствует его и в крохотных корешках глубоко под землей, и в листьях на зеленой макушке. Силы его прибывают, ствол все выше и выше поднимается к небу, широковетвистая вершина становится еще пышней и кудрявей. И чем выше возносится дуб, тем скорее ему хочется подняться к свету, к теплу, к самому солнцу.

Уже выше облаков летит дуб. Словно стаи перелетных птиц или белых лебедей несутся облака далеко внизу. Каждым листочком видит теперь дерево, словно в каждом из них есть глаза. И хотя на земле белый день, все звезды видны ему на небе. Какие они большие, как ярко горят! Точно благостные, кроткие очи, светятся они в вышине. И, глядя на них, дубу вспоминаются другие знакомые, милые очи: очи детей и сияющие счастьем очи влюбленных, что встречались под его сенью в лунные ночи.

Чудные, блаженные минуты переживает дуб! А все-таки его счастье неполно. Ему хочется, страстно хочется, чтобы все его дорогие друзья: деревья, кусты, цветы – поднялись бы так же высоко, как он, видели бы тот же блеск, испытали ту же радость. Горячо, всякой веточкой, всяким листочком желает этого дуб, как иной раз желают чего-нибудь люди всеми фибрами своей души.

Волнуется дерево, мечется верхушкой взад и вперед, низко склоняется, словно ищет чего-то. Вдруг снизу потянуло душистым ясменником, потом фиалкой и жимолостью; послышался даже ясно голос кукушки. И видит дуб: из-под облаков показываются зеленые макушки деревьев и поднимаются к небу. За ними тянутся кусты и цветы. Некоторые даже оторвались от корней, чтобы быстрей лететь. Всех опередила стройная молодая береза; взвиваясь молнией, несется она вверх, сверкая белым стволом; кудрявые ветки, словно зеленой фатой, обвивают ее. Даже тростники с коричневыми султанами и те стремятся вверх; вслед за деревьями, кустами и цветами летят, заливаясь песнями, птицы, а на былинке, что зеленой лентой несется по воздуху, сидит музыкант-кузнечик и наигрывает крылышком на своей тонкой ножке. Майские жуки гудят, пчелы жужжат, птички оглашают воздух пением. Все в небесах поет и ликует.

– А где же маленький цветочек, что рос на морском берегу? И синий колокольчик, и крошка-маргаритка? – спрашивал дуб.

Ему хочется всех видеть вокруг себя.

– Мы здесь, мы здесь! – звучит со всех сторон.

– А прошлогодний душистый ясменник? А ландыши, что позапрошлой весной цвели в лесу? А красавица дикая яблоня и другие деревья, что столько лет украшали лес? Как жаль, что и их нет с нами.

– Мы здесь, мы здесь! – снова звучит в ответ, но на этот раз где-то высоко-высоко над дубом.

– Как хорошо! Как хорошо! – ликует дуб. – Все, все теперь со мной – и большие, и малые, ни один не забыт. Возможно ли такое счастье?!

– В небесах у Бога все возможно! – звучит в вышине.

Тут старый дуб – он все не переставал расти – почувствовал вдруг, что его корни отрываются от почвы.

– Так-то лучше! – говорит дуб. – Теперь я свободен и могу взлететь к самому источнику света и блеска. И все лесные друзья со мной! И большие, и маленькие!

– Все!

Таков был сон старого дуба в ночь под Рождество. А пока он грезил, над морем разыгралась буря. Громадные волны с бешеным ревом дробились о берег; дуб трещал, качался и, наконец, налетевшим вихрем был вырван с корнями, как раз в ту самую минуту, когда ему снилось, что он отделяется от земли. Дуб свалился. Триста шестьдесят пять лет минули для него, как день для мухи-поденки.

К восходу солнца буря улеглась; далеко разносился праздничный благовест; над каждой крышей, даже над крышей убогой лачужки курился синеватый дымок, словно жертвенный фимиам с алтарей друидов. Море утихло, и на большом корабле, выдержавшем ночной шторм, развевался в честь праздника флаг.

– Не стало нашего дуба, нашей приметы на берегу, – сказали моряки. – Сокрушила старого великана ночная буря. Кто нам теперь его заменит?

Таким-то надгробным словом, кратким, но прочувственным, почтили моряки старый дуб. Донеслось до дуба и пение молитв на корабле. В них славилось Рождество Христово, возвещалось о спасении людей и вечной жизни. Внимая священным песнопениям, молящиеся возносились сердцем к небесам, как возносился к ним в своем последнем сне в святую Рождественскую ночь могучий старый дуб.

 

Подснежник

Зима; морозит; дует резкий ветер, но в домах, за толстыми стенами тепло и уютно. И цветочку хорошо и уютно в луковице, прикрытой землей и снегом.

Но вот прошел дождь. Сквозь снежную пелену дождевые капли проникли к цветочной луковице и рассказали ей, что делается на белом свете. Пробрался туда и солнечный луч и легонько постучался в луковицу.

– Войдите! – пригласил цветочек.

– Не могу! – ответил солнечный луч. – Слаб я еще, не раскрыть мне луковицы. Вот придет лето, тогда и силы у меня прибавится.

– А скоро будет лето? – спросил цветок.

И у каждого нового гостя – солнечного луча – спрашивал одно и то же. Но до лета было еще далеко. Снег лежал еще на полях толстым слоем, и по ночам морозец сковывал лужи и маленькие ручейки.

– Никак лета не дождаться! – вздыхал цветок. – А мне так хочется поскорее на волю выбраться, с красным солнышком повидаться! То-то радость будет!

И стал цветок наверх пробираться. Скоро из-под снега показался стебелек с бледно-зеленым бутоном; его плотно облегали узенькие, толстенькие листочки. От дождя и теплого ветра снег так обрыхлел, что пробираться сквозь него цветку было нетрудно.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – приветствовали солнечные лучи выглянувшего на свет Божий малютку. Они так горячо лобзали его, что снежно-белая с зелеными прожилками чашечка совсем раскрылась. Скромно и радостно склонил цветок головку.

– Милый цветочек, как ты нежен и свеж! – пели солнечные лучи. – Первый, единственный, ты люб и дорог нам! Ты предвестник лета, чудного лета. Скоро весь снег сойдет, умчатся холодные ветры, и царствовать будем мы! Все зазеленеет; зацветут и твои подружки: фиалки, перелески голубые, сирень, а потом и розы. Но ты все-таки первый, единственный, такой прелестный, нежный!

Хорошо было цветку! Казалось, самый воздух пел и звучал кругом, солнечные лучи проникали в его листочки и лепестки. Нежный, хрупкий, но полный жизненной силы, стоял он, сияя юной красотой, такой нарядный в своем белом платьице с зелеными ленточками, и славил лето. Но до лета было еще далеко; небо опять заволокло облаками, подули холодные ветры.

– Напрасно торопился, – говорили они. – Теперь достанется тебе, ведь власти нашей еще не пришел конец. Лучше бы дома сидел, чем до поры до времени на солнышке красоваться.

Все сильнее донимал холод цветочек. День проходил за днем, а солнышко все не показывалось. Мерзнул цветочек, но вера в скорый приход лета давала ему силы перенести испытание. Лето ведь не за горами – недаром же о нем возвестили солнечные лучи. Как не верить их обещанию! А пока цветок терпеливо стоял в снегу, смиренно склоняя головку под тяжелыми, густыми снежными хлопьями и налетавшими откуда-то бешеными порывами ветра.

– Ты сломишься! – говорили они. – Завянешь, замерзнешь – и поделом! Зачем дал выманить себя? Солнечный луч одурачил тебя. Эх ты, простофиля подснежник!

– Подснежник! – пошло перекликами в холодном утреннем воздухе.

– Подснежник! – радостно воскликнули дети, выбежавшие в сад. – Прелестный, милый цветочек, первый, единственный!



Тепло, хорошо стало от этих слов цветку, точно солнышко его своими лучами озарило. На радостях он даже не почувствовал, что его сорвали. Детская ручонка держала его, детские губки нежно целовали. Его принесли в теплую комнату, полюбовались на него и поставили в воду. Цветок ожил, ему показалось, что вдруг настало лето.

У хозяйской дочери, хорошенькой молодой девушки, был жених, студент одного из высших учебных заведений.

– Дай пошучу, пошлю ему подснежник, получит цветок и вообразит, что у нас лето, – сказала девушка, взяла нежный цветочек и положила его в надушенный листок бумаги, на котором были написаны стихи о подснежнике, вестнике весны.

Вместе с листиком цветок попал в конверт. Как темно там было! Он словно опять в родной луковице очутился. И вот он в почтовой сумке отправился в путь-дорогу. Удовольствия было мало, его комкали, давили, но и этому пришел конец.

Письмо получили, распечатали и прочли. Обрадовался студент весточке, горячо прижал к губам цветок и спрятал его и стихи в ящик. Там хранилось немало заветных писем, но все они были без цветов. И на этот раз наш подснежник явился первым, единственным, как назвали его лучи, и это несказанно его радовало.

А времени радоваться у него было достаточно. Прошло лето, прошла длинная зима, вновь наступило лето, и только тогда вспомнили о цветке. Но невесело было на этот раз на сердце у молодого человека. Он достал из стола пачку писем и с сердцем швырнул их в камин. Угодил туда и листок со стихами; несдобровать бы и подснежнику, да он выпал на пол. Что и говорить, высох цветочек, съежился, а все же не следовало бы швырять его на пол. Впрочем, лежать на полу было все-таки лучше, чем сгореть в камине. Да что же случилось? То, что часто случается. Подснежник обманул молодого человека – это была шутка; девушка обманула его – это уж была не шутка. Она избрала себе летом другого друга сердца.



Наутро солнышко осветило маленький сплюснутый подснежник, казавшийся нарисованным на полу. Подняла его служанка и положила в книгу на столе: она решила, что цветок выпал из книги, когда она стирала с нее пыль. И вот цветок попал опять в общество стихов, но на этот раз напечатанных, а они поважнее будут написанных, по крайней мере, обходятся дороже.

Промелькнули годы. Книга все стояла на полке; наконец, ее взяли, открыли и стали читать. Книга эта, «Стихи и песни» датского поэта Амвросия Стуба, была одной из тех хороших книг, познакомиться с которой каждому полезно. Тот, кто читал книгу, перевернул страницу-другую и увидал цветок.

– Подснежник! – сказал он. – Не случайно, видно, попал он сюда. Бедный Амвросий Стуб! Ты тоже был подснежником среди своих собратьев, тоже явился слишком рано и чуть было не погиб от бури-непогоды. А все же ты был первым, единственным, лучшим поэтом Дании… Оставайся же тут, подснежник! Не случайно попал ты в эту книгу.

И подснежника опять положили в книгу. Гордостью и радостью преисполнился он, узнав, что неспроста попал в прекрасную книгу и что сам поэт был таким же подснежником, преждевременно возвестившим лето. Только по-своему понял все это подснежник, как и мы всякую вещь понимаем по-своему.

Вот и вся сказка о подснежнике.

Две девицы

Случалось ли вам когда-нибудь видеть «девицу»[1] т. е. то, что этим именем называют мостовщики – приспособление для утрамбовывания мостовой. «Девица» вся деревянная, книзу пошире и окована железными обручами, кверху же несколько поуже; сквозь талию у нее продета палка, концы которой изображают руки «девицы».

Такие-то две «девицы» и стояли на дворе, вместе с лопатами, саженями и тачками. Вели они разговор о том, что «девиц», по слухам, скоро переименуют в более подходящее для них название – в штемпеля.

У нас, как известно, есть так называемые «эмансипированные женщины»: повивальные бабки, танцовщицы, которым по долгу службы приходится стоять на одной ноге, модистки, швейки и др. К ним принадлежали и две «девицы». Числились они на службе по министерству путей сообщения, очень дорожили своим добрым старым именем и слышать не хотели, чтобы их переименовали в «штемпеля».

– Чего доброго, еще жених от меня откажется, – сказала младшая, просватанная за копра, большущую машину, что сваи вбивает. Машина эта исполняет одну работу с девицею, только работа ее потяжелее и погрубее. – Как девицу он готов взять меня замуж, а возьмет ли штемпеля – еще вопрос. Ни за что на свете не соглашусь менять имя.

– А я дам себе скорее обрубить обе руки, – сказала старшая.

У тачки на этот счет было свое мнение. Персона она была важная, считала себя не кем-нибудь, а четвертью кареты, – одно-то колесо у нее ведь было.

– Позвольте заметить вам, – начала она, – что девица – слово довольно заурядное; то ли дело штемпель! Оно звучит благородно, а вместе с тем и почетно. Получив название штемпеля, вы станете на одну линию с государственной печатью, а без нее, как вам известно, не действителен ни один закон. Будь я на вашем месте, я сама бы отказалась от имени девицы.

– Никогда! Я слишком стара для этого! – сказала старшая.

– Вы, как я вижу, еще не знакомы с так называемой «европейскою необходимостью»? – вмешалась в разговор почтенная старая сажень. – Хочешь не хочешь, а приходится иной раз сокращать себя и к обстоятельствам применяться. По-моему, раз вышел приказ зваться девицам штемпелями, пусть и зовутся. Нельзя все мерить на свой аршин.



– Ну, уж так и быть, пусть зовут меня барышней, – согласилась младшая. – Все-таки это ближе к девице.

– А я скорее дам изрубить себя в щепки! – сказала старшая «девица».

Тут настало время отправляться на работу. Наших «девиц» повезли на тачке; что и говорить, обходились с ними деликатно, но звали их уже «штемпелями».

– Де…! – запротестовали было они, стукнувшись об мостовую. – Де…! – И чуть было всего слова «девица» не выговорили, да решили, что спорить не стоит и прикусили язычки.

Но между собой они продолжали называть себя девицами и любили вспоминать доброе старое время, когда всякую вещь называли своим именем: штемпель – штемпелем, девицу – девицей. Обе они остались девицами; копер, эта машинища, и впрямь отказался от младшей: не захотел, видите ли, на штемпеле жениться.

Суп из колбасной палочки

– Ну, и задали же нам вчера пир! – рассказывала старая мышь другой, не попавшей на званый обед. – Я сидела двадцать первой от самого мышиного царя, – местечко, как видите, довольно почетное. Кушанья были одно другого вкуснее: затхлый хлеб, кожа от окорока, сальные свечи и колбаса. Отведали всего, а потом принялись опять все есть сначала, – словно два раза пообедали. Все были очень весело настроены, непринужденно болтали всякий вздор, совсем как у себя дома. До последней крошки очистили мы все блюда – одни колбасные палочки остались. О них-то и зашел разговор, впрочем, скорее не о них, а о супе из колбасной палочки. Слыхать о супе все слыхали, но какой у него вкус и как его состряпать, никто не знал. Предложили тост за изобретателя супа; сказали, что его следовало бы сделать попечителем о бедных. Не правда ли остроумно? Потом встал старый мышиный царь и объявил, что сделает царицей ту из молодых мышек, которая сумеет сварить суп из колбасной палочки. Чтобы выучиться этому искусству, дается год с деньком.



– А как же варят этот суп? – спросила другая мышь.

– Вот в этом-то и вопрос. Все мышки – и молодые, и старые – ломают теперь себе голову. Всякой хочется попасть в царицы, а вот отправиться в чужедальню сторону да поучиться готовить этот суп нет охотниц. Да и то сказать, не всякой по плечу оставить семью и насиженный уголок. На чужой стороне не придется ведь каждый день лакомиться сырными корочками да нюхать свиное сальце, – нет, там и голоду и холоду натерпишься, да еще, пожалуй, чего доброго, кошке в когти угодишь!

Так-то думали да раздумывали мышки и не решались отправиться за границу, чтобы уму-разуму набраться; только четверо молодых, бойких, но бедных мышек отважились пуститься в дальний путь. Решили во всех четырех сторонах света попытать счастья, а чтобы не забыть о цели путешествия – захватить в дорогу, вместо дорожного посоха, колбасную палочку.

Первого мая они отправились в путь и ровно через год, день в день, вернулись, но не все, а только трое, о четвертой же не было ни слуху ни духу. Настал день явки, а ее нет и нет.

– Увы! Печаль – неразлучный спутник радости! – промолвил мышиный царь, но все-таки отдал приказ созвать всех ближних и дальних мышек.

Собраться должны были все на кухне. Три мышки-путешественницы стояли рядышком, поодаль от других; на месте же четвертой, пропавшей без вести, водрузили колбасную палочку, обвитую черным крепом. Отдан был приказ, чтобы никто не смел выражать своего мнения, пока не выскажутся все три мышки-путешественницы, а мышиный царь не объявит своего решения.

 

Так послушаем же!

Что вынесла из своего путешествия первая мышка

– Отправляясь странствовать по белу свету, – начала рассказывать мышка, – я, как и многие мои сверстницы, полагала, что успела уже познать всю житейскую премудрость. Какое заблуждение! Много-много времени пройдет, пока это осуществится. Я надумала совершить путь морем и села на корабль, отплывавший на север. Слыхала я, что корабельный повар – мастер своего дела и умеет обойтись немногим. «Может быть, – подумала я, – ему придется готовить суп из колбасной палочки – вот я от него и научусь». Как бы не так! Повару изворачиваться нетрудно, когда у него под рукой и свиные туши, и полные бочки солонины и затхлой муки. Что и говорить, хорошее житье на корабле, но варить суп из колбасной палочки там не научишься! Много дней и ночей плыли мы; нас и бурею трепало, и волнами морскими заливало! Наконец мы пристали к берегу где-то далеко-далеко на севере, и я покинула корабль.



Удивительная, право, вещь: оставишь родной дом, плывешь на корабле, где у тебя тоже свой насиженный уголок, и вдруг очутишься на чужой стороне, за сотни миль от родины. Там нескончаемой чередой тянулись непроходимые дремучие леса, сосновые и березовые, и наполняли воздух благоуханием. Деревья и лесные цветы так сильно пахли, что я расчихалась, – не охотница я до этих запахов. Там были и большие лесные озера, прозрачные и светлые вблизи и черные, как чернила, издали. На одном из озер я увидела стадо лебедей. Сначала я приняла их за пену, так неподвижны они были, а как вышли из воды – сразу по походке признала, что они родня гусям, – известно, происхождения своего не скроешь. Я все старалась держаться нашей родни – лесных и полевых мышей, но они оказались большими невеждами, особенно по кухонной части. Самая мысль о том, что можно сварить суп из колбасной палочки показалась им до того необычной, что о ней только и было разговору в лесу; все считали эту затею нелепой. Могла ли я думать, что именно там, да еще в ту же ночь, меня посвятят в тайну изготовления супа?

Была самая середина лета; оттого так сильно и пахло в лесу, цветы распространяли вокруг себя такой пряный аромат, так прозрачны и вместе с тем так темны были озера с отражающимися в их зеркальной глади белыми неподвижными лебедями. На опушке леса, где теснилось три-четыре домика, был водружен длинный, с мачту вышиной шест, разукрашенный на верхушке цветами и лентами. Это был «майский шест». Девушки и парни плясали под скрипку вокруг него и пели песни. Закатилось солнышко, на небо выплыла полная луна, а танцы все продолжались. Я в них участия не принимала; не для нас, мышек, эта забава. Я сидела на мягком мху и крепко держала в лапках свою колбасную палочку. Лунный свет озарял полянку, посреди которой стояло дерево, обросшее мхом, почти таким же нежным и мягким, позволю себе сказать, как шерстка самого мышиного царя, но цвета он был зеленого, – для глаз-то оно и лучше. Вдруг на полянке появилось множество очаровательных малюток, ростом мне по колено. Крошки походили на людей, но были куда лучше сложены. Они называли себя эльфами; платьица на них были из цветочных лепестков, с отделкой из мушиных и комариных крылышек, – очень-очень мило. Они видимо чего-то искали, но чего – мне было невдомек. Вдруг несколько эльфов подошли ко мне, и один из них, по-видимому, самый знатный, сказал, указывая на мою колбасную палочку:

– Вот эта как раз подходит, да и на конце заострена. Превосходно!

Чем больше он смотрел на нее, тем больше расхваливал.

– Отдать ее вам совсем – не отдам, а одолжить – могу! – сказала я.

– Одолжить, одолжить! – закричали все в один голос, ухватили палочку, – я выпустила ее из лапок, – донесли, приплясывая, до освещенного луной местечка и водрузили во мху.

Видно, им тоже вздумалось устроить свой «майский шест», и моя палочка как нельзя лучше подошла им. Дружно принялись все убирать ее. И разукрасилась же моя палочка на диво!

Маленькие паучки оплели ее золотыми нитями, прозрачным газом и длинными, развевающимися в воздухе лентами; все так ослепительно блестело при свете луны, что глазам было больно. А эльфы взяли еще разноцветной пыли с крыльев бабочек, посыпали ею блестящие ткани, и те вмиг заискрились алмазами. Моя колбасная палочка совсем преобразилась – другого такого красивого майского шеста, думаю, на всем свете не нашлось бы. Но вот все приготовления были закончены, и на полянку пожаловало высшее общество; эти эльфы были все без платьев – изящнее наряда и быть не могло. Пригласили и меня поглядеть на праздник, да только издали: я была для них слишком велика ростом.

Праздник начался концертом. Сперва как будто зазвенели тысячи стеклянных колокольчиков; им стали вторить серебристыми голосами лебеди, потом как будто закуковали кукушки, мелодично засвистели дрозды, а под конец запел, казалось, весь лес. Детские голоса, звон колокольчиков, пение птичек слились в чарующую мелодию, а музыкальным инструментом был майский шест эльфов, моя колбасная палочка. Никогда я не думала, чтобы она могла задавать концерты, но, видно, все зависит от того, в чьи руки попадешь! Я умилилась и даже слезинку от радости пролила.

Коротка, слишком коротка была ночь, но там, на севере, в эту пору они длиннее не бывают. На заре откуда-то налетел ветерок, подернул легкой рябью тихую поверхность лесных озер и развеял по воздуху легкие, прозрачные ткани, украшавшие мою палочку. Воздушных киосков из паутины, гирлянд и висячих мостов, переброшенных с листика на листик, тоже как не бывало! Шестеро эльфов принесли мне мою колбасную палочку и спросили, нет ли у меня какого-нибудь желания, которое они могли бы исполнить. Я попросила их научить меня готовить суп из колбасной палочки.

– Да ты ведь сама сейчас видела, как это делается, – ответил самый знатный и засмеялся. – Ты, поди, и не узнала своей колбасной палочки.

Вижу, эльфы не поняли меня, и чистосердечно рассказала, зачем отправилась в чужие края и чего ожидают на родине от моего путешествия. «Какая польза царю и всему славному мышиному народу от того, что моя колбасная палочка умеет на разные лады петь, – сказала я в заключение. – Послушать после обеда куда ни шло, но сыт этим не будешь!»

Тогда эльф опустил свой мизинчик в чашечку голубой фиалки и сказал:

– Гляди, я проведу пальцем по твоему дорожному посоху. Когда вернешься домой и предстанешь перед мышиным царем, прикоснись к его груди кончиком палочки, и она вмиг процветет фиалками, хотя бы на дворе стоял лютый мороз. Теперь у тебя будет, чем вспомнить о нас, а в придачу…

Не договорила мышка, что дали ей в придачу, прикоснулась к груди царя палочкой, и она в ту же минуту процвела фиалками. Такое разлилось в воздухе благоухание, что мышиный царь приказал мышкам, стоявшим поближе к печке, поскорее сунуть хвосты в огонь и покурить: аромат фиалок царь не выносил.

– А что же тебе эльфы дали в придачу? – спросил он потом.

– Так называемый эффект! – ответила мышка, повертела, повертела палочкой, и фиалок не стало, потом подняла палочку кверху, как это делает дирижер перед началом концерта и сказала: «Фиалки услаждают зрение, обоняние и осязание; но надо же еще усладить слух и вкус».

Она взмахнула палочкой, и в тот же момент послышалась музыка, не такая как в лесу на празднике эльфов, а какая бывает на кухнях. Вдруг, словно ветер загудел в трубе, в котлах и горшках забурлила вода, кочерга забарабанила по медному тазу. Потом все сразу смолкло, только самовар пел свою тонкую грустную песню, и нельзя было распознать, начинает ли он ее или кончает. Вдруг опять закипел маленький горшочек, за ним большой, и пошли горшки бурлить-клокотать взапуски, каждый по-своему, перебивая и не слушая соседа. А мышка все быстрее и быстрее махала своей палочкой, горшки пенились, пузырились, кипели через край, ветер завывал, в трубах гудело: у-у-у!.. Жутко стало всем; струсила и мышка и уронила палочку.

– Вот так стряпня! – сказал мышиный царь. – А скоро подадут суп?

– Это все! – ответила мышка, приседая.

– Все. Ну, так послушаем следующую мышку! – приказал мышиный царь.

Что рассказала вторая мышка

– Я родилась в дворцовой библиотеке, – начала вторая мышь. – Ни мне, ни родным моим не посчастливилось хоть разочек побывать в столовой, а про кладовую и не говорю. В кухню и то попадаю всего во второй раз в жизни, первый раз перед отъездом, да вот теперь. Не сладко нам жилось в библиотеке; частенько приходилось голодать, зато мы поглощали массу знаний. Дошел и до нас слух, что царь осчастливит ту мышку, которая научится варить суп из колбасной палочки. Порылась моя бабушка в пыльном шкафу и вытащила одну рукопись, в которой, между прочим, говорилось: «Поэт сможет сварить суп даже из колбасной палочки». Прочитала это бабушка не сама – она читать не умела, а слышала, как другие вслух читали. Бабушка и спрашивает меня: «Не поэт ли я?» «Хоть и водятся за мной кое-какие грешки, – отвечаю, – но в этом я неповинна». «Так отправляйся на все четыре стороны и постарайся стать поэтом», – приказала мне бабушка.

1По-русски: «баба» или «трамбовка»; по-датски «девица» или «штемпель».
Рейтинг@Mail.ru