полная версияРодинка

Евгения Ивановна Хамуляк
Родинка

– А испанским бабушкам, – вдруг серьезно сказал дедушка Саша, – не с кем нянчится, внучков-то и нет. Перевелись, – он почему-то опять сурово схватился за газету, как будто она причина всех бед. – Вот они и пляшут от горя. Диверсия, Вася! Не иначе. А внучков у них нет, потому что огородов нет. Им ведь пенсии большие платят за то, чтоб они помои со своих супермаркетов жрали, какие уж теперь внуки? – он плотно сжал губы, они аж посинели. – Рабы. А рабам что воля, что неволя, вот и пляшут, чтоб забыться. Несчастные. Мы ведь с испанцами большие друзья были… А потом сплыли наши друзья… в омут капиталистический.

– А тебе вот, что скажу, Вася! Если какая бестолковка или зараза глупость смолола… Это не значит, что надо глупость повторять. Сам подумай, разве хорошо, что бабушка на бабушку не похожа: пляшет, малюется, помои ест. Так мужик на мужика перестанет быть похожим, женщина на женщину. Глядишь, и дети переведутся от такой моды… – и топнул ногой. – А вот другая мода «для себя все жить» и молодых и старых, уже из ума выживших, изводит совсем. Ну, пожила она для себя, натанцевалась вдоволь до радикулита, а ради нее кто жить станет? Кто ее старую, немощную, любить на старостях лет будет, коли все на себя истратила? А ради полей колхозных кто станет жить? Ради природы? Ради общества? А если война, кто родину защищать пойдет?

– Да и пригоже ли бабе… – бабушка Оля не стала заканчивать. – Но ты, Вася, не беспокойся за нас, если думаешь, что мы не пожили. Пожили. Всякое было. Только в памяти, родной мой, танцы все стираются, а рождение и взросление детей, а потом внуков, и если Бог даст, правнуков, только и остается. На такое никакой пенсии не жалко.

Я слегка прослезился. Это увидели бабушка и дедушка и тоже почему-то стали утирать глаза.

– Уезжает Вася наш в столицу… – проговорил тихонечко дедушка.

– Покорять уезжает…– проговорила бабушка.

– Я вас никогда не забуду… – хмыкнул носом я и уткнулся в большую бабушкину грудь, пахнущую…. Пахнущую … Большим Домом.

– Ты не забудь только про правнуков, ладно? – сказала она, поглаживая светлые мои волосы.

Продолжение следует

«Родинка»

– Свекровка, помоги, родная! – вскричала тетя Таня, влетая в нашу избу, держа на руках огненного цвета мою недавно народившуюся племяшку Женьку, которая словно очумелая, кричала во все горло, что виднелись первые десять молочных зубов.

«Эх, опять беда какая-то» – уныло подумалось мне, и я даже не скакнул с постели, как это делал раньше, когда ночью, обязательно прям ночью!!! Кто-нибудь из деревни прибегал с какой-нибудь напастью. То корова пеной пошла, то пожар, то ребенок с температурой – и все к нам. Нет, чтобы в милицию или в больничку…

Но здесь все-таки родня, и поэтому я привстал, надел майку, штанники и побрел за повскакивающими, словно солдатики из коробки, бабушкой Ольгой и дедушкой Сашей, на ходу надевающие одежды.

– Помоги, Ольга, кричит, как ошпаренная… А все этот прыщ виноват, – и тетя Таня перевернула двухгодичную Женьку спиной к бабуле, показывая невероятных размеров прыщ, нехорошего красного взрывного цвета. Да то не прыщ, а какой-то горб рос! Дедушка присвистнул, я машинально тоже. Дядя Петя, что вошел позже «без лица», весь белый, уже не свистел, так как навидался этого и наслушался еще дома.

– Не дурите, езжайте в центр, пусть хирург глянет, – посоветовал дедушка. – У нас на войне и не такие гангрены бывали, – он почесал седую голову. – А, оне, хирурги, хрясь! – рубанул ночной воздух. – И нет проблемы-то! Не дурите. Тут специалисты нужны.

– Были мы уже у специалистов, – ответила слезно Татьяна, – прикладывали ихние и примочки и мази, так он только за этот день в два раза вырос, – и прикусила губу в страхе за единственную дочь.

– Не дурите! – грознее вещал дед. – Оне, хирурги, ножиками своими почикают и нет горба.

Все молчали и смотрели на бабушку Ольгу, которая внимательно всматривалась в ребенка, что-то кумекая.

– То не прыщ… – лишь кинула она, глянув в озабоченные лица родни, понимая, что ситуация критическая, и прямо сейчас надо принимать решение. – Дайте нам полчаса, а потом поедете в больницу. – Сказала и махнула рукой, чтоб все вышли из избы. Сама позвала внучку, но та продолжала орать, ничего не видя, ничего не слыша, как будто бес в нее вселился.

Я тоже побыстрее поплелся из крика-ора, чтоб в сенях где-нибудь прикорнуть, пока сыр-бор с прыщом уляжется… да только меня кто-то за шиворот воротнул назад.

– Вася, останься. Мне помогать будешь. Пойди полынь из чулана достань, из мешка с вязью. Нитку черную льняную, что я травы перевязываю принеси, – командовала спокойным голосом бабушка, хотя на руках у нее выворачивалась Женька, на которую страшно было смотреть. Чертенок какой-то! Рожек только не хватало.

«И откуда столько сил, что б так орать-то», – подумалось мне.

– Силы бесятся, – ответила бабуля, моргнув, – мы сейчас их успокоим. – И подошла к умывайнику и давай красную вскипяченную Женьку умывать, от чего она еще в два раза больше взбесилась.

– Ладно, ладно, – не унималась бабушка, окропляя водой детское лицо. – Ты ж моя хорошая, ты ж моя любимая. Самая моя любимая! Никто никогда с тобой не сравнится… Всегда тебя любить буду, даже когда помру, – тихо-тихо зашептала ей на маленькое огненное ушко бабуля.

Я было хотел прислушаться к таким речам, мне ухо режущим, да бабушка толкнула в спину, что б поторапливался за прошенным.

Уложила на руках Женьку, закатывающую глаза и хрипом булькующую, силы истощались у ребенка, и давай посыпать тихонечко ее травкой, что я принес.

– Смотри, Вася, сынок, внимательно. Учись! Все в нашем теле нужное, ничего лишнего нету, ибо сверху получше знают, какой подарок или урок послать… И этот горб нужный… Родной он нам, как мы друг другу, – и принялась ему слова все те же наговаривать, как песню: про любовь, про уважение да про то, что скучает по нему сильно, и знает, как он скучает по семье. Жалеет, что не в этой жизни увидеться придется, а может, Бог пошлет, хоть малую встречу, хоть одним глазком. Тем души родные и успокоятся…

– Погладь, сынок, свою сестричку… Скажи, как ты рад, что она родилась. Ведь хуже, Васек, ничего не придумаешь – как в одиночестве быть да жить, куковать. А так теперь у тебя сестра имеется. Есть кого охранять. Есть кому печали излить. Есть кого на день рождения позвать, да горе вместе выпить, если придется… Да не простая она у нас. Ух, сильная богатырша народилась, – потрясла в больших сильных руках бабушка свою действительно богатырскую внучку, – посильнее тебя и меня станется, – и улыбнулась своей улыбкой светлой и доброй.

К бабушке Оле с ее мешками травы да приговорами, я еще как-то привык, к дедушке с его боевыми приемчиками и сказочками про войну тоже, но вот к орущему ребенку, который отнимал все внимание моих любимых дорогих бабуль теперь к своей маленькой, хоть и упитанной персоне, – я привыкнуть не мог. И потому поморщился.

Но бабушка настойчиво подтолкнула одной рукой, и я тихонечко коснулся мокрой от пота и слез рыжей головки.

– Вот, Васек, Женечке-то не здоровится, была б она постарше, как ты, рассказала бы я ей как горб убрать растущий… Да ведь совсем мала. Говорить еще не научилась.

– Это же прыщ… – поправил я бабулю.

– Видел ли ты прыщи с кулак ростом?! – я и в самом деле поглядел на чудовищный красный кожный нарост и ужаснулся, чувствуя сострадание и жалость к сестричке. Прикусив губу, я посмотрел на бабушку, готовый расплакаться, лишь бы напасть с прыщом ушла и болеющий ребенок успокоился.

– Запомни, Васек, в жизни не раз пригодится… все в нашем теле нужное, токашма понять надо, на что нужное. А что б уразуметь – поговорить требуется, на то нам Господь язык и уши послал.

Я взметнулся глазами на бабушку: с кем поговорить? С горбом что ль?

– С горбом, с горбом, – опять, будто услышав мои мысли, повторила бабушка, переходя на шепот.

– Вот скажи, Васек, кем ты в жизни мечтаешь стать? – я одурело заморгался, вот те на! в полночь какие вопросы задаются.

– Сначала солдатом хочу стать, как дедушка Саша… – неуверенно начал я, когда получил подзатыльник за нерасторопность. – Родину хочу защищать и научиться в армии танком управлять, и из автомата стрелять, и что б сильным быть и красивым, ну на фотокарточке хорошо выйти, что б мамка с папкой гордились и невеста… и Вы с дедулей… А потом…

– Да… – поддакивала бабушка, все поглаживая сестренку и втирая в нее траву.

– А потом генералом хочу заделаться, нет! Маршалом! Как Жуков! – мои глаза взметнулись куда-то, где жили мечты о моем большом и заметном будущем. – Хочу такую армию создать, что б ни одна вошь фашисткая носа не сунула на нашу землю. Такую мощь! – я показал кулак выдуманной вше, повторяя немного за дедушкой Сашей, который всегда так делал, и мне нравились его этот взгляд, жесты, слова, – чтоб все войны на свете прекратились! Чтобы знали, подлюки, с кем дело имеют и на кого прут! И что не сойдет с рук коварство и подлость. Вот так их держать станем! – и показал кулак, намертво сжатый до белых костяшек, светившихся в лунном свете этой ночи.

Рейтинг@Mail.ru