Кто остался под холмом

Елена Михалкова
Кто остался под холмом

Как ни странно, именно в этот момент ей стало ясно, что к Феде в городе относятся тепло, вопреки традиции глумиться над дурачками. Кроме этих двоих она не могла никого представить на месте его обидчиков. Быть может, есть компании подростков, о которых ей не известно?

– Федя, кто это сделал? Расскажи, пожалуйста!

Он нахмурился и отвернулся. Кира обошла его и снова села перед ним. На лице его было хорошо знакомое выражение упрямства.

– Я не буду их наказывать, – покривила она душой.

Федя взглянул на нее почти враждебно и что-то пробубнил.

– Что? Я не расслышала.

– Урок, – повторил он. – Давайте заниматься.

Кире пришлось дожидаться целый час, но наконец щелкнул замок и вошла Лидия Буслаева, хрупкая и нежная в платье цвета весенней зелени.

– Лидия Борисовна, мне нужно с вами поговорить.

Кабинет. Подумать только, у этой элегантной женщины свой кабинет. В другое время Кира не преминула бы оглядеться и запомнить восхитительные маленькие штучки на полках, глиняные чашки и фигурки, картины и фотографии; она постаралась бы проникнуться духом комнаты, чтобы воспроизвести его в своем доме, начисто лишенном изящества и аристократизма. Лишенного всего, чем был насыщен воздух в буслаевском доме.

– О чем вы хотели поговорить, Кирочка?

Кира изложила ей свое дело: кто-то обижает мальчика.

– Он не признался мне, кто виноват. Я думаю, у вас получится его расспросить.

– Я непременно поговорю с Федей, – пообещала Лидия.

Кире показалось, что к ее словам отнеслись несколько… легкомысленно.

– Лидия Борисовна, мальчик избит, – с нажимом повторила она. – Вам нужно увидеть это самой.

– Конечно, я посмотрю…

– Я надеюсь, врач не найдет ничего серьезного…

– Бог с вами, какой врач! – Буслаева от души рассмеялась. – Это мальчишки! Они постоянно дерутся! Вряд ли кто-нибудь из них действительно задумал что-то дурное. Да и Федька вполне может дать сдачи. Они с моим мужем часто борются в шутку… Никогда не скажешь, что он способен постоять за себя, но поверьте, это так.

– Мне раньше не встречались подобные…

– Я разберусь, Кира Михайловна! Спасибо, что предупредили. Федя бывает очень скрытным… Мальчик, что поделать! Я хотела девочку, но, как видите… Жизнь невозможно повернуть назад. – Она спохватилась: – Но даже если бы мне предложили, я бы отказалась. Разумеется.

Вот как: Кира Михайловна. Уже не Кирочка.

– Спасибо, Лидия Борисовна. Я надеюсь, вы узнаете, кто это сделал.

Она обернулась, проходя мимо клумб, но в Федином окне никого не было.

«А ведь ей совершенно на него наплевать», – думала Кира. Гнева не было, лишь трезвая оценка ситуации. Она слишком давно работала в школе, чтобы питать иллюзии об инстинктивной привязанности родителей к своим детям. Ей встречались матери, чья любовь иссякла, когда они решили, что вместо сухих земель годами орошали каменистую пустыню. Попадались вовсе не приспособленные к материнству – грациозные самки из рода кошачьих, у которых по какому-то недоразумению образовался карман с кенгуренком; что с ним делать, они не знали, и облегченно сплавляли его ближайшему сумчатому. Все лучше, чем отгрызть малышу голову. Были и такие, как Буслаева: просвещенные, искренне считавшие себя прекрасными матерями. Они произносили самые убедительные речи на школьных собраниях. Показывали всем трогательные снимки своих детей (сделанные профессиональным фотографом). Почти всегда долго сохраняли красоту и молодость.

– Поставьте мне занятия с Федей каждый день.

Шишигина даже привстала. Брови медленно поползли на лоб – казалось, если она не остановит их движение, рано или поздно они окажутся на затылке.

– Помилуйте, Кира Михайловна! Что я слышу!

– Каждый день, – повторила Кира. – Мальчик… нуждается в этом.

– В чем?

– Он проявляет способности, – соврала Кира не моргнув глазом. – Мы проходим математику, биологию… Конечно, мне самой приходится кое-что освежить в памяти. В целом все идет довольно неплохо, но ему нужны повторения упражнений, закрепление материала. Родители, как вы понимаете, заняты общественной деятельностью. Я не сомневаюсь, они будут рады, если кто-то возьмет на себя эту обязанность.

Все. Теперь тихо-тихо выдохнуть.

– Я подумаю, – сказала Шишигина. Кире почудились в ее голосе нотки растерянности.

– Подумаете?

– Я поговорю с Буслаевой.

– Спасибо, – искренне сказала Кира. – Большое вам спасибо, Вера Павловна.

Дорожка, выложенная брусчаткой. Чириканье звонка. Слабый запах лилий.

Федя больше не ждал ее в комнате. Он вылетал навстречу, точно пес, заждавшийся хозяина. Сходство усиливалось тем, что некоторое количество его слюней неизбежно оставалось на ее костюме.

– Гулять! Гулять!

– Уроки! Уроки! – передразнивала Кира.

Карта, разложенная на полу; пыльные солнечные лучи; запах яблок, которые он притаскивал с кухни себе и Кире. Они лежали на сквозняке и рассматривали страны. Пэчворк Европы Федя не любил и предпочитал водить пальцем по Африке.

– Не ковыряй в носу. Разве в Танзании живут твои козявки?

Заливистый хохот. Ужасно, что со временем она начала находить удовольствие в подобных шутках.

– Та-ам живут…

Кира придвигала пластиковые фигурки зверей, приобретенные в детском отделе. Львы расходились по саваннам. Бурого медведя на тележке везли в Сибирь, поскольку, во-первых, путь был неблизкий, а во-вторых, он был участником войны с Наполеоном и потерял в бою заднюю лапу.

– Кстати, кто такой Наполеон?

– Царь! Э-э-э… нет! Император!

– Какой страны?

– Франции!

– Покажи на карте.

Десять секунд напряженного поиска.

– Во-от.

– Англию?

– Во-от!

– Италию!

– Тут!

– Австрию!

– На-ашел!

– Федька, ты молодец! Теперь можем погулять.

На заднем дворе они поймали ящерицу и за надменный вид окрестили ее Наполеоном. Целых пять минут император грелся в жарких песках Египта, а потом удрал под камень.

3

По кабинету Шишигиной летала муха, разомлевшая от зноя. Казалось, все ее мечтания, стремления и парение души свелись к альтернативе: нырнуть ли в банку с вареньем или в блюдечко с медом. Директор всегда пила чай со сладостями.

– Присядьте, Кира Михайловна.

Кира села и выжидательно сложила руки на коленях. Два скелета, изъятые Шишигиной из кабинета биологии, вытянулись во фрунт за спиной директора, точно лакеи на задке кареты. Кажется, из всего педагогического состава одну только Киру смешили эти горемычные кости. У прочих они зарождали безрадостные мысли о пугающей ненадежности всего сущего, в частности, оклада с надбавкой за продленку.

Все-таки уникальный человек была Вера Павловна.

Белопенные манжеты из сундука испанского гранда; массивная янтарная брошь, напоминающая пожелтевшее копыто; аромат лежалой пудры и подгнивших роз.

Ее окружал неуловимый флер старинного склепа. В свои пятьдесят восемь она выглядела совершеннейшей старухой; Кира подозревала, что в этом морщинистом коконе Шишигина обретается последние тридцать лет, рассматривая сквозь запавшие глазницы, как сквозь окошки батискафа, шевеление простейших организмов, влекомых течением мимо нее.

Если и были скелеты в ее шкафу, они не выпадали, а выходили дисциплинированно в условленное время, чтобы составить ей партию в преферанс.

В городе Шишигина выглядела как дипломат среди туземцев, белый человек, взирающий на них с жалостью и плохо скрытым чувством собственного превосходства.

Это не прибавляло ей популярности. Однако она поставила себя так, что ее уважали. Каким-то загадочным образом Вере Павловне удалось вытащить из коллективного бессознательного прочно забытую веру в учительский авторитет. Быть может, ей было отпущено на целую жизнь одно-единственное колдовство, и Шишигина истратила его, отбросив городок на семьдесят лет назад во всем, что касалось ее работы.

При этом учителем она была плохим. Ее дидактический тон наводил на детей тоску. Она следовала учебному плану с фанатичностью служителя культа, не смеющего исказить ни единого слова в послании своего божества. В конце концов, она, кажется, находила идею обучения без рукоприкладства глубоко порочной.

– У Буслаевых нет возможности принимать вас каждый день.

Кира не сразу поняла.

– Что? Но, Вера Павловна…

– Они считают не только лишними, но и вредными ежедневные занятия с Федей. Он устает и перевозбуждается. Матери сложно успокоить его перед сном.

– Я никогда не замечала, чтобы…

– Они имеют право не желать визитов постороннего человека в свой дом, – отрезала Шишигина. – Федор – их сын. Не ваш.

Кира поняла, что любые возражения бесполезны, более того – что каждое из них ляжет в кладку каменной стены, отделяющей ее от мальчика, и молчание – ее единственное прибежище, если она не желает навредить себе и ему.

Впервые ей пришло в голову, что Лидия Буслаева, быть может, видит в ней не только учительницу, прикрепленную к ее сыну для индивидуальных занятий. Кто такая Кира Гурьянова, если разобраться? Старая дева, бездетная несчастливица. Она задалась вопросом, не Буслаевой ли принадлежала фраза о том, что Федор – их сын, не ее. Тогда запрет объясним. Какой матери понравится видеть, что день за днем ее оттесняют от собственного ребенка. «Гнездовой паразитизм» – всплыл в памяти полузабытый термин из курса биологии; да, гнездовой паразитизм наоборот: не подбросить яйцо, а самой занять чужое и растопырить крылья над оголодавшим птенцом.

– Быть может, вы устали от ваших… обязанностей? – Шишигина своим вопросом подтвердила ее опасения.

Кира на мгновение опустила веки, а когда открыла глаза, взгляд был безмятежен.

– Три дня в неделю – оптимальный график. Я действительно чувствую себя разбитой, но это, наверное, от жары.

Шишигина смотрела тяжело и подозрительно, но Кира не дрогнула.

 

– Лучшее место для купания – Долгое озеро, – сказала наконец Вера Павловна. – Прочие озера тоже неплохие, хотя кое-где заболочены. Только реки избегайте, там опасно.

Из-за озера все и случилось.

Очертаниями Долгое напоминало инфузорию или невообразимо гигантский след сапога. В каблуке – неглубоком квадрате почти правильной формы – барахтались под присмотром малыши; в середине толкались любители нырять за монетками в желтовато-бурую глубину; самые рисковые добирались до мыска. Заплывали туда редко: прибрежная полоса плотно заросла камышом. Сухой шелест аккомпанировал, как трещотка маракаса, тонкой флейте зяблика.

Здесь, в камыше, много лет гнила ничейная лодка. Подвыпивший рыбак бросил ее, и она осталась в плену стеблей. При сильном ветре дрейфовала, распугивая уток, тычась носом в разные стороны, будто искала хозяина.

Подростка в лодке заметил кто-то из малышей. Восхищенный детский крик быстро сменился испуганным: Федю увидели взрослые. Он таращился в небо, а тем временем лодка, обретшая владельца, поступила так же, как многие люди, осуществившие выстраданную мечту: она начала тонуть.

И все бы ничего, но он вывел ее на открытую воду.

Быть может, мальчик задумывал пересечь озеро или хотел порадовать суденышко, выпустив его на свободу. Как бы там ни было, теперь они болтались вместе, лодка и Федя, над четырехметровой глубиной, и на триста метров вокруг не было ни души.

Первыми среагировали ныряльщики. Пятеро рванули к нему, пока взрослые бежали по берегу. Федя приветственно замахал руками под нарастающий женский визг: даже издалека все увидели, что с каждым его движением вода рывками подбирается к краю ветхой посудины.

Заметалось между взрослыми паническое: звоните врачу! Уже было понятно, что не успеют ни по берегу, ни вплавь, но оставалась надежда вытащить тело.

Внезапно Федя выпрямился.

Лодка вздрогнула и разом, словно ее дернули снизу за несуществующий якорь, провалилась в желтую глубину.

За миг до этого мальчик с ловкостью акробата шагнул на борт, что-то проорал и бултыхнулся в воду, подняв тучу брызг. Когда его увидели снова, он с поразительной быстротой плыл к берегу, молотя руками. Не прошло и пяти минут, как Федя выбрался на песок.

Тревога, ужас, сочувствие – все было сметено гневом. Он издевался над ними! Ему не грозила опасность!

Маятник качнулся обратно. Амплитуда негодования была равна амплитуде страха, который они испытали, вообразив сына Буслаевых мертвым. То тут, то там вспыхивали предсказания: а если бы утонул кто-то из детей, плескавшихся на мелководье, пока родители пытались спасти мерзавца? А вдруг у ныряльщика стало бы плохо с сердцем? Несбывшиеся вероятности маячили так близко, что казались почти осуществившимися.

– Из-за тебя дети едва не погибли! – крикнули в лицо Феде.

От расправы его спас алкаш Воркуша. Воркуша проспал все события и приковылял, когда в умах инициативной группы созрела мысль о правосудии, под которым почти всегда подразумевается физическая расправа. Он поводил носом и озадаченно спросил, попав точно в паузу:

– Это вас дурачок в дураках оставил?

Нюх человека, которого часто били, не подвел старика. Сначала один, потом другой неуверенно засмеялся. «Чего с дурака взять, в самом деле», – пробормотали рядом. Смерч вильнул хвостом и растворился в небесах, не оставив за собой страшных разрушений. Вокруг Феди вместо пугающей толпы образовались хорошо знакомые люди.

Многие в глубине души были признательны Воркуше, что не помешало им прогнать старого алкоголика, ибо порядок есть порядок.

Об этом происшествии Кире рассказали случайные люди, когда она шла на занятие, и учительница в волнении ускорила шаг. Молва не донесла подробностей, и ей оставалось только гадать, сильно ли испугался Федя.

Она подозревала, что он часто убегал купаться тайком от родителей. Может, увязывался за старшими мальчишками. Ее уверяли, что парень добрался до лодки самым коротким путем, сквозь камыш, но Кира не сомневалась, что он зашел в воду со стороны пляжа.

Дверь открыл Буслаев. Лицо его было странно сытым, будто он объелся борщом.

– А, это вы. Что-то случилось?

Кира с недоумением покосилась на трость с круглым набалдашником в его руке.

– У нас сегодня занятие, Алексей Викентьевич.

Алексей Викентьевич выглядел как человек, которого застали врасплох.

– Видите ли, какое дело… – Он зачем-то взял ее за рукав. – Федя сегодня испытал большое потрясение. Его нервная система не справилась. Он долго рыдал, а потом уснул.

Кира не ответила, и, проследив за ее взглядом, директор музея увидел в окне собственного сына.

– Проснулся… – бесцветным голосом сказал Буслаев.

– Так мы можем провести занятие?

– Конечно… Почему бы и нет.

Он неохотно выпустил ее руку.

Федя сидел с чужим отстраненным лицом, словно, пока его не было, кто-то другой занял его тело.

– Ты сегодня набедокурил, – с нейтральной интонацией сказала Кира.

– Я-а нет. Я хо-отел покататься в лодке.

– Попросил бы папу, покатались бы вместе.

Мальчик не ответил. Что-то с ним было не в порядке, очень сильно не в порядке. Испугался воды? Наказания? Кира попыталась найти правильные слова.

«Мы беспокоились за тебя».

«Хорошо, что все обошлось».

«Слава богу, ты умеешь плавать».

Не то, все не то. Он преодолевал озеро, карабкался, пыхтя, через борт, продирался через заросли, цепляясь за пучки камыша… Греб ладонями и до последнего оставался в дырявой посудине.

– Мне жаль, что твоя лодка утонула, – сказала она наконец.

Он всхлипнул и все-таки не выдержал, заревел, подался к ней, уткнулся куда-то в живот, и Кира сочувственно погладила его по спине. Мальчик дернулся, как рыба, почувствовавшая во рту крючок, и зашипел.

– Господи, Федя! Что случилось?

Он вскочил, и по тому, как сморщилось его лицо, она вдруг догадалась.

– Покажи, – тихо сказала Кира.

Федя смотрел куда-то вбок.

– Покажи, – шепотом повторила она.

Он повернулся к ней спиной и задрал рубашку.

Шаги в коридоре были легки и почти беззвучны, но Шишигина расслышала их и успела встать прежде, чем распахнулась дверь. Будь она заперта, гостья, кажется, выбила бы ее.

– Это они. – Кира тяжело дышала, как после долгого бега. – Это они!

Шишигина приопустила морщинистые веки. Открыв глаза, тяжело вздохнула, словно реальность за этот миг могла прийти в соответствие с ее ожиданиями, однако не пришла. Опустилась в кресло, тщательно расправила манжеты.

– Выражайтесь яснее, Кира Михайловна.

– Они бьют его! – выкрикнула Кира в бесстрастное лицо. – Ваши драгоценные Буслаевы, лучшие люди города, интеллектуалы, художественные натуры. Великолепный музей, история родного края, забытые предметы старины… Он весь в синяках! Мухи не обидит… беззлобный дурак! – Из горла вырвалось сухое рыдание. – А вы! Вы сидите здесь, как будто все в порядке, и весь ваш проклятый город стоит на… Музей, черт бы вас побрал! В подвал, они в подвал его сажают! Вас хоть раз запирали в холодном подвале?

– Оставим мою биографию в стороне. Ты, надо думать, уже обратилась к этим загадочным людям, которые работают в детской комнате милиции?

– Обратилась. – У Киры от ненависти едва не свело скулы.

– И позвонила в органы опеки?

– Позвонила.

– Ты ж мой юный пассионарий!

Шишигина полусочувственно, полуиздевательски покачала головой.

С минуту Кира смотрела на нее без выражения, затем придвинула стул и выдернула из стопки лист бумаги. С одной стороны он был исписан, но это сейчас заботило ее меньше всего.

– Что это, стихи? – удивилась директриса.

– Я увольняюсь. – Если бы слова могли силой ярости трансформироваться в предметы, сидящую напротив женщину изувечило бы камнем.

– Чушь собачья.

– Я увольняюсь, – с ненавистью повторила Кира, оставляя шариковой ручкой на бумаге рваный след. – Думаете, я могу остаться среди вас? Учить детей как ни в чем не бывало? – Она подняла взгляд на Шишигину и выплеснула то, что носила в себе больше суток. – Будьте вы все прокляты с вашим Беловодьем!

– «Среди вас!»

– Вы виноваты, – процедила Кира. – И я тоже.

– Ох, гордынюшка-гордыня…

– Он мой ученик! Я за него отвечаю!

– Он сын Буслаевых! – с неожиданной резкостью возразила Шишигина. – И если ты, восторженная тетеря, до сих пор не поняла, что это значит, ты впустую провела здесь три месяца. Никто не ссорится с другом Завражного. Хоть это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Кира молчала. Завражный, Буслаев… Какая разница. Худую спину с полукругом загара под шеей сплошь покрывали красные пятна. А ведь она могла вырвать трость и ткнуть набалдашником в это довольное сытое лицо, в аристократический нос с тонкими крыльями.

– Все это не имеет смысла, – проговорила Кира. – Зачем я вообще пришла… Что я сказала вам, чего бы вы не знали…

– Послушай-ка меня…

– Достаточно!

– Послушай!

– Нет.

– ЗАПОМНИ ОДНО ПРАВИЛО. – Шишигина поднялась в полный рост и показалась Кире великаншей, тень которой накрыла школу и сад. – Человек отвечает лишь за то, что он контролирует. Что это означает? Правильно: ты не отвечаешь за то, что ты не контролируешь. А в твоем случае – не смеешь, не имеешь права отвечать! Потому что ты сорвешься, и одним хорошим учителем станет меньше. Кому от этого будет легче? Твоим ученикам? Феде Буслаеву, который останется против двух упырей? Говори!

Кира так опешила от этой вспышки, что не могла выдавить ни звука.

– Ты уже едва не сломалась! – Голос, полный гнева, бил по барабанным перепонкам. – Девчонка! Трусиха! Прекрасное Беловодье? Нет прекрасных мест! Нет и никогда не было. Везде ужас, везде свои Феди и их истязатели. И ты надеешься, – губы ее презрительно скривились, – что, удрав, оставишь мальчика здесь? Чушь! Повсюду будешь таскать его с собой.

– Его родители…

– И его родителей!

Кира поняла.

– Но что же тогда? – пробормотала она.

– Мы делаем то, что в наших силах! – рявкнула директриса. – Да, мы делаем мало! Но это на целое «мало» больше, чем ничего. Ты должна быть на своем месте. Точка.

– А если я не знаю, где мое место?

– Спроси у меня! Для этого я здесь и сижу.

Кира обмякла. Шишигина поднялась, тяжело ступая, подошла к шкафу. Перед Кирой оказался стакан с жидкостью темно-древесного цвета.

Она подняла на директора измученный взгляд.

– Не получится, Вера Павловна. Жить и знать, что у них…

– Выпей, – сухо сказала Шишигина.

В стакане оказался заряд тока, материализованный в виде жидкости. Киру тряхнуло.

– С мальчиком ты продолжишь заниматься как прежде, три раза в неделю. – Шишигина неторопливо разорвала лист с заявлением, взглянула на оборотную сторону и поморщилась.

– Но Буслаевы…

– Буслаевы – моя забота. – Она бросила взгляд в окно. – Время позднее, Кира Михайловна. Ступайте домой.

…Кира думала, что не будет ощущать ничего, кроме опустошения, но когда она прошла на кухню за водой, ей захотелось есть. Не туповатый неразборчивый голод охватил ее, а острая потребность в яичнице с колбасой. Стыд какой, подумала Кира, ну какой же стыд. Яичницу тебе. Колбасу тебе поджаренную. Мерзость, пошлость!

Она взялась за дверную ручку.

Тишину за ее спиной нарушил сиплый голос Шишигиной. «То, что ты делаешь, – это, значит, не пошлость?»

Кира вздрогнула.

«Отказаться от яичницы и тем самым внести свой вклад в борьбу с Буслаевыми… О, да. Больше трагедии! Больше лишений!»

Пропади ты пропадом, старая ведьма, пробормотала Кира и открыла холодильник.

Дни потекли как прежде. Кира не знала, выполнила ли Шишигина обещание: старший Буслаев внезапно уехал по делам, Лидия Борисовна целыми днями оставалась в музее. Федя оказался предоставлен самому себе.

А потом случилось то, что заставило отступить беспокойство за мальчика на задний план.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru