Нет смысла без тебя

Сергей Федоранич
Нет смысла без тебя

Ника

Каких сил мне стоил этот визит в «Красные холмы»! Я не нашла одежду и пришлось бежать в торговый центр, слава богу, от моего дома он недалеко. Платье 56-го размера нашлось только черное, но, на удивление, оно неплохо на мне сидело. Я купила его и помчалась домой. Дома привела себя в порядок, вспомнив, где валяется косметичка. В шкафу обнаружились черные туфли, идеально подошедшие под платье, и в конце концов около семи часов я выехала со двора.

Пробок в центр, слава богу, не было. За сорок минут я добралась.

В холле отеля меня встретил Джо, мы обнялись, он сказал, что Брэдли совсем плох и совершенно отказывается спускаться.

– А Вася уже здесь? – поинтересовалась я.

Джо кивнул.

– И что Брэдли? Тебе совсем никак не удалось стащить его сюда? За яйца пробовал?

Джо беспомощно посмотрел на меня. Я решила, что Джо уже сделал одно чудо – притащил Брэдли в Москву, поселил в отеле. Теперь осталось самое малое – заставить его спуститься вниз.

– Дай мне ключ от вашего номера, – велела я.

Как должен выглядеть идеальный мужчина? Внешность в данном случае не обсуждается совершенно. Неважно, плешив он или с пышной шевелюрой, толст или атлетически сложен (или добился идеальной фигуры сам, нарцисс чертов), размер также не имеет значения. Важно, чтобы мужчина был в себе уверен. Уверен в своей сексуальности, в своем положении. Все, что он делает, должно строго соответствовать его внутреннему ГОСТу, его стандарту, его принципам и законам. Вот этот мужчина – идеальный.

То, что я увидела в номере, мужчиной назвать язык не поворачивался. Это тряпка, расплывшаяся на полу, рыдающая, в позе эмбриона. Глухой вой брошенной девы. Скрещенные туфли, подтянутые к подбородку колени, рукава пиджака вместо носового платка. Омерзительное зрелище.

– Брэдли, ты дебил.

Я подошла к нему, легонько пнула по ноге. Он зарыдал еще громче. Я, скривившись от отвращения, сходила в ванную, налила в стаканчик для зубных щеток воду, вернулась и вылила ему на голову. Брэдли вскочил с ревом:

– Что ты себе позволяешь?!

– Иди умойся, смотреть противно.

Наверное, что-то в моем лице подтвердило, что смотреть на него действительно противно. Брэдли пару секунд испепелял меня взглядом, а потом развернулся и ушел в ванную. Я кинула на пол полотенце, валяющееся на кровати, и вытерла воду.

– Все на месте? – спросил он, вернувшись.

– Да, ждем только тебя, принцессу.

– Прекрати.

– Ты готов?

– Да.

– Тогда идем.

И правда идем, спускаемся на лифте. Я приглаживаю его галстук, он отстраняет мою руку. Я улыбаюсь, а он хмурится. Брэдли был не готов предстать передо мной в виде рыдающей бабы, а я не готова была его таким увидеть. Все-таки я была немного влюблена в него. В его настрой, умение встать и делать. В то, что у него всегда все под контролем. А сейчас увидела, что он самый обычный человек, без сверхспособностей. Мой кумир оказался обычным человеком, с бабскими психозами. Какое разочарование.

– Не ожидала меня увидеть таким, да? – спросил Брэдли тихо.

– Ты угадал, – ответила я. – Совсем не ожидала. Мне всегда казалось, что ты сильный человек.

– А я и есть сильный, – ответил Брэдли. – Просто на меня многое свалилось.

– Брэдли, если ты думаешь, что такое вот соплежуйство может хоть кого-то растрогать, то ты опоздал лет на десять. В шестнадцать это выглядит трогательно, а в твои почти тридцать – ужасно. У слабых мужиков нет шансов на выживание и на продолжение рода, кстати, тоже.

Получай, решила я. Ты хотел быть человеком, который готов сразиться со мной на равных, – на. Видел бы он меня неделю назад – я бы ему такое не сказала. Но неделю назад его рядом не было. Брэдли решил, что его собственное горе в виде развалившейся карьеры драма куда серьезнее, чем моя депрессия, и просто уехал и даже не звонил. И за что я ему должна быть благодарна? Что бросил в трудную минуту из-за своих соплей? Да катись ты к черту со своими соплями теперь, тряпка!

Я была зла. Практически вне себя.

Честно признаться – я вообще не знаю, был ли у Брэдли хоть какой-то шанс после того, как он улетел из Москвы, обещав вернуться, но так и не вернулся. Я отпустила его и плакала – я думала, что, несмотря на «паузу» в наших, так сказать, «отношениях», есть что-то, что не позволит ему просто раствориться во времени. Ему нужно было слетать в Америку, чтобы решить вопросы, в том числе мои. Но до Америки Брэдли не долетел – на первой же пересадке в Амстердаме он остался, спился, скурился, страхался и тому подобное. Джо разыскивал его неделю и постоянно звонил мне, спрашивал – не объявился ли. А потом позвонил и рассказал, что нашел его в каком-то притоне, обкуренного, облеванного и невменяемого. Наверное, Джо не знал, что у нас с Брэдли что-то начиналось, иначе никогда не выдал бы мне брата. Но он не знал, а я ему сообщила это только после того, как все услышала. И тогда Джо заявил, что я поступила неправильно, что я должна была ему рассказать обо всем до того, как он мне неприглядные подробности. Возможно, поэтому Джо считал, что я ему должна. Честно признаться, я тоже так считала.

Но в «Красные холмы» я приехала не потому, что должна Джо, в конце концов, это только его промах. Я хотела увидеть Брэдли и понять – осталось ли за это время, почти год, хоть что-то, что болью отзовется в сердце.

Но нет – мне даже не было его жаль. Только разочарование.

Как будто не было этого года. Мы снова вместе, нет только Димки. И Брэдли, и я, и Васька внимательно слушали то, что говорит Джо, и понимали – это действительно нужно сделать. Этот альбом должен увидеть свет. Димка хотел этого, но у него не получилось. Я уверена, если у него была бы возможность пройти сквозь сумеречную зону и вернуться в этот мир, извлечь скользкими от крови пальцами пулю из сердца и заштопать шершавыми нитками дыру в теле, он бы сделал именно это. А сейчас это должны сделать мы.

Не знаю, как другие, а я должна. Должна Димке. Я всем кругом должна. А себе я не должна ничего. И я согласилась. Первой.

– Я тоже, – ответил Вася. – Все, что нужно от меня, я сделаю. Джо, командуй.

– Брэдли? – спросил Джо.

А Брэдли пил кофе, малодушный придурок.

– А что я могу?

Я потеряла терпение и отвесила ему громкую пощечину.

– Прекрати немедленно, безвольный придурок, – проговорила я тихо. – Возьми себя в руки. Никто тебя уламывать не будет. Тебе дают шанс принять участие в важном проекте. В Диминой смерти виноваты мы с тобой. У тебя есть шанс попытаться искупить часть вины, сделать что-то важное и нужное. Хочешь дальше подыхать, тогда вставай и вали отсюда.

Брэдли посмотрел на меня со злостью.

– И не смотри на меня так, как будто можешь меня ударить. Ты даже на это не способен.

За столом повисла тишина, все молча ждали, когда ситуация выйдет из-под контроля. Во мне бурлили эмоции. Из-за уныния Брэдли и его нежелания взять себя в руки проект с выпуском альбома может провалиться, а это было бы ужасно несправедливо по отношению к Димке. В то же время я прекрасно понимала Брэдли – не хотелось вообще ничего. Хотелось напиться и орать, лететь сквозь пустоту, как будто завтрашнего дня не будет.

Я выжидающе смотрела на Брэдли. Он краснел с каждой секундой все сильнее и сильнее. Моя пятерня отпечаталась на его щеке белыми полосами, наверняка это место очень жгло. Не столько болью, сколько унижением.

– Хватит! – громыхнул Вася и выразительно ударил по столу кулаком. – Я предлагаю всем немедленно замолчать и подумать не о себе. Ника, перестань тиранить Брэдли. А ты, Брэдли, соберись.

Я хотела было открыть рот и сказать все, что думаю обо всех присутствующих, но получила выразительный пинок под столом и острый взгляд Брэдли. В его глазах читалось: «Разберемся позже». От неожиданности я промолчала.

– Я в деле, – сказал Брэдли.

– Отлично, тогда предлагаю обсудить план, – улыбнулся Джо. – В штабе в Лондоне для вас организуют помещение, где вы сможете работать. Там будет все, что нужно.

– А деньги? – спросила я.

– Об этом я позабочусь.

Было еще два вопроса, с которыми предстояло разобраться: иски и права. Джейкоб Коннор заявил ко мне иск, а еще по одному привлек меня в качестве соответчика – этот иск инициировала страховая компания, которая что-то возместила «Коннор Дистрибьюшн» и теперь желала вернуть свои деньги обратно. Моя персональная ответственность по этим искам – пять миллионов, разумеется, долларов (и столько же – у Брэдли). Откровенно говоря, мне плевать на эти иски. Процесс будет проходить в Америке, и исполнить решение американского суда в России практически невозможно. Другое дело – права. У Джо есть права на все нереализованные песни, но нет права на бренд. Имя Джейсон МакКуин по-прежнему принадлежит «Коннор Дистрибьюшн», и у нас нет права выпускать продукт под этим брендом. То есть песни можно, а вот альбом – уже нет. Даже сборник – нет. Только песни в качестве синглов. Но если мы собираемся заключать сделки с «Коннор Дистрибьюшн» на покупку прав, то в этой сделке я не должна участвовать никаким боком, равно как и Брэдли, – потому что в этом случае суд арестует актив и взыщет все доходы.

Теоретически все права может выкупить компания Supreme, принадлежащая Джо, но есть небольшая загвоздка: напрямую Supreme такой контракт не потянет. Бренд стоит дороже песен, причем оплачивается ежемесячно. То есть существует определенная плата в месяц за право продавать альбом под именем Джейсона МакКуина, и если мы решим поступить хитро: подготовить все заранее, а потом купить права на месяц, чтобы осуществить выкладку диска во всех магазинах мира, где нам захочется, то есть осуществить это правомерно, а дальше права не продлять или продлить через какое-то время, чтобы выложить дополнительный тираж, то тут нас ожидает сюрприз. Если прав на бренд нет, то никто альбом продавать не может. То есть в момент окончания срока аренды прав мы обязаны отозвать товар отовсюду и возместить всем убытки, в противном случае этот товар считается нелицензионным и нас ждет огромный штраф.

 

Конечно, мы могли бы выпустить альбом с другим именем, скажем, просто «Джейсон», но ведь никто не будет знать, что это Димины песни. Да уж… Ладно, где наша не пропадала, разберемся на месте.

Зазвонил телефон. Сначала у Васьки, потом у Брэдли и Джо. Сообщения.

– Ни черта не понимаю, – сказал Вася. – Мне пишут, чтобы я срочно включил CNN. Там что-то связанное с Джейсоном МакКуином. Его интервью. Мы записывали какое-то интервью, которое при жизни Димы было не опубликовано?

Джо и Брэдли тоже писали знакомые, призывая включить CNN.

У Джо бы с собой планшет. Он вышел в Интернет. Нашел страницу телеканала, на главной странице был огромный билборд с фотографией Джейсона МакКуина, сидящего в большом красном кожаном кресле. Снизу строчка – «Джейсон МакКуин: в моей смерти виновато правительство США». Дима был в футболке, джинсах – я не помню, чтобы мы записывали это интервью. Я такого не помню!

– Ника? – спросил Джо.

– Не помню, – ответила я. – И я не хочу это смотреть. Это какая-то подстава.

– Но на фото – он! – воскликнул Вася. – Джо, включай.

Джо нажал кнопку воспроизведения. Фото ожило. И я заплакала.

– Меня зовут Джейсон МакКуин, это мой псевдоним и так написано в моих документах. Это вымышленное имя, придуманное для того, чтобы я мог участвовать в программе защиты свидетелей в Америке. Родился я в Иркутске, это Россия, Сибирь. При рождении меня звали Александр Лавров, однако после того как Наркобарон убил моих родителей и сестру, меня поместили в российскую программу защиты свидетелей и присвоили имя Дмитрия Грановского. Так или иначе, я – тот человек, который видел Наркобарона в лицо и может его опознать. Я не говорю его имя, потому что не знаю его имени. У меня есть фото, вот, я его показываю – это он, на первой полосе газеты «Таймс Легал». Тут еще заголовок: «Адвокаты Наркобарона оказались умнее и не дали слова покойнику». Покойник молчать не будет. Сегодня, восьмое июня, я жив. Вполне возможно, что после моего заявления я не доживу до того дня, когда смогу выступить в суде и рассказать все, указать на Наркобарона. Поэтому мы записываем это видео. Человек на фото в газете убил моих родителей и мою сестру. Он держал меня в плену, в клетке, как животное. И это он нанял убийцу, чтобы снести мне голову на сцене во время концерта в Москве, но правительство США опередило его, инсценировав мою смерть. Я обращаюсь ко всем, кто меня сейчас смотрит: если я не смогу выступить на суде над Наркобароном, знайте – меня убили на самом деле. Спасибо за внимание.

Глава 4

Саша

Я не должен был дышать.

Свет погасили через сорок девять секунд после того, как я упал. Я посмотрел видео. Но мне эти сорок девять секунд показались вечностью. Я держался из последних сил, а когда свет наконец вырубили, я вздохнул полной грудью и практически моментально был снят со сцены мощным рывком. На рот сразу наклеили липкую ленту, не дав мне даже пикнуть.

Агент Томпкинс сказала, что на видео должно быть отчетливо видно, что я не дышу. И я не дышал.

Зрители светили телефонами, но меня накрыли огромной черной тканью и запихнули куда-то под сцену, где тут же размотали и волоком дотащили до выхода. Я не успел заметить того, кто, пригнувшись, тащил меня под конструкцией сцены. Наготове стояли носилки на колесах, я лег на них и закрыл глаза. Носилки были не простые, а с бортами; сверху набросили все ту же черную ткань, прикрыв все, даже голову. Борты были выше моего живота, и я мог спокойно дышать (правда, только носом), не привлекая внимания. Носилки неслись с огромной скоростью, врезаясь, соскальзывая и петляя; я боялся, что сейчас мы врежемся во что-нибудь – и все, я свалюсь и по-любому как-нибудь шевельнусь, и все пропало. Но нет, мы благополучно остановились, меня перегрузили в фургон, двери захлопнулись, меня попросили снова притвориться мертвым и сфотографировали.

Машина тронулась, и мне разрешили освободить рот, что я и сделал с большим удовольствием. Меня сопровождали трое – двое сотрудников ФБР и один врач. Один фэбээровец расстегнул мой концертный жилет и извлек пакет с «кровью». Он спросил, не хочу ли я надеть жилет обратно, я отказался. Вид крови, пусть даже ненастоящей, пугал меня.

Меня трясло. Машина ехала. Все молчали.

Раздался телефонный звонок, и второй фэбээровец ответил, что все в порядке, скоро мы прибудем к вертолетной площадке. Врач сделал мне укол успокоительного, и я лег на носилки. Мне сказали, что я могу спать, что я и сделал, впрочем, бессознательно. Я смутно помню, как мы припарковались у вертолетной площадки, как меня погрузили в дико вибрирующее воздушное судно, как стальным крюком меня подняло в небо.

Окончательно я пришел в себя уже в самолете, летящем в Америку. Со мной находились все те же: врач, два агента ФБР, плюс к ним присоединилась агент Томпкинс.

– Операция прошла успешно, – сухо сказала она. – Будем надеяться, что все не зря.

Я кивнул. А что мне оставалось делать? Выбора у меня не было.

* * *

Выступление в Лондоне оказалось самым слабым из трех прошедших, и я знаю почему: потому что до того, как я спустился на арену О2, у меня состоялся разговор с агентом Томпкинс. Очень неприятный и тяжелый разговор. Я вынужден был согласиться на их условия.

Она ждала меня наверху, возле куба, в который я должен был залезть, чтобы спуститься на сцену. У нас было не больше трех минут на тот разговор. Когда я увидел эту женщину, то сначала испугался. Обычно здесь никого, кроме работников сцены, не было, и обычно это двое мужчин. А сейчас возле куба стояла женщина с тросами безопасности в руках.

– Есть разговор, мистер МакКуин, – сказала она сухо.

– Мне сейчас некогда, – ответил я. – Мое выступление начнется через три минуты. Можно поговорить позже?

– Нет, мы поговорим сейчас. Не беспокойтесь, я помогу вам с оборудованием. Идите, не бойтесь, я получила инструкции от работников сцены. И поверьте, моя квалификация куда выше.

Она обмотала меня тросами безопасности, и я залез в куб. Я стоял спиной к ней и слушал ее сухой голос, пока она крепила ремни безопасности к кубу.

– Ситуация очень непростая, мистер МакКуин. Я скажу вам две вещи, которые вы должны знать: вы все еще под программой защиты свидетелей, но только не русские вас защищают, а ФБР, то есть правительство Штатов. Скажу сразу, что нам крайне важно, чтобы вы выжили. Ваша жизнь – залог успеха одного очень громкого дела против известного вам Наркобарона. И второе – вас заказали, и на одном из концертов постараются убрать. Мы сделаем все, чтобы спасти вам жизнь, но, если мы сейчас не договоримся, это шоу будет последним в вашей жизни. Мы спрячем вас, мы вынуждены это сделать, чтобы сохранить вашу жизнь. Сколько вы будете под замком, я не знаю, но, наверное, долго. Так что можете попрощаться с залом через полторы минуты.

Она выдержала паузу в несколько секунд:

– Но есть вариант, который согласован с правительством и прокурором США. Мы инсценируем вашу смерть на одном из шоу. Вы исчезнете, этого не миновать, но, как я надеюсь, ненадолго. Если Наркобарон поверит в вашу смерть, он утратит бдительность. Ведь он боится только ваших показаний, и в этом он прав. Только вы его знаете в лицо.

– Нет, с ним была целая армия! Они все знают, как он выглядит.

– Ни один из тех, кого взяли в России, не признался, – ответила агент Томпкинс и затянула ремень на поясе туже, чем следовало. – Они отказались от сделки с правосудием, получили по двадцать лет, но упорно хранят молчание. Я продолжу, если позволите. После вашей инсценированной смерти мы возьмем Наркобарона и инициируем уголовный процесс, в котором вы неожиданно для всех выступите. Правительство США отблагодарит вас за труды и неудобства, будьте уверены.

– А если он не поверит? Ведь его киллер скажет, что не убивал.

– Мы постараемся арестовать исполнителя, – ответила агент. – Но такой вариант не исключен. В этом случае вы будете сидеть под охраной столько, сколько нужно. Как видите, вариантов у вас всего два.

– Вариантов нет вообще. Я отказываюсь от вашей помощи, пусть убивают, – сказал я горячо.

– Нет, мистер МакКуин, к сожалению, такой вариант невозможен, – ответила агент Томпкинс. – За воспрепятствование правосудию вы будете осуждены и помещены в специальный изолятор, и там обеспечить надлежащую защиту даже легче. Но как долго вас там продержат – неизвестно. Возможно, всю жизнь. А если пойдете на сотрудничество, то, скорее всего, заключение не займет больше полугода.

– Ну что, вы готовы сказать залу «Прощай»? – спросила агент жестко.

– Нет, – ответил я.

– Ваше «нет» звучит как «согласен». Или я ослышалась?

– Не ослышались, – ответил я. – Я согласен. Вы не оставили мне выхода.

– Выход есть всегда, – сказала агент. – Удачного выступления.

* * *

Мое заключение длится уже больше года. В моей жизни оно самое, пожалуй, сложное в эмоциональном плане. Я не испытывал страха и думал, что будет проще. Но, оказывается, чувства вины, обиды, злости могут разъедать куда сильнее самого сильного и острого страха.

Из самолета я вышел на негнущихся ногах. Мне рассказали, как отреагировала Ника, как она пыталась взобраться на двухметровую сцену и упала на рельсы, а потом ворвалась за кулисы, кричала мое имя и рыдала. Я представил, что она чувствовала, пытаясь отыскать мое тело, увидеть своими глазами… Это страшное чувство, я знал его – ведь я не видел тел ни матери, ни отца, ни Лизы. Я знал, что отец и мать мертвы, но мне не дали проститься с ними, а тело Лизы так и не нашли. Может быть, это и хорошо. Я не знаю, как они выглядели мертвыми, в последнюю минуту их пребывания в мире живых до того, как закроют крышку гроба. Я всегда буду помнить их такими, какими они были в то утро: мама и Лиза – счастливые и сонные, а отец… Я не видел его, только слышал тихие шаги по квартире, когда он собирался на работу. Я уже не спал, дремал, не хотел вставать, мне было лень. Хотя мог провести эти последние минуты с отцом, проводить его на работу, выпить с ним утренний кофе. Отец любил крепкий кофе утром, без сахара и сливок. Если маме удавалось застать его врасплох, она готовила овсяную кашу, ворча, что он не заботится о желудке, отец послушно все съедал, хотя он, как и я, терпеть не мог овсянку. Да и любую кашу в принципе.

А Вася… Мне сказали, что новость о моей «гибели» застала его в Лос-Анджелесе, где он отсыпался после бурной рабочей ночи. Вася сочинял альбом, готовил треки к туру. Он встал и подошел к телефону. Его парализация отошла на второй план, когда он услышал, что произошло. Это было чудо! Перед отъездом он сказал мне, что врачи делают положительные прогнозы – нервы восстанавливаются, ему обещают, что он может встать на ноги. А еще он сказал, что у них с Кристиной, может быть, все получится. Я уезжал счастливый за него. За них обоих. Я хотел быть частью всего этого, когда вернусь. Если бы я знал…

Я не знал Нику так хорошо, как Васю, но любил ее не меньше, чем моего друга, подставившего мне плечо в тот страшный период. В моей жизни страшные периоды наступали чаще, чем светлые, и я благодарен судьбе за то, что в тот момент рядом был Вася. Вася – сама рациональность и разумность, человек невероятного ума и неиссякаемой фантазии. Вася, конечно, поверил в мою «смерть», но Ника – не поверит ни за что. За то небольшое время, которое я ее знал, я узнал о ней самое главное: Ника верила только в то, что видела своими глазами или слышала своими ушами. Чтобы поверить в мою смерть, она должна была увидеть мое тело. И никакие доводы разума и аргументы полиции вкупе с Васиными не убедят ее.

Ника – самая обычная девушка, но с гипертрофированным чувством справедливости. Ее бесило все, что ущемляло. Я предупредил агента Томпкинс о том, что Ника не поверит в мою смерть, пока не увидит мое тело, что проще ее «убить» вместе со мной, но агент отказалась, сославшись на слишком высокие риски.

– Мы не сможем разумно обосновать невыдачу ее тела, – сказала она. – Ваше тело мы имеем право не выдавать для похорон, оно – доказательство, улика. Практика позволяет нам консервировать трупы до тех пор, пока это необходимо. А ее тело мы обязаны выдать родственникам. Должны пройти определенные процедуры, у нас нет времени на такие фальсификации.

Россия и США договорились о моей жизни.

Я живу в Техасе, на ферме. Не один – со мной милые люди, так же, как и я, находящиеся под защитой правительства. Мистер и миссис Харрис, муж и жена. Мистер Харрис некогда был банкиром, занимался инвестициями и паями, а его верная супруга – отчаянной домохозяйкой, центром вселенной для которой был их дом и горячо любимый сын Джордан. Судя по их рассказу, Джордан был похож на меня, Сашу Лаврова, когда я жил с родителями: он был избалован, занимался только собой и своими интересами. Пользовался большой популярностью у девчонок (за счет денег и тачки, конечно же), пристрастился к кокаину и погряз в долгах. Запелененные любовью глаза матери не увидели, как и когда все вышло из-под контроля, Джордан связался с очень плохой компанией, задолжал новым друзьям серьезную сумму. Как оказалось, компания именовалась «Братство Хаоса», и это была преступная группировка, довольно жестокая. «Братство» промышляло грабежом, но не гнушалось и убийствами. Члены банды – сплошь подростки от тринадцати до двадцати лет, главарю – тридцать пять. Торчок без принципов и тормозов, награбивший себе большое состояние и живущий только беспределом и жаждой наркотиков. Джордан сдружился с ним и попал в братство. Он практически все время находился под кайфом, не ночевал дома неделями и однажды пришел с пистолетом и пятнами крови на куртке. Он был под кайфом, и родители смогли выведать у него все: оказывается, Джордан убил человека. Каких душевных сил стоило им вызвать полицию и сдать своего сына?.. Я не знаю, я вижу лишь то, что вижу: силы черпались из пигмента волос (оба были седыми), молодости (мистер Харрис выглядел мужественно, но на лет тридцать старше своего возраста, а миссис Харрис совсем сдала) и здоровья (у миссис Харрис рак груди, а ее муж пережил инсульт).

 

Харрисы посетили семью убитого их сыном подростка, но не смогли вымолить прощения для Джордана. Их не выгнали и не убили (хотя, как призналась миссис Харрис, они были готовы к этому и обменяли бы свои жизни на прощение сына), их поняли, но не простили Джордана. Супруги не держали зла на безутешных родителей подростка. Это ведь был их мальчик, а Джордан – его убийца. На следствии Джордан стал сдавать собратьев из банды – родители смогли убедить его, уже отрезвевшего, что он натворил бед и что самое правильное решение сейчас – раскаяться и постараться прекратить эти безумства. Одного за другим членов «Братства Хаоса» арестовывали, а миссис Харрис и мистер Харрис создали комитет родителей братства, чтобы помочь друг другу справиться с бедой.

Благими намерениями они вымостили себе дорогу в ад. Не все родители чтили справедливость, некоторые считали, что со своими «косыми» взглядами чета Харрисов поломала жизни десятков подростков, которые «просто заигрались». Старикам не удалось убедить этих родителей в том, что своими действиями они склеивали уже сломанные жизни.

На собраниях комитета мистер Харрис становился объектом нападок, а один раз его даже избили, сломав руку и проломив череп. Он выжил, но через месяц у него случился инсульт. Все это время миссис Харрис держала комитет, стараясь помочь тем, кто того желал: они инспектировали место содержания под стражей их детей, требуя неукоснительного соблюдения закона, помогала родителям преступников искать прощения у семей жертв… В общем, делала все то же самое, что делала для Джордана.

А потом взяли главаря.

И Джордана убили. Его нашли повешенным в камере, где он содержался один. Рядом с ним была записка, написанная не его рукой: «Мои родители разрушили жизни десятков людей. Они предатели, как и я сам. Я ожидаю, что они последуют за мной, но я сделал это раньше, чтобы не встретиться с ними там. Мне отвратительно, что в моих жилах течет их кровь. Похороните меня в братской могиле и не сообщайте им. Братья, простите!»

Начался суд. Понятное дело, что детей, не достигших шестнадцатилетнего возраста, отпустили, главарю дали пожизненный срок, его «замам» по двадцать лет. А «дети», выйдя из заключения, воссоединили братство и поставили цель: отомстить за главаря чете Харрисов.

Так Харрисы попали под программу защиты.

Из Майами их переселили в Техас, в городок под названием Галвестон, расположенный в юго-восточной части штата, на острове Галвестон у побережья Мексиканского залива. Население городка около шестидесяти тысяч человек, и он славен своими морскими курортами. Денег у Харрисов хватило, чтобы купить небольшой особнячок в Галвестоне, а чуть позже, когда они получили правительственные деньги, и ферму в пригороде.

Когда меня привезли к Харрисам, они полностью перебрались на ферму, сдав свой особняк для правительственных целей и получая ежемесячную ренту.

Дом на ферме был деревянным, двухэтажным, с красной черепичной крышей. «Американская мечта». Харрисы жили на первом этаже, у каждого из супругов была своя спальня (ни в одной из которых я не был), также на первом этаже располагались кухня и гостиная, но за все время мы едва ли раз пять собрались на кухне. Обычное наше место жизни – веранда, обходившая дом кругом по периметру. В зависимости от положения солнца мы сидели в той части веранды, где был тенек.

На ферме были куры – двадцать пять штук, три свиньи, две коровы и лошади – три гарцующих по полю коня, двое иссиня-черных, а один – рыжий. Когда меня только привезли, я не выходил из комнаты и смотрел на лошадей в окно, и только на третий день сумел заставить себя выйти на улицу, чтобы посмотреть на лошадей вблизи.

Харрисы встретили меня тепло и сочувственно. Они понимали, что это такое – быть под защитой правительства, не иметь своей жизни и не знать, что будет завтра.

Мы подружились и решили, что будем жить днем сегодняшним. Харрисы горевали по своему сыну, несмотря на все его поступки и боль, которую он им причинил. А я никак не мог справиться с обидой на всех и вся. Мы помогали друг другу.

На ферму приходили местные жители, подрабатывающие уходом за животными. За лошадьми ухаживала девушка по имени Лиона, и мы подружились с ней. Для нее я был Полом, сыном мистера Белгфорда от первого брака (такую фамилию сейчас носили Харрисы). Лиона учила меня верховой езде, и постепенно я втянулся. Главное в отношениях с лошадью – показать, что она тебе небезразлична. Лошадь никогда не будет по-настоящему близка к тебе, если ты будешь только человеком в седле. Мне понравилось ухаживать за Саймоном, рыжим красавцем трех лет. Я расчесывал его, водил на водопой, на пастбище, убирал в конюшне, помогал Лионе выстригать колтуны и извлекать клещей.

А ведь еще была корова. О, эта своенравная девушка. Она любила арбузы и внимательно следила за всеми, кто передвигался с этой огромной ягодой в руках. Ее большой карий глаз гипнотизировал идущего мимо кормушки человека, и если он удалялся или проходил мимо, то при первой же возможности мощная корова по кличке Скарлетт готова была это припомнить. Она могла ударить хвостом – при первом правонарушении, или оглушить мычанием – при втором, или встретить копытом в живот – на третий раз, коль уж вы ничего не понимаете.

Миссис Харрис облюбовала курятник – ее курочки ходили важными, сытыми и ухоженными. На ферме был небольшой бассейн (обязанность менять воду была моей), в который ближе к вечеру кур сгоняли на банные процедуры, после чего их запирали в надежный курятник, чтобы не добрались бродячие собаки и лисицы.

Со временем я настолько вжился в роль фермерского парня, что перестал тяготиться ранним подъемом, даже наоборот – утреннее пробуждение придавало мне сил. Я выпускал кур во двор, где предварительно рассыпал зерно, поил лошадей и корову, закидывал свиньям ботву и бежал на веранду пить кофе с проснувшимися Харрисами. После доения коровы Скарлетт к нам присоединялась Лили, девочка из соседнего фермерства.

Каждое утро мы обсуждали меню на день, и миссис Харрис составляла список продуктов, которые нужно купить в супермаркете на выезде из фермерского поселения. В магазин ездил мистер Харрис, потому что мне запретили покидать пределы фермы. После возвращения мистера Харриса из магазина и до обеда мы занимались хозяйством – что-то чинили, косили траву, убирались в сараях, шпаговали сено и утрамбовывали его на сеновалах, латали крышу и мастерили из дерева. Мистер Харрис (он просил меня звать его Томом) был прекрасным учителем. И хотя он сам не преуспел в резьбе по дереву, его экономических мозгов хватало на то, чтобы разобраться со всеми инструментами и продумать технологию. После обеда миссис Харрис отправлялась подремать часик-другой, а Том и я сидели на веранде и читали. На ферме было много книг. После пробуждения миссис Харрис кормила нас полдником, обычно это был легкий салат из свежих овощей, которые приносила с собой Лили, и занималась домашними делами до вечера. После полдника приходила Лиона, и я отправлялся на урок верховой езды до самого ужина. Иногда Лиона ужинала с нами, а иногда уносилась на своей Бертруде домой, чтобы наведаться в город потусить, тогда мы ужинали втроем. После ужина мы купали кур, запирали их в сарае и садились на веранду, читали до захода солнца.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru