Снежная Королева живёт под Питером

Елена Трещинская
Снежная Королева живёт под Питером

Альбигойская

В тот вечер внимание публики шкафа занял Паслён – шут с хитрыми стеклянными глазками и фиолетовой плюшевой шутовской шапке с тремя концами. Шапка была кое-где была протёрта до дыр: Паслён имел привычку гладить себя по голове. Хотя врал, что эти дырки – свидетельство его схватки с крысой.

– Публика, – начал Паслён, – сядьте все, а то упадёте. Мой рассказ необыкновенный.

– А можешь без звона, Паслёша? – прогнусавил Гусь в ботинках и пенсне.

– Никак не обойдётся, приятель, – заявил Паслён угрожающе. – Иногда буду сыпать странными легендами и не комментировать.

Это произвело впечатление. Все одновременно вздохнули и сели.

– Но сначала позвольте мне представить вам мою шляпу. Это – пародия на корону, но, если позволите, больше похоже на фонтан мудрости. Ясно?

Ничего не было ясно, но все молчали.

Когда-то очень давно, почти тысячу лет назад, большая южная часть Франции звалась Окситанией. Она имела собственных правителей, огромные богатства, реки, горы, замки, города, свои обычаи и даже язык. Горы Пиренеи наметили границу Французского королевства с испанским Арагоном. Но вассалы этих Арагонских королей, графы и бароны, тесно сплели свои связи, в том числе и через браки с баронами и графами пиренейских земель, так, что Париж отсюда казался чем-то посторонним.

Король Франции понимал это очень хорошо и поэтому посылал в эти края особенно яростных контролёров, вернейших псов своего хозяина.

В свою очередь, владыки южного края прохладно встречали этих посланцев. Мол, чужаки вы и воля ваша чужая. А приказы самого короля – надо бы их ещё взвесить, не вашеми ли псовыми понятиями они исказились. Всем понятно, что собака бежит на дичь, чтобы, вонзив зубы, проглотить свои вожделенные – первые капельки крови. А потом уже и от хозяина получить сладкие кости.

Да, и местные властители считали себя благороднее; нравы королевского двора негласно считались здесь недостойными, как, впрочем, и нравы Ватикана. Так повелось с незапамятного времени.

Замки в Пиренеях – крепкие пограничные крепости, наблюдательные форпосты. Если крайние замечали что неладное, то зажигали огромный костер на вершине одной из башен. Соседний замок, заметив такой факел, зажигал свой, и так цепочка огней вспыхивала до города, крепости Фуа. Оттуда гонец по надобности гнал коня до самой Тулузы, где от имени короля правил благородный граф Раймон VI. А пока, дожидаясь распоряжений графа, хозяева замков должны были задержать врага своими силами. Как правило, в те времена ими были отменные вояки. Слава самого славного рыцаря Карла Великого – Роланда, погибшего в этих местах несколько столетий назад, и сама его могила, немало вдохновляли местных дворян. К этому благородному чувству прибавлялась горячая и гордая любовь к своему дивному краю.

Замки были построены на высоких скалах, на камнях и из камня. Штурмовать многие из них было просто невозможно, ибо к воротам вела узкая, крутая дорожка, а вкруг стен – обрывы на сотню ярдов. Те же владенья, что гнездились в долинах, утопали в зелени лесов.

Коменданты замков являлись и их хозяевами, поэтому маленькие крепости оживляли семейные человеческие страсти – помолвки, свадьбы, роды, хвори, сплетни, любовные интриги, – как и повсюду на земле.

И вот, как в одночасье, пришла в эти края ересь.

Откуда взялась она? Одни уверяли, что явилось это с Востока и Греции, но поговаривали, что прямо из-под земли, из горных пиренейских катакомб вышли Совершенные. Как передавали из уст в уста, после смерти Иисусовой взяла супруга Его Мария Магдалина Чашу с Его кровью и принесла её в эти края, где скрылась со своими людьми в подземных обителях. А были они, Иисус с Магдалиной, сами катарами, чистыми и совершенными. И была у них дочь, и продолжился дальше народ совершенный. Жил он свято, соблюдая заповеди Иисуса Христа, кои не были осквернены и переписаны под себя Ватиканом… Кто знает? Может, так оно и было. Совершенные, явившиеся в Пиренеях, смущали людей. Они гуляли по дорогам в светлых рубахах, держась за руки, казалось, совсем без забот. Жили в пещерах семьями, но детей у них не было, потому что жили они чистой жизнью без греха. И то, что они говорили, влекло сердца с такой силой, какой у главенствующей религии с её угрозами – не было.

Многие богатые сеньоры давали приют катарам на своих землях. А такие дела пахли костром. Шпионы короля и бенедиктинцы, объединившись против ереси, рыскали всюду. Некоторые дворяне сами становились катарами, и это беспокоило Рим: верхушка общества уводила за собой и своих вассалов. Прекрасный город Альби стал центром альбигойской ереси.

Но, как аппетитная кожура, скрывающая мякоть плода и привлекающая к нему человека, катары скрывали глубоко в недрах гор тех нескольких, что хранили Чашу истинной мудрости. Испить её до дна не было дано пока никому, а отведать глоток – лишь единицам. Так для чего Чаша явилась там? Хранители, – а их было четверо, – не говорили об этом даже своим преданным ученикам. А те и не спрашивали, с пониманием храня неприкосновенность великой тайны.

Так бродила по дорогам, вилась по тропам, наполняла замки, завораживала, звала любовными песнями трубадуров и благоухала волшебной силой горных лугов – великолепная беспредельная ересь.

Манила тайной…Того самого существа, которого с изначальных времён почитали грязной греховной тварью. Или велели почитать? По принесённому катарами Евангелию, якобы писанному рукой самого Христа, так и выходило, что велели. Прежде всего, обжигало то, что диавол был сотворён человеком и обитал в каждом, насколько этот каждый позволял ему. Но далее! Дух Святой нисходит в рождённого, заполняет его и дальше выходит наружу, сотворяя пространство света и благодатной любви вокруг каждого! Внутренний, подопечный воле Бога и человека, диавол призван дополнять Свет Духа Божьего, Богом данного каждому. А работа человека заключалась в том, чтобы держать баланс света и тьмы, потому что из чистого света состоит лишь сам Дух.

И поручил Господь человеку жить жизнь для Него на тверди земной, зачинать и рождать, пахать и сеять, питаться и питать земным телом человеческим дела мирские и саму землю, а затем, подобно проросшему семени, рождаться вновь для заповеданного труда Духа. Потому и дана была человеку в помощь часть тьмы, – так глина, с водой смешанная, позволяет гончару создать сосуд. А Божий свет в человеке одухотворяет плоть его, и становится человек по образу и подобию, Сыном Божьим. Каждый человек.

Но никаким королям и папам такой человек ни на что не годен, и даже вреден, ибо в его голове есть только одна власть – Бога. Что с таким делать? Пёс его поймет, а вдруг работать откажется? Так говорили у хозяйских очагов и на кухнях во многих замках, домах и домиках горного края.

Катары рассказывали одну легенду.

Жили в давние времена за морем король и королева. Но они были изгнаны своей семьей и, не взяв из дома никакого богатства, что принадлежало им по праву рождения, ушли, взявшись за руки. За что же клан царей низложил свою родню?

Потому что испугались владыки: король и королева говорили такое, что разрушило бы царскую власть на земле навсегда. Говорили они, что Бог, скорее, Мать, чем Отец, потому что рожать присуще женщине, а не мужчине. И каждый миг рождает Она, Богиня, миллиарды трав, новых цветов, листьев, плодов, новых зверей и людей. И, что самое крамольное: Она любит все создания свои, как настоящая мать, и не готовит, ни сейчас, ни в грядущем веке, своим детям страданий! Даруя изобильный мир любви, ждёт, чтобы и дети Её – также творили любовь. Всё!

Но тогда, говорили священники – все предадутся греху любодеяния, и людей расплодится столько, что они опустошат мир и начнут поедать друг друга, потому что не останется места для пастбищ. А король и королева отвечали, что Матерью заповедана свобода, которая дороже всех царских богатств. Пусть предаются дети Божества любви сколько угодно, но пусть дети у них родятся, только если супруги захотят этого больше всего на свете. И пусть те роженицы, кто последует законам Бога-Матери, не испытают в родах ни капли муки и боли, а только негу и высочайшее наслаждение. И да восславят супруги, приняв на руки своё дитя, саму божественную любовь, которая сочетается браком с Духом-Отцом, пронизывающим и наполняющим всё Сущее и все формы, созданные Супругой-Матерью. И миг сочетания этого длится вечно. Он, этот миг, и есть жизнь всего Сущего!

Но тогда, говорили цари, никто не будет нуждаться в нас. На что король и королева только улыбались, глядя друг другу в глаза… И так же, как Иисус и Магдалина с апостолами, бродили они по дорогам, живя просто. И иногда, как душа дня сложится, рассказывали собравшимся около них свои мысли и видения о человеке, Сыне Бога Единого…

Среди Пиренейских гор, во времена катаров, в маленьком замке Мило жили супруги Бернар и Флоранс. Детей у них пока не было. Молоденькая Флоранс недавно стала хозяйкой Мило и первое время с детской тоской вспоминала родной замок отца: звуки и запахи, наполнявшие каменные залы, коридоры и лестницы поутру, виды из окошек башен, знакомые с рождения, ласки умершей матери.

Часто мысленно она спускалась по крутой каменной лестнице родного замка, а за ней спускались по ступеням её длинные темные волосы. Словно слышала она вновь эхом отдававшееся под сводами коридоров дыхание десятка отцовских псов: за ним всегда по замку бегала свора аланов. Он обожал собак, не запирал их никогда. Ему нравилось, что они ходят за ним повсюду, ловят еду из его рук, лежат на полу, когда он моется в кадке, спят у его кровати всей стаей, а на охоте страстно травят зверя по приказу хозяина. Этот крепкий старый рыцарь с квадратными ладонями и квадратными пальцами был единым существом со своими псами.

Когда к Флоранс пришла её пятнадцатая осень, отец отдал дочь в жёны другу, соседу сеньору Бернару Мило, – своему почти ровеснику, единомышленнику и собутыльнику. Бернар тоже имел квадратные ладони и пальцы, которыми он изредка крепко и коротко хватал Флоранс. А после засыпал мгновенно: даже со двора был слышен его храп из окна башни. Флоранс, став женой, не чувствовала себя несчастной, потому что мужу она очень нравилась. Хоть груб немного был и суров, но вполне благороден. Но Флоранс скучала.

 

Оживлялась она только когда танцевала в гостях и на редких праздниках. Иногда она просто ездила погостить к ближайшим соседям – Бернар отпускал Флоранс под охраной одного из своих преданных слуг.

По вечерам у очагов говорили и о Клингзоре, злом волшебнике, хозяине Пиренейских гор. Говорили, что его владения простираются на многие страны вокруг и даже Англию. Спор шёл о том, – не его ли рук дело – эта ересь? Или же наоборот: катары пришли поставить заслон от его чёрных дел? В замок Мило эти страхи тащила из деревни служанка, а Флоранс приходила на кухню перебирать фасоль и слушать манящие, страшные россказни. Всё это ей было привычно, так как ересь появилась тут на пару сотен лет раньше рождения Флоранс.

Но однажды весной скучным будням пришел конец, когда в Мило явился один менестрель. Он был бедного дворянского рода, пришёл из Прованса и, по его словам, направлялся в Испанию. В первый же вечер его пригласили в зал петь перед хозяевами замка. Юноша изящно, с достоинством поклонился и спел длинную балладу на местном окситанском наречии. Бернар захрапел на девятой строке, чему певец был, очевидно, рад: он пел для Флоранс.

Потом, в присутствии спящего, они разговаривали о разных предметах жизни. Осторожно рассматривали друг друга. Флоранс понравился глубокий и волнующий голос гостя. А тот почтительно, но очень нежно, выказывал затаённую любовную страсть, как это было положено в те времена. Флоранс знала, что её красота достойна восхищения, и происходящее ей было приятно.

Спустя несколько дней, Флоранс почувствовала верно, что, в конце концов, она уступит этому прекрасному странствующему певцу любви. Но и в самой смелой грёзе не предполагала, что за сладость придется ей испытать. Словно мощная рука остановила колесо её жизни и с новой силой закрутила его в другую сторону. Жизнь Флоранс уже не могла быть прежней. Что же совершил в ней этот волшебник своими поцелуями и долгими нежными ласками, своею страстью восхищения её негой? Чего стоило хотя бы то, что её любовный друг обнажал её совершенно, освобождая от одежды, как от старых ненужных волнений и тревог земной суеты? При том, что она, и другие люди раздевались донага только раз в месяц-два при смене белья. И купалась она в рубахе, муж владел ею всегда тоже полуодетым.

Флоранс родилась и выросла на родине ереси, но то, во что посвящал её возлюбленный, было чем-то большим, чем самая смелая ересь. Посмотри же, говорил её друг, на свод собора при входе – он напоминает расходящиеся лепестки роз или лоно женщины. Это внезапное познание входило через глаза, спускалось, распирая грудь и обжигая внутренность живота. Но любовник говорил: не держи жар в животе, Флоранс, опусти его ниже, а затем, как мяч пусть прыгнет в горло. Флоранс, неуверенно пробуя повелевать этим горящим шаром, мысленно опускала его чуть ниже и тут "это" вспыхивало солнцем, и всё тело охватывал свет и такая неслыханная нега, для которых не находилось слова! "Ты, как и все женщины, дочь Богини, самой Земли, – шептал ей трубадур, сдвигая платье с плеч, – и всё, что ты чувствуешь – есть божественный экстаз, то, что сам Создатель заповедал испытывать детям своим, дабы чувствовать Бога…"

Потом они лежали на траве, и Флоранс призналась: это охватывает не только тело, но и … душу! Ведь в каждой клеточке тела поёт радость! Трубадур улыбался, целовал Флоранс и отвечал, что Богиня-Создатель позаботилась обо всём.

Поначалу Флоранс ждала своего менестреля с нетерпением всякий раз, когда его не было в замке. Но однажды, чувствуя, что терпение её готово перетечь в раздражение, она вдруг поняла, что чувство, которое подарил ей друг, отныне принадлежит ей навечно. И она сама ему хозяйка! Тогда Флоранс убегала на горный луг, покрытый сладкими цветами и, подняв платье, опускалась голым лоном прямо на тёплые чашечки цветов. Закрывала глаза. Сама древняя Земля в тот миг устремляла во Флоранс свою силу любви и приносила экстаз.

Постепенно Флоранс поняла, что новое ощущение себя не связано только с этим желанным человеком, оно есть в ней само по себе! Это была радость жизни, доходящая до экстаза. Причины этой радости находились рядом и повсюду: теплые и ароматные хлебцы-тарелки со свежими ягодами и густым молоком, танцы и песни пьяной служанки, горячая белая тонкая пыль на стенах замка Мило, запах хвои, ящерицы в тени дикого розового куста, зачарованные катары в светлых рубахах, доверительное и грубоватое объятие мужа, мёд, слизываемый с пальцев, необъятная и вечно новая картина неба…

Так жила Флоранс в своей неге, не замечая, что тихо, подобно туману, вползла в горы и зазмеилась по ущельям Пиренеев смерть.

Первыми почуяли её Хранители. Они предупредили своих учеников и дали им пророчества и наставления. Следовало укрепить дух, потому что многих, очень многих, почти всех, ждала смерть. Но катары не испытывали перед ней страха – они знали и проповедовали вечную жизнь духа на небе. Как настоящие фанатики, они лишь громче и стройнее запели свои песни о Едином Боге.

Затем смерть начала свою жатву. Но никто не ожидал, что власти короля начнут карать хозяев горных замков, а также высокородных дворян в Фуа… Всегда, везде смерть – есть порождение страха, говорили Совершенные. Страх короля за свою власть порождал смерть других людей, и это было естественно, как любой закон природы. И страх церкви за свою жизнь сеял смерть… Так было всегда.

Бесстрашные Совершенные говорили, что религия, в лучшем случае, только один из способов ощутить веру. А вообще, она мало чем напоминает правую руку Бога на Земле или хотя бы левую: столько злобы и жажды власти, столько желания отнимать у других Богом данные жизни. Скорее наоборот, всё это похоже на дела тьмы, которая перевесила в душах свет. Фарисеи мутировали в палачей. Древний маг Клингзор руками своих невольных слуг снимал кровавые плоды.

Вести о первых арестованных еретиках взволновали обитателей замков. Флоранс обратилась с вопросами к трубадуру. И опять его весёлая лёгкая мудрость зачаровала девушку. Поэт, вздохнув с томной улыбкой, заявил, что человек с древних времён мучается потому, что слишком многому даёт название. Так он совершает первый шаг к борьбе, потом пожинает посеянное, и страдает. А надобно просто жить, чтобы через любовь к жизни почувствовать свою свободу, данную свыше каждому. Флоранс задумалась.

На следующий день пал Священный замок Монсегюр, много лет служивший "святилищем ереси", сохранявшим великие тайные реликвии. Катары и их защитники мужественно сражались и погибли: под стенами Монсегюра были сожжены заживо две тысячи Совершенных. Рассказывали позже, что сама графиня Эсклармонда де Фуа встала со своими сыновьями на стене крепости, но исчезла бесследно – нигде не было найдено тел. Совершенная…

И муж Флоранс Бернар Мило вместе со своим тестем погибли там, не сдавшись. Овдовевшая и осиротевшая Флоранс сидела наутро после той страшной казни одна, растерянно вороша подсыхающие листья мяты. Менестрель исчез. Следом погибли муж и отец.

Они погибли за веру в новые взгляды… О, прав менестрель, если бы эти прекрасные законы жизни можно было просто постигать, не произнося ничего, что могут услышать уши шпионов и карателей! Если верить Совершенным, любая душа чиста. Тогда зачем ей законы произнесённые, раз сама жизнь полна ими? Раз сама душа может читать книгу бытия, открывшись Любви? "Сама душа читает самого Бога, то есть Любовь…"

Так маленькая Флоранс открыла тайну Чаши, не зная о том. Она сидела, погруженная в свои мысли и не заметила, как в замок проникли мародеры, среди которых были и монахи бенедиктинцы. Они всё перевернули на кухне, перерезав слуг, обшарили сундуки по всему дому, а один, заглянув в комнатку, где сидела Флоранс, сжалился над ней. Он, монах, ради святого Бенедикта, решил облегчить её участь стать добычей солдат, крепко сдавил руками горло как раз в тот миг, когда тайна Чаши открылась.

…А четверо Хранителей укрылись под землю, унося Знание. Они спустились в глубокий тоннель, где их уже ждали другие Хранители. Отдохнув в подземном замке, путники зажгли огни на алтаре и проследовали со своей Ношей по Глубинному Тракту – древней дороге, известной лишь Посвящённым. Она проходила под странами, океанами и континентами и опоясывала весь этот маленький, слепой и страждущий мир.

Сад цветёт

Как-то после Рождества хозяин кукол принёс в свою мастерскую большую коробку, обклеенную старинной бумагой. Коробка имитировала чемодан, у неё даже были металлические чемоданные замки, почерневшие от времени. Мастер извлёк оттуда множество картонных фигур на подставках, расставил их на своем рабочем столе и зажег лампу. Дверь шкафа с куклами была приоткрыта, и через щель виднелось нечто необыкновенное! Фигуры, искусно вырезанные из картона, раскрашенные и озарённые светом лампы, представляли собою высший свет общества: изящно разодетые дамы, их кавалеры в чёрных фраках, роскошно одетые детишки с собачками и гувернантками, а также приказчики, богатые купцы и слуги. Затем из коробки появилась на столе красивая мебель: диваны, кресла, зеркала из фольги – и даже разряженная новогодняя ёлка.

Мастер долго курил, молча рассматривая своих картонных гостей. Потом он с довольным видом проворчал что-то вроде "набор роскошный и бессмысленный" и ушёл, оставив зажжённой лампу на столе. А над толпой фигур – облако дыма.

Куклы в шкафу сразу же приступили к действиям.

– Это же старинный картонный театр!

– А что за репертуар? Показ мод? Бесконечный бал?

– Раскройте-ка двери пошире – ничего не видно!

– А вон та барышня с зонтиком ничего…

– Но она плоская…

– И правда, ребята, они, кажется, артисты без поворотов…

– А как же они ходят? Только мимо друг друга?

– Это ново!

– Старо, как мир! С запада на восток и обратно.

Но куклам пришлось замереть, потому что Мастер внёс в комнату ещё нечто. Мастер стал крутить ручку: комната наполнилась пением сотни колокольчиков. Это был деревянный ящик странного вида. Нежные звуки напоминали вспыхивающие огоньки новогодней гирлянды. Кукольник улыбался, что-то бормотал, складывал фигуры обратно в чемодан, некоторые снова ставил на стол. Наконец он ушёл, забрав чемодан. На столе осталось насколько персонажей, а музыкальный ящик, немного путаясь, довязывал свои волшебные кружева.

Сотни глаз всех мастей разглядывали из шкафа воздушную стайку картонных фигур на столе. В эту ночь куклы узнали историю, подобную которой ещё не слышало их маленькое общество. Рассказ повела стройная Дама с высокой тёмной причёской, нарисованной акварелью, и в платье нежного сливочного цвета.

– Что ж, раз это принято у вас, господа, я расскажу вам… продолжение одной известной истории.

– А что за история? – спросил, зевая, только что проснувшийся деревянный Ваня, хозяин Конька-горбунка. Горбунок, однако, давно уже держал ушки востро, лёжа рядом со своим простоватым товарищем.

– Извините, – картонная Дама улыбнулась, оглядев с робкой надеждой весь партер, – возможно, вы не слышали о господине Чехове…

Куклы одновременно заговорили, так что слов было не разобрать, но, в общем, было понятно, что про Чехова слыхали практически все.

– Помните, один из его сюжетов о саде, – продолжала Дама, – о том, как за долги был продан чудесный вишнёвый сад…

Её прервали. Так уж здесь повелось.

– Это про сельское хозяйство?

– Болванище, это про сельское хозяйство буржуев!

– Заткнитесь, это про тонкие чувства. Одна дамочка, настрадавшись в Париже почти до смерти, вернулась в своё имение, а там долги…

– Умудрилась же в Париже страдать. От чего?

– В Парижах страдают только от любви.

– Там среди кавалеров тоже пьяницы попадаются, ей такой и попался. Все её деньги пропил. У неё дочка Анечка – чем ребёнка кормить?

– Анечке было уже семнадцать, коллега. А в родном имении помещицу ждала приёмная дочка Варя. Та постарше, деловая, все ключи от хозяйства у неё.

Дама из картона только хлопала ресницами из китайского шёлка и поражалась осведомлённости местного народца.

– Да, – продолжала она, – вы наверняка знаете, чем заканчивается эта пьеса?

– Продали сад её, чтобы на участки разделить для дачников, – помогал Даме кто-то из шкафа, – и уехала она назад в Париж.

Один из картонных спутников Дамы, господин с усами и во фраке, негромко спросил свою подругу о чём-то по-французски. Картонную даму как бы пробрал румянец.

– Мерси, Серж… Но я все-таки расскажу.

Весной 1904 года Любовь Андреевна Раневская продала своё имение под Ярославлем и с тяжелым сердцем, в слезах и глубокой печали вернулась в Париж. Она не питала надежды на то, что былая любовь к Жоржу возродится в её сердце, и жизнь подыграла ей: Жорж сначала встретил её, как и полагается любовнику, а затем, день ото дня стал терять свой пыл, а потом постепенно – и очертания человеческого существа.

 

К очередной весне (которая в Париже несомненно и вечно прекрасна, окутана ароматами цветущих деревьев, роз, фиалок и гиацинтов) все деньги, полученные Раневской за её поруганные сады, благодаря Жоржу, благополучно растаяли.

Уплатив последние долги за квартиру, они собирали вещи, чтобы съехать в каморку на окраине Монмартра. Жорж откупоривал последнюю бутылку вина, а Любовь Андреевна тихо плакала, в десятый раз медленно расправляя платье, уложенное в коробку. На счастье, именно в ту последнюю минуту в квартиру вошел Гаев, Леонид Андреевич, её родной брат, который приехал из Москвы без предварительного уведомления. И сестра бросилась к брату на шею.

Между Гаевым и Жоржем произошло короткое шумное объяснение: брат, узнав о положении сестры, выставил альфонсишку, за дверью пнув его как следует ногой. Гаев и Раневская сняли два номера в гостинице и спустились в ресторан поужинать. Сестра рассказывала о своих горестях, и ей становилось немного легче. Брат же поведал новости о России: о революции, о ценах в Москве, об ярославских знакомых, о своём беспокойстве за судьбу страны… Многое пролетело мимо ушей: почему-то перед глазами Любови Андреевны прозрачными картинками проходили комнаты оставленного дома и цветущего сада, лица Ани и Вари, даже покойного Гришеньки, первенца, утонувшего в родном пруду…

Вспомнилось, что сразу после продажи имения, она приехала на время в Ярославль, и вскоре Анечка сбежала со студентом Трофимовым, "облезлым барином", оставив матери письмо, полное торопливого счастья, заверений, мечтаний и множества цитат всё из того же Трофимова. Варя не покидала Раневскую до самого отъезда в Париж. Гаев сказал, что сёстры поддерживают связь друг с другом, но Анечку с Трофимовым он так ни разу не видел: они сбежали в Москву и там, говорят, поженились. Раневская в Париже получила лишь одно письмо от дочери. Анечка взахлёб рассказывала о новой жизни в Москве, о каких-то курсах, на которые записалась, о мечтах Трофимова переехать в Петербург – и совсем коротко, между делом, сообщалось об их браке.

Прогнав Жоржа, Гаев снял в Париже скромную квартирку. Они с сестрой прожили там несколько месяцев, когда вдруг через знакомых, узнали, что их знакомец, купец Ермолай Алексеевич Лопахин открыл в Ницце магазин. Гаев, забыв в одночасье свою давнюю неприязнь к Лопахину, тотчас поехал туда "повидаться", взяв с сестры слово, что та не будет искать встречи с Жоржем, пока брат отсутствует. Но Любовь Андреевна и не помышляла о романах – ни о старом, ни о новом. Сердце её пребывало в усталом покое. Она много гуляла, спрятавшись под густой вуалью, и даже читала что-то в Национальной библиотеке. Напоминавший безразличие покой в душе не омрачался ничем.

Гаев примчался вскоре: новости были, как он считал, потрясающими. Действительно, Лопахин – тот самый, чей отец служил в их поместье, тот Лопахин, что потом разбогател и купил их сад, "хам и кулак", – теперь держал в Ницце магазин итальянских тканей и льна из России, продолжал богатеть, и только на прошлой неделе купил гостиницу. Знаменитый курорт процветал, дело было верным. Гаев велел сестре собираться – Лопахин, как только услыхал об Любови Андреевне, предложил тотчас свои услуги. Раневская покорилась, особенно не размышляя. То ли устала думать о будущем, то ли хотелось вдохнуть солёный морской воздух, а там будь, что будет.

В Ницце, конечно, пребывало множество русских семей, но Ермолай Алексеевич украл от всех Раневскую, которая желала пожить без общества знакомых. Он поселил свою гостью в отеле, обманом убедив её, что за номер далеко вперёд уплатил Гаев (условившись с её братом, они сговорились скрыть сей факт). Сам Гаев почти сразу же вернулся в Париж, проведя с Лопахиным такой прощальный "мальчишник", что очнулся только в каюте корабля, отчалившего из Марселя.

Любовь Андреевна наслаждалась жизнью в одиночестве. Её балкон выходил на море и, если она не желала гулять, то почти весь день сидела там в подушках на кресле, дышала морем, читала, спала и ни о чем не думала. Так было до следующей весны.

Но как только побережье зацвело морем разноцветных роз, и всё это неистово заблагоухало, Любовь Андреевна, наконец, сознательно приняла ухаживания Ермолая Алексеевича. Справедливо было бы заметить, что с самого начала этот человек вёл себя в высшей степени деликатно и почтительно, не позволяя себе ни одного лишнего слова или действия, которые могли бы быть неприятны Любови Андреевне или не так истолкованы. Но в его намерениях не чувствовался расчёт, и, внимательно наблюдая за ним, можно было ощутить глубокий трепет его сердца.

Он вёл себя, разумеется, как добрый друг. Но Раневская, очнувшись весной, увидела, наконец, нежность, которую глубоко прятали. Да и розы, что он дарил ей, имели такой нежный цвет утра, что говорили сами за себя. Раневская видела его любовь, уважала его чувства, они грели её. Удивительно, размышляла она сама с собою, человек простого происхождения, а его чувства сделали бы честь благородному рыцарю!

..Нестерпимо болела душа о России. Раневская не раз передавала дочерям в письмах приглашения от Лопахина приехать погостить в Ниццу. Анечка отвечала, что ей всё некогда, но обязательно приедет, Варя всегда передавала привет, но только маме и дяде. Наверное, всё еще не могла забыть времени, когда Лопахина все считали её женихом, хотя всё закончилось, когда Ермолай Алексеевич уехал во Францию.

А Любови Андреевне очень хотелось увидеть девочек. Конечно, страшно было даже подумать о том, чтобы навестить старое поместье – или то, что от него осталось. Но Ярославль, Москва, Петербург отсюда казались такими манящими, как детство, и так хотелось опять многое испытать там!

Что испытать? Неизвестно. Может, просто зайти в Москве в Елисеевский купить отменного чаю, а в Ярославле отведать горячего пирога прямо на улице на масленицу, щедро зачерпнув в ладонь снега, смять его? В Петербурге сходить в Мариинку на оперу…

Как-то Аня прислала письмо, что у неё всё в порядке. Но за этим письмом последовала тишина, которая длилась и длилась. Сердце матери потеряло покой. Лопахин неуверенно успокаивал Любовь Андреевну, но всё русское население побережья Франции с утра до ночи гудело об ужасном положении России. Рассказывали страшные вещи, разносили всякие бредни и сплетни о царе. В подтверждение плохим новостям, всё больше и больше русских семей прибывало в Ниццу и устраивалось на жительство. А неожиданное письмо Вари посеяло настоящую тревогу: в письме её не было ни строчки об Ане.

Наконец, Любовь Андреевна решилась и попросила у Лопахина денег на дорогу. Гаев собирался приехать в Россию через неделю вслед за сестрой: он намеревался помочь ей побыстрее разыскать и забрать Аню, словно из горящей избы, а также по старой привычке плёл фантазии о каких-то своих важных делах в Москве. Лопахин взял с Любови Андреевны слово о скорейшем возвращении её с дочерьми. И вот уже вокзал в Марселе. Гаев покупает газеты, Ермолай Алексеевич целует у Раневской руку в перчатке, всеми силами скрывая слёзы. Она смотрит ему в глаза – удивительный человек! И только Богу останется известно: тот прощальный поцелуй в щеку – всё, что было тесного меж ними… Отчаливший корабль удалял их всё больше друг от друга. Судьба чертила свои загадочные символы. Был июнь 1914 года.

После долгого пути и пересадок в Европе Раневская прибыла в Москву поездом. И сразу же с вокзала Москва обдала прибывших из Европы странным ветром с новыми запахами, новой вонью, и новой, незнакомой прежде, тревогой: волнения в правительстве, митинги, часто переходившие в гуляния, аресты революционеров, громкие убийства. Хотя половина Москвы веселилась так, словно бы отпущен для жизни один день и не боле. Пили, орали, гуляли, курили, раздевались, плясали голыми, дрались, блудили, поджигали, воровали, поглощали кокаин – как в последний раз. Раневская сняла недорогой номер и стала ждать брата.

Рейтинг@Mail.ru