Новая жизнь

Дмитрий Владимирович Аникин
Новая жизнь

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

      1

Видимо, это и есть смерть.

Я иду долгими коридорами,

с удивлением понимаю отсутствие страха

и сейчас,

и в самый момент конца.

Всю жизнь был рьяным эгоистом,

тянул на себя все, что хватали руки, –

и надо же, чтобы сейчас все мои мысли,

все беспокойства

были исключительно об этой женщине –

скорее всего, о моей убийце,

о ее облике, ее запахах,

ее обитающей где-то здесь душе…

Опередила меня –

ищу тебя,

с неясными на встречу планами –

отзовись,

яви хоть какие знаки.

Ты где,

… твою мать!

Там,

вдалеке,

это ты сияешь?

2. Ирина

Скучно мне стоять

на юру, ветру –

хоть бы холод какой

или какую жару,

но только ветер

крутит свои круги

вокруг меня,

и сквозь них

в упор не видать ни зги.

Прозрачность гоняет,

но скорости таковы,

что зренье не успевает,

закручивается в дугу,

себя только видит –

и зрелища мне страшны,

и зрелища непонятны

и навсегда даны.

      3

Сквозь всю эту невидность, хаос света,

потоки места-времени шаг-шаг –

и образ появляется, сперва

дрожащий, мутный, после узнаешь

черты, приметы. – Ах, только не это!

– «Не прибедняйся: только ли меня

увидеть не хотела, опасалась?

Что ж, ежься теперь, кутайся в ничто,

как будто холодком тебе дохнуло

недожитое, страшное твое…»

      4

С недовольной грацией

поворотилась.

Как будто отвлек

от каких-то безрадостных размышлений,

но своею скукой тишайшей

уже и приятных.

Поворотилась,

посмотрела, как будто из глубины

снов своих долгих,

ленива,

величественна,

прекрасна.

      5

Выжег скорбный дух

с тебя одежды, плоти, ты предстала

как есть на месте лобном – чистый свет,

но малый, слабый, тусклый; я пытаюсь

тебя расшевелить, хоть разозлить,

ударить и обидеть – ну, узнай

меня, хоть отвернись, скривись, отплюнься,

хоть ножкой топни. Ангельские плутни

весь вид твой робкий – в пустоту гляжу,

от ее видов, образов дрожу…

6. Ирина

Зачем ты пришел?

И здесь донимать расспросами,

чувствами хуже некуда

ко мне? Я, наверно, проклята,

и бес ты, карать притекший мя, –

бес,

ты идешь по облаку,

по дыму шагаешь, шастаешь,

красны глаза, блуждающие

с ненавистью,

с вожделением

по телу моему, по белому.

      7

Нет, я не бес, никем к тебе не послан…

Наверно, после смерти остается

немного что-то от души сгоревшей

живучего – вот это я и есть,

такой, как есть; ущербное мое,

больное искажение, движенье

к тебе – волна в водах небытия,

бегущая в промозглой серой пене

Кипридиной.

      8

      Ирина

И как ты там, тогда меня оставил?

      Илья

Пустырь, могила, скудная земля,

не освященная. Но вся земля

когда-то, кем-то так освящена,

что сколько ни погань ее, ни мучь,

а примет тело так, как надо, мягко…

Укроет тело так, как надо, плотно.

Я долг последний отдал, сделал дело

не хуже пьяной сволочи и жадной

кладбищенской.

9. Ирина

Как же ты смог?

Сквозь эти потоки света

и овеществленной тьмы

зримой сумел пробраться,

сквозь этакую круговерть

смерти

и прекратить ее

всю своим появлением?

Или взаправду такая уж растакая

любовь-страсть

гнала тебя, погоняла,

пути твои вдаль вытягивала,

сюда, не петляя, вывела?

И как я смогла внушить такое?

      10

Много чего ты смогла внушить

и влить, если верить ей,

нашей подруге, а я глотал

ложь, яд, я стал мертвей

мертвого ради твоих благих

слов, жестов, черт лица,

и грудей белых, и патл седых –

я мученического венца

вот так удостоился, на путях

страстных, кривых сюда.

Гляди, б..дь, на старого .удака –

худшая его беда.

      11

– «Скажи, она тогда была права?»

– Но ты ведь умер. – «Разве я от яда?»

– А надо ли допытываться, кто мы:

убийцы или жертвы, кто кого?..

– «Мы оба виноваты». – Или оба

чисты. – «Наверно, так». – Раз оба здесь,

то ни к чему дознание и месть.

– «Я все ж таки настаиваю на

подробностях».

12. Ирина

Сама не знаю.

В бойкой схватке, схлестке

кто мог бы уследить момент удара,

толчка? Я, может быть, сама в своих

запуталась ногах, я поскользнулась.

Как в тапках неудобно воевать!

Как в кухне много смерти притаилось:

углов, ухватов, сковородок старых

чугунных, острия ножей и вилок

устремлены в грудь, в сердце, в глаз, в затылок.

13. Ирина

И что теперь?

Теперь действительно тебе верна,

теперь действительно тебе супруга,

теперь действительно двоим весна –

сомкнулись дуги нашего круга

на все, какие здесь есть, времена.

      14

Все же я не понимаю:

тут какие веры сбылись,

чьи пророчества сказались,

эти области тумана

чьим скупым облиты светом,

кто мы, видящие это?

Тут не то, как нас учили

сребролюбые монахи;

тут не так, как слухи были

в еретических собраньях,

как бессонными ночами

в умных книгах открывали,

желтые листы меняя

перед взглядом утомленным.

Одинаковы, куда ни

двинься, ветры и туманы,

никуда нет притяженья,

нет запретных направлений;

оцени, как мы свободны;

хочешь – по ветру развейся,

хочешь – белым стань туманом,

хочешь – стань столбом в средине

неустройства неземного.

Мало у души ледащей

атеиста сил, чтоб ужас

чувствовать и зренье Бога.

      15

Я думаю, что можно и воскреснуть…

Представь: мы выйдем

отсюда к свету.

Облаком летучим,

бесформенным?

Мы что теперь такое?

– «Мы – две души в посмертном непокое».

      16

И мы пошли – не трудно и не быстро

передвигаться по таким угодьям,

угольям…

Шагаем, да болтаем, да поем

походные, какие помним, песни,

да вспоминаем старые дела,

то усмехнемся, прослезимся то,

поддерживаем на путях друг друга,

точь-в-точь как старых, верных два супруга.

      17

Потом была вода, движенье волн

и наше в них движение, бурлила

зияющая влага, замедлялась

и наших душ нагих едва касалась,

составы обновляла их, на них

холодной, серой плотью оседала.

Текла вода, движенье согревало.

      18

Мы вышли к свету, если это свет,

и если это мы, и если время

в пути определяет расстоянье

между небытием и бытием,

когда меж ними разница есть, если

способны мы к обоим…

Свет, палата

больничная, шатаюсь. Что на мне?

Какая-то хламида. Ты одета

прилично. Выбираемся наружу –

дождь хлещет, я иду-бреду по лужам

в размокших шлепанцах, ты тормозишь машину,

усаживаюсь. Тесно. Я гну спину…

      19

Да. Тесно как в гробу. Но запах едкий

бодрит духов и пота от соседки,

но вид Москвы вечерней в час дождливый

дает смятенным мыслям перспективу,

и дрожь берет, и глупая улыбка

с лица не сходит. Никакой ошибки…

      20

Да сколько же тут пыли! – прочихалась.

– «Давно я не был дома». – Хоть бы нанял

уборщицу или позвал Марину:

ей что, ей не убудет. – «Сделай чаю».

Сейчас. – «Есть сигареты где?» – Не вижу. –

ЗабрОдившую выплеснула жижу.

      21

Бычок окаменелый разгорался

с трудом – вонял и гас, но пара горьких

затяжек удалась – глотаю дым,

и кашляю, и чувствую живым

себя… И на тебя смотрю уже

задумчиво…

      22

Как ты бела, бледна. Прижмись ко мне

пугливым тельцем. Я знакомой плоти

изгибы повторяю – под ладонью

вот трепетное, робкое тепло,

ворочаюсь с тобою тяжело.

Ну, смерть, где твое жало, сила, а?

После любви лежишь – светла, тиха.

      23

Что было – без ущерба, без прибытка

оставило тебя… нас… Мы теперь…

мы можем не бояться… Мы с тобой

одни с богатой памятью такой

на белом свете. Мы – среди наивных,

пугливых неумех дел смерти, жизни.

И что нам может угрожать? Кто враг

столь умудренным, претерпевшим так?

      24

По документам – будто ничего

и не произошло: нас среди мертвых

не записали, не переписали

имущество, и, значит, можно жить

не опасаясь, а знакомых мало,

кто знал о нас, о наших таковых

последних обстоятельствах. Марина?

Звонила пару раз – я не ответил,

она – тебе. Как догадалась, а?

А говорили – очень неумна.

      25

Тут поумнеешь, если все твои

разваливаются, любые планы,

распалась связь времен, и даже хуже:

все мертвые, которых убивала,

все – вот они; осталось преступленье,

вина и кара – отняты плоды;

все каторжные, смертные труды –

ничто и втуне. Вот сиди считай,

какая вероятность у событий

грядущих. Мертвецов жди бодрой прыти:

становятся небывшими дела…

Но их оценки в смысле зла?

Добра?

      26

А ну как есть какие-то у ней

 

улики, доказательства? Конечно,

как обвинить меня в убийстве той,

кто – вот она, жива, шустрит по кухне,

гремит посудой, подгорает пища,

хлобыщет дверцами,

то соль, то перец ищет?

Как обвинить ее? Отраву сыплет –

готовит борщ – кипит густая жижа;

попробует и сплюнет – я глотаю

и за добавкой миску подвигаю.

      27

А все ж таки скандал нам не с руки:

извилисты, темны, глупы, опасны

пути у правосудия людского,

российского.

На меньших основаньях приговоры

бывали смертные – в такую злую пору

особенно: страна сошла с ума,

и все ей скорбный дом, все ей тюрьма,

и мертвецы, взошедшие на землю,

не внове ей – сама она такая,

шалящая по свету мертвечиха,

стоглазое, привязчивое лихо.

      28

Марина…

А ведь ей хуже, чем нам… Мы с тобою

что видели – не поняли, но все же

запомнили, и чудо было нам

дано спокойно, явно, протяженно,

с своей какой-то логикой. Не так,

чтоб можно было за кунштюк принять

дарованную двум нам благодать.

      29

Она ж жила спокойно и ничем

не заслужила эдакую встряску.

Меня любила? Это да, любила,

но той любви для чуда не хватило.

И надо ж так попасться ей в чужие

дурные обстоятельства – тут кто

умом не тронется, не усомнится…

Не станет ошибаться, торопиться.

Наделает дел, привлечет внимание!

Предупредить, унять ее заранее.

      30

Как нож по сердцу, скрежет по стеклу

такие встречи – в старую вползть кожу

змее, преображеньем обновленной,

играющей под солнцем золотистым

узором переливчатым – свет в цвет

свободно переходит, протекает;

змея ползет – к вершинам доползает,

которые достичь никой полет

дрожащим теплокровным не дает.

      31

Узнать мне от нее, какие были

подробности, диагнозы; еще,

пожалуй, место (где-нибудь скромнее,

чем Пашино Ваганьково), а лучше –

цилиндр блестящий: он – сосуд скудельный

и емкость праха, подержу в руках…

И ничего… И где хоть малый страх…

      32

Я ждал – перезвонит, я сам звонил –

не отвечает. День, другой, неделя.

Я к ней домой пошел, я в дверь ломился –

никто не открывал; тогда проверил

почтовый ящик – там рекламы всякой

набито под завязку, щели нет,

как будто годы, месяцы никто

не отворял заржавевшую дверцу.

Отжал, открыл, бумаги перебрал –

но что это? Конверт и адрес мой,

написанный Марининой рукой.

      33

И как искать, куда податься мне?

Муж? Был когда-то муж… Мне как-то Паша

рассказывал. Муж был, куда-то делся,

сбежал ли, умер – я не помню точно,

пятнадцать лет не меньше, как они

не знались, не встречались… Что там дальше?

У ней был сын. Где он? Те двести тысяч

ему предназначались – взятка, да;

или без денег – ей никто не дал –

он Родине тот год, что задолжал,

отслуживает нынче?.. Как зовут

его, не помню. Поиск – лишний труд.

      34

Мариночка? Ее уже давно

не видела. Зимою, в феврале,

спешила на работу, повстречала,

она тогда в больницу собиралась,

кульки я помню, банки, запах хлорки,

бахилы, вид весь выжатый, усталый.

А после? Нет, не помню, не встречала.

А вы ей кто? Такой мужчина видный,

зашли б чайку попить. Я передам,

конечно.

      35

Запечатанный конверт

мне руку жег, я торопился выйти

на белый свет – прочесть и перечесть:

какая может быть в бумаге весть,

когда писалась; как назад вернулась

мне, выбывшему к черту адресату;

прижизненную ли увижу дату?

      36

Или она нарочно никуда

конверт не отправляла, он лежал

всегда и ждал меня. Предугадала,

что я не слишком стану торопиться,

но непременно заявлюсь свои

вопросы задавать, не стану я

и слишком церемониться, стесняться –

что мне чужая почта! Я всегда

до собственности ближнего был слаб,

щеколда никакая не спасла б.

37. Марина

Здравствуй, Илюша! Пишу как в загробную область молчанья –

стол начинает вертеться, и мне неудобно, и мысли

путаны. Только что толку столы вертеть, духов тревожить –

тут ты.

Не испугалась, тебя как живого увидела: с нею

медленно шел по бульвару Покровскому, вы обходили

лужи, чему-то смеялись. О, как мне хотелось окликнуть,

к вам подойти, прикоснуться,

хоть бы к пальто твоему! Нет, не ужас, но чистую радость

я испытала, поверила сразу, какие сомненья

могут быть?

В любящем сердце мудрость благая сокрыта.

38. Марина

Знать не хочу, как у вас получилось, и я бы отравы

мутной ее опилась всласть, я б ухнулась об пол затылком,

чтобы с размаху и наверняка, я любым видом смерти

брезговать бы не решилась ввиду такой щедрой награды.

Душу за это отдать – так не жалко, берите нагую…

Ну почему эта тварь, а не я с тобой рядом, любимый?

Слишком живучая я: после стольких горь, бед, а скриплю вот.

39. Марина

Мне б написать, что когда ты прочтешь эти строки, то в мире

больше не будет меня, потому и так искренне, просто

я открываюсь, – но шутки со смертью отшучены, сам ты, мой милый,

лучший шутник над ней, бледной. Жива я, уехала в Тулу:

там и работа мне есть, и где жить, никого не встречая.

Тула – запомни; захочешь увидеть – я там. Как же стыдно

мне до сих пор на тебя возбуждаться, надеяться: может, приедешь…

40. Марина

Все вы считали меня недалекой. Как будто вы сами другие!

Но вы действительно лучшей породы, бог постарался

с вами.

Я на тебя да на Пашу смотрела всегда с вожделеньем

духа, я бегала вам за вином, табаком, я, притихше,

с боку стола примостившись, слушала вас, понимала

только, что есть в нашей жизни возможности, цели превыше

тусклого существованья, и то, что я как-то причастна

вашим делам, разговорам такого калибра, фасона,

что это лестно мне, младшей сестре, неказистой простушке.

41. Марина

Кто, б..дь, такая она, чем умнее, что ль, видом пригожей?..

Мы ведь с ней чем-то похожи, да? Малость похожи, ты видел

две с одного образца лживых копии – что же в оценках

так расходился: там подлинность видел, а тут эпигонство,

жалкое дело?

42. Марина

Обе мы с ней вас любили обоих, и чья погреховней страсть будет:

той, кто меняла любовников будто перчатки, как платья;

той, кто в подбрюшную область сознанья себе допустила

мысли о брате? О, ты не смущайся, тем только святее

чувства к тебе были, чище – растратила черную похоть,

чтоб с чистым сердцем к тебе…

43. Марина

Помню я ночь новогоднюю, как напились, подливала

я вам обоим, сама оставалась трезва, напряженна, глазаста,

все подмечала приметы, когда кровь мужская, дурная

ринется к сердцу и ниже. Обширное я застелила

ложе любви. Как молилась я, чтобы поутру, с похмелья

вы бы не вспомнили ночь – и услышали боги молитвы.

44. Марина

Как она смела крутить вами, спорить, обоим подстилка?..

Как над святынями, сука, моими глумилась, смеялась?

Вы ж оба вместе, унизясь, поддакивали, пресмыкались,

в низких страстях успевали – а мне было больно и стыдно:

я уж под сердцем носила плод нашей тройственной страсти.

О, не деля, не пытаясь выяснить, с кем из вас, милых,

крови слила, мать честная, я в образ единый…

45. Марина

Я приготовила «вальтер», взяла запасную обойму:

мало ли, сколько в ней жизни, витальности, сколько металла

дело потребует.

Метафизических свойств бунт. Не мать – самка, кто защищает

ложе свое; но продуманно, холодно честь мирозданья

от черной порчи спасает та, жизнь чья немногого стоит.

Я на алтарь, как ни выспренне это звучит, направлялась.

Струсила я. И исчезла она. Упустила тогда ее вживе.

46. Марина

Если б тогда мне успеть и убить, срок отсидеть и вернуться –

вы бы простили меня, оценили возможности страсти,

вы б полюбили меня, претерпевшую столькие муки.

Я б уравнялась в правах с вами… Что от рожденья

было дано вам обоим, я б кровью, душою купила.

      47

Зачем бы ей писать с такою злостью,

когда мне одному предназначалось

послание? Нет, знала, что тебе

я покажу, что буду наблюдать

обиду или ярость, равнодушье

притворное. Но ты расхохоталась.

Ты в смехе милой, искренней казалась.

48. Марина

Я как узнала, что Ира вернулась,

так будто сок белены по моим взбежал жилам до сердца.

Паша об ней рассказал, новый плен свой расхваливал, все он

думал похвастаться перед тобой – я уже понимала

жертву вторую ее, не могла допустить… Паша… Что он…

Жизнь свою сам погубил – только месяцы и оставались

в зыбком запойном бреду ему мучиться, что отняла я?

Снова я к ней побоялась идти…

      49

Она легка –

конструкция над бездной, мир непрочный

сулящая.

Читаю, лью бальзамом

на страхи, подозрения свои,

дурные мысли о тебе, родная.

50. Марина

Думала я, что ее арестуют – не сразу, так после

нотариальной конторы, а этот в зеленом костюме

правда любовник ее; все я точно продумала, только

сонная совесть твоя отказалась поверить; писала

я анонимки в полицию – без толку: дело закрыто.

Нужно кому правосудие – можно и сделать, за деньги;

я для того и просила тогда, понимала, как будет.

51. Марина

Дальше терпеть невозможно мне было. Минуту,

в доме твоем когда были, то мне показалось… Ты помнишь…

Близость предстала темна, тороплива, блажь к сердцу прильнула…

Только не ври – я в таком не могла ошибиться, любимый.

И я решилась пойти к вам – открыто и честно, с порога,

ей предъявить; от бессилия это: надежда плохая

на пониманье твое – ну хоть как покуражусь, потешусь.

52. Марина

Вот мы схватились на кухне, я чувствовала ее шею,

нежную кожу в руках своих, но ускользнула, размкнула

пальцы…

Ты встрял, ее оттолкнул…

      53

Болят глаза читать. Я опускаю

ее листки. Ночник я выключаю.

      54

****************************

****************************

****************************

****************************

****************************

      55

Какая нынче ранняя весна

нас балует, какие виды неба:

летучего – в бегущих облаках,

текучего – в дождях животворящих,

прозрачного – в нежарких, ярких, первых

лучах благого солнца! Мы, вернувшись

сюда, так расстарались, умудрились,

в спешащем, пылком свете растворились –

или всегда так было?

Слишком дружная

весна хлопочет зеленью окружною.

      56

Прогулок много по Москве весенней,

маршруты выбираем произвольно,

туда-сюда мотает нас, влюбленных, –

что ль, молодость вернулась, легкий дух,

легчайший, и коснулась наших двух

тел, сил прибавивших? Сметаем километры

пути, часы в дороге без устатку –

жизнь к нам щедра во всем своем остатке.

      57

Никто не ищет нас, но лучше все же

Рейтинг@Mail.ru