bannerbannerbanner
Моя индейская Ж

Евгений Титов
Моя индейская Ж

6

"Доброе утро, моя индейская женщина! Сейчас ты дышишь тихонько, как мышка. Я тебя вижу. Я знаю, что этот день будет долгим и прекрасным. Желаю тебе почувствовать его радость и полноту. Крепко тебя обнимаю. И прошу, езди аккуратно"

"Доброе утро, Женя! Спасибо тебе за надежду. Теперь я верю, что жизнь и вправду не так темна, как порой кажется".

"Ты выспалась?"

"Не очень)))"

Нас учили с детства, что за счастье надо бороться. Любимую женщину надо вырвать зубами у ближнего. А потому нечто удачное и светлое, наступившее в жизни, нам часто видится как результат большой драки. И лишь с моей женщиной всё было не по законам природы. Мне не пришлось за неё сражаться, и наше чувство упало нам в руки само, будто спелый и сочный плод. Мы оказались выше любой борьбы, просто решив быть вместе. Наверное, мы слишком устали от одиночества.

Утро выдалось солнечным. Когда я ехал в автобусе, рассматривая золотистые вильнюсские виды, мне написал Радослав. Он тоже был из российских политических, успел побегать по Венгрии и потом зависнуть в Испании. А когда Радослава оттуда турнули, то сбежал к нам. Сейчас Радослав устроил в мессенджере секретный чат: "Нужно встретиться, это срочно". Я отнекивался, но он был непреклонен: "Помоги, или мне крышка". Вздохнув, я назначил встречу на Лу́кишской площади.

Радослав смущался и сутулился, озираясь по сторонам: "Скажи, надо ли возвращаться в Россию?" В Новосибирске он когда-то был предводителем свидетелей Иеговы, и до сих пор это помнил, считая себя гуру. Но сейчас он теребил в руках мятый кожаный портфель без ручки. Он был похож не на гуру, а на стареющего уборщика, который решил обрести профессорский вид, таская в портфеле тряпки и порошки. Передо мной стоял усталый и разочарованный человек, которому мало что было нужно в этой жизни. Глубокие морщины на его сером лице были похожи на шрамы. Лишь маленькая бородка топорщилась по-прежнему горделиво.

– Мы с тобой не Нельсоны Манделы, – ответил я равнодушно, – но возвращаться нельзя. Это опасно.

– Мне не положены автомобильные права, – сказал он некстати. – Но мне помогли их сделать.

– Какие права? О чём ты хотел рассказать? Что случилось?

Радослав топтался на месте. "А Литва хорошая страна?" – спросил точно так же невпопад. Я пожал плечами и, извинившись, двинулся по проспекту в сторону работы. После светофора Радослав меня нагнал:

– Я же не сказал главного!

– Ну и? – спросил я на ходу.

– В Новосибирске был журналист, который сотрудничал с ментами. А теперь он мне пишет. Как думаешь, стоит ли ему ответить?

Я удивлялся недалёкости этого человека. Любая связь с любыми российскими ведомствами – для политбеженца вещь опасная и ненужная. "Не отвечай журналисту", – бегло бросил я и, ускорив шаг, оторвался от Радослава. Наш разговор казался бессмысленным и сумбурным. Я не мог избавиться от неизъяснимого мутного чувства: к чему просьбы о срочной встрече, если мы говорили ни о чём?

Тот день я опять провёл за монтажом. Редактор торопил, ведь сдать фильм мы должны были месяц назад. Но каждый кадр я оттачивал до филигранности, как на большом телеканале. В Литве у некоторых бывает чувство провинциальности, будто важные и настоящие дела свершаются где-то далеко. Но Вильнюс – одна из европейских столиц, которая не хуже любой другой. Потому фраза "европейское качество" для меня значила много.

В мессенджере объявилась Галина, снова пригласившая в бассейн. И что было делать, если нынешним вечером индейская женщина была опять занята? Лишь пытаться себя отвлечь, а бассейн как раз подходил. Галина с Анечкой ждали у входа, щёлкая семечки в их огромном "Джипе". А потом наша троица вышагивала вдоль плавательных дорожек: две полных спокойных дамы в сопровождении неприкаянного эмигранта.

Барахтаясь у поплавков, я то и дело нырял, открывая глаза под водой. В детстве я так делал, смеясь над приезжими, которые перед нырком крепко зажмуривались. Море было родной стихией, которой я никогда не боялся, отплывая на гигантские расстояния и теряя берег из виду. И в Литве я скучал по Чёрному морю как по давнему и надёжному другу.

В эмиграцию мы забираем из детства всё самое родное и близкое, и вдали от дома оно просыпается в нас. Всё наносное и лишнее уходит из души, и остаётся то, из чего мы сделаны на самом деле. То, что в нас не убить и не вытравить. В вильнюсском бассейне, окруженном угрюмыми многоэтажками, я вспоминал о любимом Чёрном море. У Галины с Анечкой всё было проще, они лишь плескались рядом.

Выйдя из воды, я умчался греться в сауну. Вскоре туда зашли и обе дамы. Галина была задумчивой и потерянной. Я вылил на угли тазик воды и те яростно зашипели, обдавая волной жара. От этого Галине стало веселее. Быть может, семейная заварушка с женатым московским мужчиной её печалила? Увы, всё было гораздо трагичнее. Но к этому мы с вами ещё придём.

Мне нравится постоянство, когда нечто хорошее происходит по традиции. В тот вечер казалось, что традиция почти есть: бассейн с дамами, автозаправка с бутербродами, а потом разговоры в домашнем уюте Галины. От своей неустроенной и старой квартиры я уставал, а галины хоромы манили своим шикарным лоском. Развалившись на белом кожаном диване, я чинно попивал чай и вёл философские беседы. Так шла наша жизнь, непонятная другим, напрочь загубленная эмиграцией, и всё же счастливая.

В коридоре у Галины я схватил мусорный пакет, чтобы отнести к контейнерам во дворе. На пол потекли струйки мусорной жижи. "Старый пакет надо класть в новый! – возмутилась Галина. – Когда ты будешь жить у (она назвала имя моей женщины), она тебя научит". Я стоял как завороженный. Меня и мою скво Галя уже считала семьёй! Без нудных и долгих размышлений, без тысячи сердечных сложностей. То, что угодно Богу, всегда очень просто. И ему точно угодно, чтобы люди были вместе. Так мне казалось тогда.

Во дворе я снова написал своей женщине, а она прислала фото сына, сидящего за фортепиано:

"Занимаемся!"

"Я знаю отличный литовский романс. Может, разучим с тобой?"

"Разучим втроём с моим сыном!"

Сердце кольнуло: я вспомнил своих сына и дочь. Представил, как они в одиночестве учат уроки под настольной лампой, пока мама умчалась ухаживать за старой бабушкой. Я мог быть рядом, утешая, подбадривая и советуя. Мог играть с ними, изображая робота и слыша их восторженные крики: мы так делали часто. Или пойти с сыном играть в баскетбол, когда стемнело и мы на площадке могли бросать мимо, никого не стесняясь. Но сейчас мне шла в руки другая семья. Я стоял в ноябрьской темноте, глупый и старый человек, сделавший собственных детей полусиротами.

Впрочем, в жизни нужна железная воля, разделяющая чувства с разумом и заставляющая чувства молчать. Иногда нужно резать себя напополам и мужественно шагать дальше, оставляя прошлое. Я представил лицо своей новой любимой. Услышал сквозь шорох мокрых листьев её ироничный низковатый голосок. Ощутил, что литовский ветер чёрен, как черны Её пронзительные глаза. Вздохнул полной грудью и посмотрел в небо. Будущее наступало прямо сейчас.

Вечером у компьютера я спрашивал, как прошёл день, а Она жаловалась что устала.

"Так много уроков?" – сочувствовал я.

"Не только)))" – отвечала Она загадочно.

Пожелав спокойной ночи, я снова сидел над пьесой. В воображении рисовалась театральная сцена с декорацией комнаты. Героиня обвиняла героя в неблагодарности: он столько от неё получил, а теперь смеет расставаться! Он же твердил, что расставание временно…

С той, первой женщиной, я познакомился на выставке, куда меня пригласил знакомый. Он представил её, и по их нежным взаимным прикосновениям я понял, что они любовники. Полотна импрессионистов были невесомы и светлы, и она была такой же – приветливой и лёгкой. Через недельку она позвонила и предложила подработать, объяснив, что взяла мой номер у того же знакомого. При встрече выяснилось, что кроме этого любовника у неё есть муж. Но она была свободна как ветер, не вмещаясь в рамки, предписанные женщине обществом.

От подработки я отказался и в тот вечер мы вроде бы расстались. Но эта странная женщина не сдалась, преследуя предложениями о новой встрече. Она уговаривала то сходить в кино, то отправится на озеро. В конце концов она меня обработала, мы опять увиделись. Наша любовь вспыхнула моментальным и неуёмным пламенем. Она говорила, что её ни понимает ни один мужчина, кроме меня. И потому ради меня она бросает и мужа, и любовника. Я ей поверил и с того дня она перешла жить ко мне.

Мы пообещали друг другу, что я скажу жене о скором разводе, а она скажет мужу. Я обещание выполнил, а моя возлюбленная – нет. Но наше счастье омрачалось не только этим. Она часто пропадала по вечерам, каждый раз придумывая новые поводы. Однажды она не пришла ночью, прямо сказав, что была у мужа. Постепенно я стал ревновать, и тогда она принялась давать нехорошие намёки: "Прости меня за то, что будет завтра", "ты занимаешься любовью не хуже остальных"…

… Сейчас я пыхтел за компьютером, но текст пьесы не получался: сцена выглядела заурядной и пошловатой. Та история блекла в памяти, ведь разум и сердце были заняты новой любовью. Именно с ней я мечтал найти то, что не сбылось раньше. Свою скво мне хотелось познать до конца, а потом смаковать, как смакуют подарочный шоколад из сувенирной коробки. Хотелось наслаждаться милым и сладким запахом смоляных волос, петь ей песни и обсуждать Шопена. По такой женщине я тосковал многие годы, а может быть, всю жизнь.

7

На свидания Она звала меня сама. Раньше я такого не встречал, а женские отнекивания и ломания считал глупыми. Но с моей индейской любовью все глупости исчезли: Она сказала "да" безо всяких предисловий, и мне это нравилось. В тот день редактор уходил с работы в четыре. Я поделился этим с Ней, радуясь внезапной свободе. А Она тут же предложила свидание.

Парк Вингис пах дымом, который парил над нами в закатных лучах. Мы бродили около увядших камышей, слушая тихие всплески реки. За нами, на поляне, шумная мужская компания разжигала огонь в мангале. Стол рядом с мангалом ломился от еды и алкоголя всех мыслимых сортов. У дороги виднелся крутой автомобиль, отсвечивающий шикарной лакировкой.

 

"Может, есть закурить?" – возник перед нами здоровяк, одетый соответственно классу машины. Я потянулся к карману, где лежала пачка, но вспомнил, что скрываю её от любимой. "Извините, не курим", – ответила Она доброжелательно. Его пьяноватые глаза цеплялись за индейскую женщину:

– Не хотите к нам?

– Спасибо, мы сами, – встряла Она, не дав мне сказать и слова.

– А чего? Вы, я смотрю, русские. Так мы тоже, неделю в Литве. Познакомимся, посидим, костерок, шашлычок.

– Извините, нам и тут хорошо. – Её голос стал твёрже.

Здоровяк многозначительно кивнул и отправился восвояси. Я крепко обнял свою верную скво. Ноябрьский вечер медленно раскрывал над Землей свои огромные крылья. Притихшие сосны, наливаясь тёмной зеленью, смотрели на него с благоговением. Природа одаривала нас чувством уюта и покоя, которые должен вкусить каждый, кому предстоит зима, неизвестная и долгая.

"Из России приехал новый политбеженец, – сказала Она, когда мы шли по аллее, держась за руки. – Его зовут Константин, я ему помогаю". Я мигом приложил палец к губам: "Т-ссс!" В таких делах от лишних слов порой зависит судьба человека. Да и по закону информация о беженцах секретна, ведь никто не знает, где и какое слово может навредить.

– А ещё приехал Миша, строитель. Тоже просит политубежище, – продолжила Она.

– Не рассказывай мне этого, – оборвал я. – Тем более не говори имён, ты не имеешь права.

– Миша был у меня дома, сын помогал ему выбрать ноутбук, – не унималась Она, словно не слыша запрета.

– Не хочу этого слышать! – почти крикнул я.

Я по-прежнему сжимал Её ладонь, но внутри мне стало неуютно. Вернулось ощущение сумбура, какое было после встречи с Радославом. К чему были Её странные рассказы? Постепенно я догадался: моя женщина хотела проверить, насколько я ревнив. Приняв степенный и спокойный вид, я заговорил о реке, что текла под мостом неподалёку. Рассуждал о символизме воды в музыке. Я давал понять, что я не шизофреник, впадающий в приступ, лишь узнав о Её встречах с другими.

– Вода это символ чистоты и добра, – произнёс я, заглянув в Её глаза.

– Добра и зла не существует, – несмело ответила скво. – Они относительны, мы выдумали их сами.

Она не была домохозяйкой, погрязшей в телесериалах и кулинарных журналах. С Ней можно было спорить о великих вещах. Наши взгляды на жизнь были разными, но я не видел в этом препятствия. Разница в убеждениях лишь придаёт отношениям остроту. И мы шли, по-прежнему сцепив ладони.

– А как же церковь? – выдал я последний аргумент. – Бог есть абсолютное добро.

– В церкви Бога нет, – заметила Она с независимым видом. – А вообще, мне ближе буддизм, где нет ничего однозначного.

Потом Она спросила, обедал ли я сегодня. Это было насущнее споров о добре, ведь в животе урчало от голода. Тем более, что шашлычный запах с поляны долетал и сюда. "Приезжай ко мне домой обедать или ужинать, всегда жду", – улыбнулась Она. И мне хотелось кринуть "есс!", от радости подняв кулак вверх.

Впрочем, сильнее голода была тяга к Её женственности. Эта женственность казалась непривычной, потому что властной. В моей женщине сквозило что-то настойчивое и сильное, почти солдатское. Сладковатый запах духов, тщательно ухоженные волосы и безупречный макияж брали в плен настойчиво и бесповоротно. Но при этом Она оставалась сгустком нежности. А невысокий рост, маленькие пальчики и прочно сбитое тельце добавляли в женский любовный коктейль ещё больше соблазнительности. Она была красавицей, которой может гордиться самый высокопоставленный мужчина.

– Сколько у тебя комнат в квартире? – поддержал я досужий разговор.

– Три. Я невеста с приданым, – засмеялась Она с еле уловимой иронией.

– В смысле? Это твоя собственная квартира?

– Разумеется, с полным ремонтом. Её получит тот, кто получит меня.

Я был удивлён. Вечная эмигрантская доля – арендовать квартиры или комнаты, то и дело переезжая с места на место. Из нашей беженской тусовки позволить себе собственное жильё не мог ни один. Моя скво была не из нашего круга и я гордился тем, что я, ничем не примечательный журналист, смог показаться Ей интересным. Но в голове выскакивала мысль о Её муже.

– Если ты невеста с приданым, то хочешь развестись с мужем?

– Я сама не знаю, для чего вышла замуж, – сказала она грустно. – Он уговаривал меня четыре года, и уговорил.

– Но что тебе мешает быть с ним в Болгарии?

– Он гораздо старше меня, и вообще...... – Она помолчала, давая понять, что это тяжёлый разговор. – Нет ни любви, ни простого понимания.

Мы свернули с аллеи на тропинку, тянувшуюся сквозь еловый лес. Вдалеке робко появлялась луна, медленно тонувшая в облачной дымке. Я резким движением развернул любимую к себе и прильнул губами к Её миниатюрным озорным губкам. Она успела слегка улыбнуться, подавшись ко мне с неприкрытым желанием. Я жадно схватил Её талию, будто вор, дорвавшийся до драгоценности.

Наши языки ласкали друг друга, погружая нас в пучину беспамятства и нарастающей дрожи. Её пальчики мягко скользнули вдоль моей куртки и ушли вниз, схватив предмет, который во все времена был символом плодородия и мужской силы. Движения пальчиков было уверенным и смелым, и от их необычной смелости я ощутил себя бешеным быком. Разум терял ориентиры, с каждой секундой всё больше отключаясь и превращая меня в бесконтрольное животное существо. Я целовал Её всё яростнее, пока не выпалил, успев сглотнуть слюну:

– Поехали ко мне!

– Поехали, – ответила Она со спокойной и уже привычной иронией.

В машине индейская женщина достала пластмассовый брикет, в которым оказалась картошка с жареным мясом, ещё тёплым. Я всё проглотил моментально, как акула, а потом важно развалился на переднем сиденье. Мы говорили о планах на жизнь. Через четыре года Ей светило литовское гражданство, а меня этот вопрос не волновал. Достав телефон, я запустил фонограмму и спел литовскую песню про осень: "Хоть на один день забудь меня…". Любимая мечтательно вздохнула:

– У литовцев прекрасные песни. Но у тебя исполнение русское, страстное. Это чудесно.

– Чудесная здесь только ты.

– Со мной шансов никаких, – еле слышно пробормотала Она себе под нос, – Шансов никаких…

Казалось, голова раскололась надвое. Недавно я целовался с преданной страстной женщиной, но фразу про отсутствие шансов сейчас бормотала другая. И я подумал, что это новая женская провокация: Она набивала себе цену, желая проверить мою решительность. Я принялся тарахтеть о том, что никогда от Неё не отступлюсь. В ответ Она вздыхала, и я понимал: непросто развернуть налаженную жизнь, когда нам за сорок. "Я докажу, что любовь существует. Ты увидишь, что такое настоящие доверие и верность", – твердил я. Но видел только бездонную черноту Её невесёлых глаз.

Наверное, я был Ей симпатичен, но женщины созданы из расчётов. Я уже представлял, как ринусь по Вильнюсу в поисках новых подработок. Ради Неё я хотел поставить Литву вверх дном, зарабатывая втрое больше. "У сына на репетиторов уходит почти пятьсот евро в месяц", – сказала Она, читая мои мысли. Наша любовная телепатия уже не удивляла.

Из-под Её плаща виднелись чёрные кожаные брюки, манившие меня. Она чувствовала моё немое напряжённое желание. В какой-то момент Её глаза заблестели диким кошачьим блеском, как в прошлый раз, когда мы неслись по улице Укмергес. И вновь Она будто помолодела, превращаясь в девушку. Мне хотелось ущипнуть себя, избавляясь от наваждения.

Подъехав к моему дому, скво хлопнула автомобильной дверцей, и казалось, передо мной и впрямь хищная кошка, не знающая слов. Её взгляд стал пустым и глупым, а потому до невозможности эротичным. Я думал, что дело идёт на лад, но в коридоре моей квартиры индейская любовь огляделась и стала другой. В удивлённо поднятых бровях, в чуть поджатых губках, во внезапной сутулости плеч я прочёл разочарование и обиду. Будто ребёнка звали на праздник, а привели к зубному врачу.

"Это и есть твоя квартира? – хмыкнула Она. – Можно я не буду разуваться?" Пройдя в полусапожках на кухню, скво сморщилась. "Почему не протёрта пыль на полке? Почему не вымыта плита? Почему сковородка в жиру? Почему у тебя старые окна?" Я думал, что после недавней уборки порядок был идеальным. Но женский взгляд не обмануть.

Я кинулся драить плиту, но Она меня отодвинула, забрав губку. Скво мыла плиту методично и тщательно, повторяя свои укоры. В ответ я клялся, что после Нового года сниму современную квартиру, которая Ей понравится. Это Её не вдохновляло. "Ну, – сказала Она устало, – пойдём покажешь кровать".

Диван был старым и узким. С тем же расстроенно-брезгливым лицом Она уселась и меланхолично стянула свитер: "У тебя хоть наволочка есть?". Я бросился к шифоньеру и стал менять наволочки на подушках. "Я сама, – бессильно махнула Она рукой. – А балкон застеклён?".

Застёклённый балкон был, пожалуй, единственной вещью, что нравилась Ей хоть немного. И, занимаясь любовью, Она успевала поглядывать в его сторону. Я же изо всех сил старался привести Её к счастливому финалу. Но финал Ей был почему-то не нужен. До этого казалось, что после всех перерывов и потрясений буду в постели нулём. Но в красоте этой женщины было что-то диктаторское, не оставляющее шансов даже мёртвому. И рядом с Ней я, на удивление, оказался не самым бессильным мужчиной.

А потом Она взялась делать массаж. Я кряхтел от блаженства, лёжа на животе и ощущая невесомые прикосновения Её пальчиков. Но это были не пальчики. Меня касался белый пух, что в летнюю ночь падает с тополей в парке. Покорённый нежностью, я был героем, сегодня получившим вызов от дерзкой красавицы и теперь решившим её добиться. Я был готов на любые испытания, чтобы не потерять свою скво.

После массажа Она быстро оделась и вышла в коридор, а я долёживал последние минутки счастья. Затем бодро вскочил и выпрыгнул вслед за Ней. Она читала сообщение в телефоне. Её губки были чуть разомкнуты, а глаза застыли в хитроватом прищуре. Она думала уже не о нас. "Не обращай внимания, тут мне пишет....". Не окончив фразы, Она махнула рукой и замолчала. Я ничего не спросил.

Когда мы спускались в лифте, я нежно приобнял Её, и всё же Она была уже не со мной. У машины я чмокнул Её в щёку, желая длить нашу нежность и веря, что теперь между нами всё будет иначе – надёжнее и крепче. Но Её взгляд, Её мысли по-прежнему оставались где-то за горизонтом. Мне подумалось, что вряд ли Она сейчас поедет домой. Я видел это почти наверняка, но вопрос с моей стороны звучал бы по-детски. И я снова молчал. Внутри стало бесцветно и пусто.

Вернувшись, я разлёгся на диване и уставился в потолок. С завтрашнего дня я решил искать новую квартиру. Впрочем, зачем это Ей, если в Вильнюсе у Неё была собственная трёхкомнатная? И тут я осёкся: на какие деньги Она могла Её купить? А на какие содержала? Получив дозу любви, журналистский мозг пришёл в себя и начал привычную работу. Квартира, плюс отличный автомобиль, да обучение сына в школе, да деньги на репетиторов. И одежда модных дорогих брендов…

Схватив телефон, я нашёл Её аккаунт в "Инстапосте". Там красовались фото дорогих ресторанов, пятизвёздочных гостиниц и элитных пляжей, на которых Она возлежала, вытянув свои маленькие ножки. Всё это, конечно, требовало денег. Но откуда они были у женщины, дающей несколько уроков музыки в неделю? В Литве за такой урок платят не больше двадцати евро. Чем Она оплачивала роскошь? Ответ казался сколь горьким, столь очевидным: Её, скорее всего, обеспечивали мужчины. Но какие? Прежние мужья? Это могла знать лишь Галина, и я решил отправиться к ней, чтобы выудить информацию. Я оставался журналистом даже в любви.

Рейтинг@Mail.ru