Ладья света

Дмитрий Емец
Ладья света

Глава 5
Флейта и спата

Дайте человеку необходимое – и он захочет удобств. Обеспечьте его удобствами – он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью – он начнет вздыхать по изысканному. Позвольте ему получать изысканное – и он возжаждет безумств. Одарите его всем, что он пожелает, – он будет жаловаться, что его обманули и что он получил совсем не то, что хотел.

Э. Хемингуэй

Путь к метро Мефодий привычно прокладывал от турника к турнику. Ему было известно, что в первый раз подтянуться он сможет на лазилке детского городка за общежитием. Второй подход сделает метров через триста на ржавой П-образной вешалке для белья. Дальше сразу два турника-близнеца установлены по обе стороны бульвара. И, наконец, в заключительный раз он подтянется на круглой железной трубе, которая соединяет два торговых павиольна у метро. Правда, там вечно курят продавцы, и надо еще угадать, чтобы никого не было рядом.

Пока Буслаев раз за разом взлетал к перекладине, выжимая из железа душу, Дафна терпеливо стояла рядом и пыталась отвлечь Депресняка от голубей:

– Ну птички и птички! Ты что, самоутверждаешься? Вон лучше смотри, какая собачка идет! Ой, она полицейская!.. Так что ты там говорил про птичек?

Видя, что Депресняк разрывается на части между голубями и полицейской собакой, Дафна торопливо упрятала кота в рюкзак и затянула шнурок. Рядом кто-то кротко вздохнул, наблюдая за ней. Даф повернулась и увидела огромного парня, ожидавшего, пока Мефодий освободит турник. Дафна улыбнулась ему, и ее улыбка сработала как открывашка. Душа парня распахнулась.

– Сейчас я вешу сто четыре. Но это я жирка поднабрал. А вообще-то я хочу весить сто одиннадцать! – сказал он густым басом.

– А что будет, когда ты будешь весить сто одиннадцать? – спросила Дафна.

– Сгоню до ста восьми!

Дафна внимательно посмотрела на него:

– М-м-м…

– Что такое? – подозрительно спросил парень.

– Ничего. Восхищаюсь. Приятно, когда у мужчины есть далеко идущие планы! – сказала Даф и прикусила язычок, опасаясь, что у нее потемнеют перья.

К счастью, парень иронии не понял. Мефодий спрыгнул с турника, и великан, заняв его место, принялся делать выходы силой. Рисуясь перед Дафной, он так пыхтел, что турник гнулся, а полицейская овчарка остановилась и посмотрела на парня, как волк смотрит на медведя.

– На Мошкина похож! – шепнула Дафна.

– Неа… Мошкин сделал бы выход силой вчетверо больше… А потом сказал бы: «Но это же мне просто повезло, да? Вы же не подумали, что я что-то умею?» – передразнил Меф.

А потом они просто шли по городу, и Мефодий, верный своей привычке, дарил Дафне все подряд. Дома, троллейбусы, улицы и парки. Дафна прекрасно знала, как это пресекать.

– Купи мне торт за тысячу. Вон в той кондитерской, – сказала она.

– Э-э, нет! – сказал Меф, порывшись в карманах. – Лучше я подарю тебе московское метро!

На подарок Дафна охотно согласилась, и они спустились в метро, где, не зная, кому тут все принадлежит, их очень толкали, а сидящего в рюкзаке Депрясняка шарахнуло зеркалом поезда, когда Буслаев показывал Дафне, почему опасно стоять близко от края платформы.

– Потому что котов бьет зеркалом и они потом царапают хозяевам спину, так? – спросила Дафна.

– Ну вот теперь ты знаешь! – подтвердил Мефодий.

Потом они гуляли по городу. Буслаев на правах хозяина показывал Дафне Москву, она же притворялась бедной блондинкой из Эдема и мило хлопала глазами.

– Здесь у нас Красная площадь! Немного дальше – Желтая площадь, Синяя площадь, Зеленая площадь, Рыжая… – тараторил Меф.

– Везет вам, москалям! – охала Даф. – А Полосатой площади нет?

– Есть. Но ее недавно перекрасили, чтобы полосок видно не было! А вон там, кстати, Большая Дмитровка! Не забыла еще? – Мефодий махнул рукой в гущу домов. – Зайдем к Пуфсу на чай?

От предложения Дафна отказалась:

– Ни за какие пельмени! Пуфс так обрадуется, что забудет к стрихнину добавить чай! Так и придется ложкой есть, чтобы не обижать хозяина.

Мефодий засмеялся, но внезапно запнулся и побледнел. Дафна увидела, что он смотрит наискось, мимо пестрого кафе, украшенного искусственными цветами.

– Чего ты?

– Ничего. Я вдруг подумал: какой адрес в Москве мой? И сразу увидел это… – палец Мефа указал на новую жестяную табличку с показывающей куда-то стрелкой.

– «Последний переулок». Хм… Придумают же! Обнадеживающее такое название, жизнеутверждающее! – бодро сказала Дафна, но и у нее как-то нехорошо похолодело сердце.

На дороге взвизгнули тормоза. «Мазда» ударила резко сбросивший скорость «Опель», водители выскочили, но не ругались, а стояли как суслики, вытянув руки вдоль тела. Подвернувшийся тут же гаишник нервно прижимал к груди рацию, правой рукой пугливо царапая кобуру. Через дорогу, не обращая внимания на машины, спешил Зигя. Он был до пояса голый, в красных шортах, в панамке и в руках держал маленькую красную лошадку. Через грудь у Зиги пробегала строчка заросших шрамов. Подбежав к Мефодию, Зигя схватил его за руку и куда-то поволок.

– Куда? Что ты делаешь? – крикнул Мефодий.

– Папоцка! Цто-то слуцилось с мамоцкой! Она лезыт и не дысыт!

Зигя, до крайности напуганный, бежал прямиком на каменную стену с вывеской «Последний переулок». Не выпуская руки Мефодия, двумя-тремя ударами, точно она была картонная, великан проломил стену и скрылся внутри. Несмотря на неудобное положение, Буслаев успел телепортироваться прежде, чем на него обрушились кирпичи. Боявшаяся отстать Дафна ухитрилась телепортироваться даже чуть раньше.

Из прыжка они вышли благополучно и в одно время. Под ногами лежал сбившийся коврик. «Сыночек» ладонью толкнул поцарапанную дверь. Перешагивая порог, Мефодий ощутил ощупывающее прикосновение темной магии. Прижавшаяся к нему Дафна незаметно сгребла в ладонь бронзовые крылья и приготовилась к путешествию по бесконечной квартире, расширенной пятым измерением.

Они двигались по длинной анфиладе абсолютно темных комнат. Зигя взволнованно бежал впереди, распахивая двери. Изредка от возбуждения он начинал дергать дверь не в ту сторону, нервничал и сносил ее ударом кулака. В углах что-то плотоядно дышало. Сырой ветерок тянул из трещин. Мефодий налетел коленом на каменный склеп и, охнув, пробурчал нечто неодобрительное. Рядом росли кактусы. Потревоженные, они открывали глаза и смотрели на Мефа. Потом один кактус таинственно улыбнулся треугольными зубами.

– Простите! Я, кажется, чем-то надышался, – извинился Мефодий.

– Не стоит извинений. Аналогичная история, – вежливо отозвался кактус.

Впереди забрезжил свет. Мефодий и Дафна оказались в узкой комнате с единственным окном, выходящим на глухую стену. В комнате стоял тяжелый запах несвежего мяса. У стены с уставшим от жизни видом сидела громадная облезлая птица и клевала коровью ногу с содранной кожей. Рядом на корточках устроился Шилов. С его колен петлями свисал гибкий меч. На облезлую птицу он смотрел без дежурной нежности, но с полным внутренним пониманием. Мефодий ощутил, что Шилов и птица глубинно одинаковые. Это проявлялось уже в самой позе тартарианца, ссутуленного и покачивающегося на носках.

– «Черный гриф. Питается падалью домашних и диких животных», – сказала Дафна, удерживая локтем рюкзак с рвущимся в бой котом.

Меф вспомнил болтающее радио в кафе.

– А, тот самый! Из зоопарка…. м-м… Позаимствовал? – поинтересовался он, с учетом вспыльчивости Шилова выбирая сглаженные формулировки.

Виктор посмотрел на Мефодия, точно взвешивая, достоин ли тот ответа.

– Свободный выбор! Ночью я выпустил из павильона всех хищных птиц. И только он один полетел за мной. Остальные предпочли неволю, – сказал он, неохотно разомкнув губы.

– Где Прасковья? – спросила Дафна.

Шилов дернул головой, и Мефодий увидел Прасковью. Несостоявшаяся повелительница мрака лежала за узким диваном, с которого скатилась, и была холоднее льда. Лишь виски пылали так, что их едва можно было коснуться. Зигя стоял рядом на коленях, трясся и, сливая слова, повторял:

– Мамоцкамамоцка… Папоцкамамоцка!

– Успокойся, Никита! Да перестань ты! – раздраженно крикнул Шилов.

Зигя продолжал твердить одно и то же. Сейчас он больше доверял Мефу. Все же тот был «папоцка», а Шилов просто «Витя», хотя и дружбан по песочнице и вообще свой парень.

Дафна тронула руку Прасковьи. Рука была как деревянная. Спиной Прасковья не касалась пола, опираясь о него только пятками и затылком.

– Давно это с ней?

– Много пять минут, – сказал Зигя.

С определением времени у сыночка Мефа был всегдашний напряг. Он знал только «много пять минут», «вчела» и «длугая следа». «Вчела» нередко могло означать и «завтра». Самым же отдаленным и в веках растворенным понятием была «длугая следа». Например, если, строго глядя в глаза, спросить у Зиги, когда вымерли динозавры, он сначала смутился бы, не исключая, что сам стал тому причиной, а потом, переводя стрелки, ответил бы «длугая следа».

Вспомнив, чему ее учили в Эдеме, Дафна вгляделась в Прасковью истинным зрением. И почудилось ей: она видит вспаханное, готовое к посеву поле, скрытое в непроглядном мраке. То там, то здесь на поле зажигается рыжий огонек жизни, вокруг которого сразу начинает зеленеть и пробиваться трава, но тотчас к огоньку устремляются черные собаки и забрасывают его землей. Где-то же в центре поля, под почвой, лежит нечто напоминающее сгнившую тряпку. Изредка тряпка слабо шевелится, и по земле проходит рябь.

– Подселенец! Ну конечно! – пробормотала Дафна.

Шилов тревожно повернул к ней лицо. Он сталкивался с этими жуткими, лишенными разума существами, которые питаются гноем человеческой души, которую, кстати, сами же и заставляют гнить. И чем больше душа, тем сильнее измывается над ней подселенец. Так вот почему Лигул не опасался, что наследница мрака соскочит с крючка!

 

– Ты сможешь его выгнать? – спросил Меф.

– Нет!!! – ответила Даф очень поспешно.

– Почему «нет»?

– Ну я боюсь! Я, конечно, могу заставить его вылезти, это не особо сложно, но что будет потом… – она замолчала.

Мефодий достал спату. Клинок был тусклым, но по его центру уже пробегала золотистая жилка. Спата чувствовала близость врага.

– И что потом? – спросил Меф.

– Подселенца надо убить сразу, в первые секунды. Если не справишься – он вберет силу твоего оружия. И тогда его вообще не победишь.

– А куда его надо поражать? В голову? В сердце? – спросил Меф.

– У него нет ни сердца, ни головы. И размера тоже нет. Иногда он как платок, а может растянуться на весь город. Если целая толпа идет рвать кого-то в клочья – значит, ее пожрал один подселенец.

– Это да. Они вечно валяются на дне расщелин Нижнего Тартара и мечтают кого-нибудь захватить. Хоть мертвяка, хоть кого. Только они обязательно заползут в него все вместе и разорвут его на куски. А потом друг друга будут рвать… Тупые совсем, не умеют делиться, – подал голос Шилов.

Словно ощутив, что речь идет о нем, грязное полотенце в груди у Прасковьи шевельнулось, заставив тело мучительно выгнуться. Казалось, еще немного – и шейные позвонки не выдержат.

– Похоже, он ее скоро того… – сказал Шилов. – Когда они совсем выгибаются, то лопаются – и во все стороны ошметки.

– Ты что, ничего не собираешься делать? – спросил Меф.

– Собираюсь. Пойти в другую комнату, чтобы не обрызгало.

Шилов лениво встал, но все же не вышел, а остановился в дверях.

– Ты же хотел идти? – напомнил Буслаев.

– Успею еще!

– Папоцка! Витя! Мамоцке больно! Она плацет! – взвыл вдруг Зигя.

Дафна увидела, как по запрокинутому лицу Прасковьи из уголка глаза бежит слеза. Коснувшись раскаленного виска, капля зашипела и испарилась.

Размытая жалость Дафны собралась воедино и, утратив всякую сентиментальность, сузилась до конкретного поступка. Сердито оттолкнув кота, который упорно рвался показывать грифу, что большой еще не значит крутой, она достала флейту.

– Ты готов? – спросила она Мефа, поправляя мундштук.

– К чему?

– Ко всему! – И, сдвинув брови, Дафна выдохнула маголодию.

Бурлящие светом звуки впились в подселенца. Грязное полотенце зашевелилось и, дрожа, как медуза, выползло у Прасковьи из груди. Двигался подселенец неуклюже. Мефодий, занесший для удара пылающую спату, испытал к нему презрение за эту медлительность. Сияние клинка померкло, и подселенец, вместо того чтобы рассыпаться в пыль от удара спаты, обмотался вокруг нее. Меф лихорадочно попытался стряхнуть его, но не тут-то было. Грязное полотенце плотно обкрутило спату и, вспыхивая, жадно поглощало все ее полыхания.

Буслаев размахивал спатой, сокрушая мебель, но совершенно не вредя при этом подселенцу. Он лишь мешал Дафне, которая, чтобы не повредить ему, не могла выдохнуть маголодию. Спата становилась все тусклее, а полотенце, напротив, наливалось силой.

– Я же говорила! Сразу надо было! Он ее выпивает! – крикнула Дафна.

Идя на риск, Мефодий попытался сорвать подселенца голой рукой, но его скрутило такой безысходной тупой болью, что, выронив спату, он сел на пол и зарыдал. Ему было так скверно, что он покончил бы с собой, если бы вспомнил, как это делается. Но он даже этого не мог вспомнить. Душу его наполняли тьма и уныние, которые хотелось разогнать чем угодно, любой бредовой выходкой. Он теперь не просто понял Прасковью – он и сам в эти минуты точно стал Прасковьей.

Шилов по-прежнему никуда не уходил, а, стоя в дверях комнаты, точно бич, покачивал в руке гибкий меч.

Воспользовшись тем, что Мефодий уронил спату, Дафна атаковала штопорной маголодией. Полотенце зашипело, точно мокрая тряпка, в которую ткнули раскаленной головней. В дряблом боку подселенца образовалась обугленная дыра. Грязное полотенце перестало вздрагивать и обмякло.

– Мальчику неприятно. Он ищет выход! – прокомментировал Шилов.

Длинный мостик слизи, всплеснув, перебросился через обугленную дыру, которая начала быстро затягиваться.

– …и он его нашел! – закончил тартарианец.

Понимая, что момент упущен и каждая следующая маголодия только сделает подселенца сильнее, Дафна опустила флейту. Она ощущала свое полное бессилие. У ее ног, вытирая слезы Депресняком, рыдал Мефодий. Чем больше он их вытирал, тем сильнее рыдал. И чем сильнее рыдал, тем яростнее приходилось вытирать. Буслаев настолько уже ничего не соображал, что, когда кот вырвался, на четвереньках попытался подползти к подселенцу, чтобы ради разнообразия вытереть лицо полотенчиком. Депресняк шел рядом, терся об него и мурлыкал.

– Студенту больше не наливать. Сейчас подселенец его дожрет! – сказал Шилов.

Зигя бросился к нему и схватил за плечи. Все слова у него потерялись. Осталось лишь беспокойство:

– Витя! Папоцка! Папоцка! Витя!

Виктор, морщась, выскользнул у него из рук. Только Шилов умел так выскальзывать. Когда было нужно, он становился гибче веревки. Казалось, у него вовсе нет костей.

– То тебе «папоцка», то «мамоцка»… Ты уж как-нибудь определись, кто где! Ладно, Никита, отойди! – проворчал он.

Кнутовидный меч Шилова захлестнул лежащую спату, выдернув ее из-под носа у Мефодия и подбросив в воздух. Спата еще падала, когда новый горизонтальный удар скользнул вдоль ее клинка. Теперь весь подселенец был разрублен, и только маленький кусочек в центре еще соединял его воедино. Последним ударом Шилов довершил начатое.

Разрубленное на четыре части полотенце повело себя странно. Фрагменты его, сползшиеся вместе словно для того, чтобы срастись, набросились друг на друга и стали пожирать. Потом что-то ярко вспыхнуло, и Мефодия, до сих пор стоявшего на четвереньках, отбросило на метр. Опустошенная спата, как губка, поглотила всю высвободившуюся энергию. Сознания Буслаев не потерял. Он лежал и вяло смотрел, как по его груди, подбородку и шее, ржаво мурлыкая, топчется Депресняк.

– У-у, вампирюка! Брысь! – Дафна взяла кота за основание крыльев и забросила в рюкзак. На Шилова она смотрела с изумлением: он с легкостью довершил то, с чем не справились спата и флейта.

– Как тебе удалось? – спросила она.

– Да никак, – неохотно отозвался тот, волнообразным движением сматывая свой меч.

– А кто же убил подселенца?

– Да никто. Он сам себя убил.

– Сам?

– Слушать надо лучше. Я же говорил про дно расщелин Тартара? И что они ненавидят друг друга? Разрезанный подселенец превращается в нескольких отдельных. Все, что от меня требовалось, – рассечь его на более-менее равные части. Если бы они были неравные, сильная часть быстро пожрала бы слабую и подселенец опять воссоединился бы. А так – четыре равные части, и – пфф!

Прасковья шевельнулась и села на полу, пусто глядя перед собой. Мефодий, тоже успевший привстать, навалился на нее спиной. Так они и сидели, прижавшись друг к другу лопатками, но даже не понимали этого. Шилов наклонился, подставил черному грифу запястье и, с усилием оторвав его от пола, унес кормить падалью. За ним, громко топая, тащился малютка Зигя.

Глава 6
Милый герой с жуткой тенью

Кто переносит печальное, тот сподобится и радостного, и кто претерпевает неприятное, тот не лишен будет части и в приятном.

Преподобный Нил Синайский

Улита проснулась от собственного крика. Она была мокрой от пота, сердце колотилось. Улита схватилась рукой за лицо и поняла, что рука цела. Ощупала волосы, нос, губы. Села на кровати и включила свет. Рука дважды срывалась с выключателя: Улиту трясло. Рядом в пластиковом кювезе спокойно посапывал ее малыш. Все же Улита наклонилась и, почти касаясь ребенка лицом, долго слушала его дыхание. На ножке у малыша был синий роддомовский браслет со сведениями о росте, весе, дате рождения и имени матери. Улита смотрела на браслет и понимала, что буквы не складываются в слова. Потом сгребла со столика бутылку с теплой минералкой и стала жадно пить. Оставшуюся воду она вылила себе на голову. В палату – а это был маленький бокс на двоих, на мать и ребенка – заглянула остроносенькая медсестра. Вид мокрой Улиты с бутылкой в руках ее напугал:

– Мамочка, у вас все в порядке?

– Это у вас не все в порядке! – хмуро отозвалась Улита, и у медсестры на посту вдруг зазвонил телефон. Медсестра кинулась к нему, сорвала трубку и долго пугливо повторяла «алло!». Трубка молчала, но при этом была полна жизни. В ней ухали совы, скрипели зубами скелеты и где-то очень далеко хрипло хохотал лесник, которого насмерть защекотывали русалки.

Улита вытащила малыша и, прижав его к груди, стала раскачиваться вместе с ним.

– Ты здесь, Люля! Ты со мной! – повторяла она.

Улита называла его «Люля», хотя полное имя мальчика было Люминисценций. Имя придумал Эссиорх и даже выправил на него особый свиток, который можно было прочитать, только посмотрев на его отражение в проточной воде.

– Люминисценций Эссиорхович! Блеск! Сам придумал или кто помогал? – брякнула Улита, огорчив этим счастливого папу.

Хлипкая кровать скрипела и стонала. В окно роддома круглыми фонарями глядела ночь. В сознании бывшей секретарши мрака еще клубились обрывки страшного сна. Младенец от тряски проснулся и недовольно запищал.

– Люля! Ты мужчина! Будешь голосить – отберу меч! – пригрозила Улита.

Про меч она не шутила. Едва их перевели в палату, Улита затолкала на дно контейнера гладиус, который ей приходилось прятать от врачей. Младенец пока сражался мало, но уже дважды заложил маму, ручкой стаскивая с меча пеленку во время медицинских обходов. Один молодой доктор вздумал вступиться за Улиту:

– Успокойтесь, коллеги! Ну меч и меч! Сувенир!

– Конечно, сувенир! В Древнем Риме настоящих не держали! Еще порежется какой-нибудь гладиатор, а римлянам отвечать! – сразу согласилась Улита.

Люля продолжал пищать. Звуки он издавал под стать своему имени: «Ля-ля-ля!»

– Тихо, Люля! Команды на панику не было! – Успокаивая ребенка, Улита поднесла его к груди.

В дверь опять заглянула востроносенькая медсестра:

– Мамочка, хватит его кормить! Он у вас и так толстый!

– Вас к телефону! – терпеливо сказала Улита, и медсестра, вздрогнув, оглянулась на свой оставленный стол, над которым висел плакат:

«ХОТЬ КРИЧИТЕ НА ДЕТЕЙ, ХОТЬ БЕЙТЕ —

ВСЕ РАВНО ОНИ БУДУТ ТАКИМИ ЖЕ, КАК ВЫ.

ПОЭТОМУ МЕНЯЙТЕСЬ САМИ!»

Больше Улиту не тревожили. Ребенок успокоился и уснул. Улита вернула его в кроватку. Ей было страшно, несмотря на то что про сны она знала все. Сны разносят суккубы. В теплое время года срок годности сна – шесть-девять часов, зимой – чуть дольше. Если не успеешь разнести сны за ночь, утром их сдают по описи в резиденцию Пуфса, где их хранят в особом холодильнике. Суккубы, разумеется, опасаются сознаться, что у них остались сны. Это как минимум означает, что ночью они отлынивали от работы. По этой причине суккубы предпочитают засунуть неизрасходованные сны куда-нибудь под мост или в подвал, рядом с которым потом так пахнет, словно в нем кто-то умер.

Улите приснился человек без лица, который пришел с тряпкой и вытер ее ребенка, как мел с доски. Раз – и его не стало. Потом точно так же он вытер и саму Улиту. Сделано это было очень деловито, без гримас и угроз, которых Улита, привыкнув к браваде мрака, все равно не испугалась бы. Именно поэтому бывшая ведьма, проснувшись, проверяла, целы ли ее руки, лицо, волосы, а потом долго слушала дыхание ребенка.

– Я спокойна! Это все фокусы! Они мне ничего не сделают! – сказала себе Улита.

Она потянулась к выключателю, погасила свет, и сразу, точно этого мгновения давно дожидались, кто-то постучал в стекло. Улите было известно, что ее окно на четвертом этаже и никаких лестниц нет, но такие вещи ее давно не смущали. На всякий случай материализовав шпагу, она подошла к окну и распахнула его.

И тут же в комнату небрежно вшагнул юный страж мрака в двухцветном комбинезоне, похожем на наряд шута. Он был плечист и смугл, нос его отзывался чем-то львиным.

– Прошу прощения! Я не обознался, это роддом? О, какой милый малыш! Что может быть лучше детей, особенно если без хлеба?

Страж мрака шагнул было к кроватке, но тотчас шпага Улиты, прыгнув, как змея, уперлась ему в горло:

– Еще один шаг – и я тебя прикончу!

Это было даже не предупреждение. Бывшей ведьме хотелось, чтобы он сделал этот шажок. И гость его сделал. Только перед этим быстро коснулся шпаги пальцем:

– Запросто! Только возьми веник другой стороной. Этой можно только испачкать!

Улита, почти сделавшая выпад, убедилась, что в руках у нее не просто веник, а какой-то облезлый прадедушка всех нормальных веников. К ручке этого прадедушки скотчем была примотана бумажка: «Хозблок № 1. С этажа не выносить!»

 

Улита была в таком состоянии, что готова была колотить гостя даже и веником, но он проявил внезапную уступчивость. Примирительно улыбнувшись взбешенной ведьме, он обогнул кроватку вдоль стены и оказался у раковины, на кран которой Улита ночью вешала тряпку, чтобы ей не мешал звук капель.

Страж мрака убрал тряпку, открыл кран и напился.

– Какая прекрасная вода после Тартара! Ни урана, ни ртути. Ну хлор, ну немного свинца! – похвалил он, вытирая губы. – Кстати, меня зовут Джаф!

Тут Улита едва не прыгнула на него, пытаясь выцарапать глаза, потому что вспомнила имя стража, которое называл Гаулялий.

– Джа-а-а-аф!!! Так это тебе поручили выцыганить эйдос у моего ребенка?

Львиноносый вскочил, вспыхнув от негодования. Скулы его зарделись, кудри растрепались.

– Мне?! Эйдос?! Да как ты могла такое подумать?! Ну да, поручили!

Он признал это так просто и с таким резким переходом, что изумленная Улита застыла, как окаменевшая Горгона. Не дразня ее больше, Джаф показал пустые руки:

– Успокойся! Вот! У меня нет оружия!

– Я так и поняла, – пробормотала Улита.

Она вдруг почувствовала, что Джаф не один. В шкафу определенно кто-то прятался. Причем еще и возился, всеми силами стремясь обратить на себя внимание. Джаф тоже это услышал. Он рывком открыл дверцу, и из шкафа с милой улыбкой на лице вывалился Тухломон.

– Ах да! Мой новый паж! – вспомнил Джаф. – Таскается со мной, как за валькириями эти… как их… носильщики щитов! И, главное, непонятно – какая ему в этом выгода?

Тухломон укоризненно прижал ладони к груди и замотал головой, показывая, что не все в мире определяется выгодой. Бывают и чистые движения незапятнанной души.

– Пусть он уйдет! Или я от него пятна не оставлю! Он меня знает! – предупредила Улита.

– Испарись! – велел Джаф Тухломону.

Комиссионер развинченной походкой зашаркал в угол и сел там, сунув большой палец в рот.

– Подслушивает, – сказала Улита.

– Уши! – приказал Джаф.

Тухломон вытащил руку изо рта и указательными пальцами зажал уши. При этом пальцы его скрылись в голове так глубоко, что вполне могли соприкоснуться внутри.

– Он все равно подслушивает!

– Проверим!

Задрав колено, Джаф пошарил у себя в носке, извлек большое яблоко и нелепый пистолетик системы «Апаш» – гибрид стилета, револьвера и кастета. Откусив от яблока, Джаф аккуратно водрузил его Тухломону на голову, после чего отошел на шаг, прицелился и бабахнул из револьвера. Комиссионер не шелохнулся, хотя яблоко забрызгало ему всю голову.

– И правда не подслушивает! – сказал Джаф.

– Конечно, правда! Что я, вру, что ли? – кривляясь, подтвердил Тухломон.

– Прогони его! – потребовала Улита.

– Ты слышал, липкий? Желание дамы – закон! Иди посчитай листья! – негромко сказал Джаф.

Его голос прозвучал почти просительно, но Тухломон потому и жил так долго, что умел определять, когда можно дурачиться, а когда нет. Он пулей сорвался с места и, перекидывая костяшки на невесть откуда взявшихся счетах, прямо через стену выскочил вон. Слышно было, как внизу что-то шлепнулось и зашуршало по листьям. Улита подошла к окну. По больничному парку у старой котельной ходил сутулый человечек и щелкал счетами. Джаф стоял за спиной Улиты, касаясь подбородком ее плеча.

– Он назойливый, но забавный, – сказал он.

– Спасибо. Я имела счастье долго забавляться его обществом, – сухо ответила ведьма, не отказывая себе в удовольствии уколоть стража мрака неприятным для него словом.

Улите было не по себе. Мысли путались. В присутствии Джафа она ощущала себя жертвой. И еще хуже было оттого, что Джаф ей даже немного нравился. Весь мрак в душе Улиты тянулся к Джафу, свет же отстранял его.

Красивый до смазливости, ухоженный как суккуб, Джаф мало походил на тартарианца. У него не было ни бледной кожи, ни красных глаз, ни воспаленных век, ни рыжих опаленных ресниц – ничего, что выдавало бы знакомство с Нижним или Средним Тартаром. Еще больше настораживали Улиту его вкрадчивые движения. Молодой страж находился в удивительной дружбе со всеми предметами в палате. Даже валявшиеся на полу маникюрные ножницы его опускавшаяся ступня в последний момент обогнула, хотя – Улита готова была поклясться – он даже не взглянул вниз.

Проверяя его реакцию, Улита взглядом столкнула с подоконника чашку. Джаф, смотревший в другую сторону, мгновенно протянул руку и подхватил ее в подставленную ладонь. Потом опомнился, уронил чашку, и она разбилась.

– Это я уронила. Я такая неуклюжая! – сказала Улита.

– А я не поймал! – удрученно ответил Джаф, и оба опечалились, сближенные своей неловкостью.

– Теперь о деле! Ты знаешь, что Эссиорха отзывают? – внезапно спросил молодой страж.

– Что?! Он мне ничего не говорил! – задыхаясь, Улита сделала к нему шаг. Ей было еще не больно. Боль приходит потом.

– Ну конечно. Поставь себя на место бедняжки! Жена в роддоме, а он ей: «Извини, милая! Мне было хорошо с тобой, но я ухожу к свету. Мы становимся пошлыми обывателями, а мне этого никак нельзя. Еще немного – и я вынужден буду устроиться на работу, а ты за моей спиной будешь писать эсэмэски моему начальству, что я мало получаю».

– Ложь! – крикнула Улита так громко, что ребенок проснулся и запищал. – Я не буду писать никаких эсэмэсок!

– Конечно, нет. Ты превратишь начальство в сусликов. Но, увы, этому не бывать! Эссиорху уже нашли должность в Прозрачных Сферах. Перевешивать радуги, изливать дожди в пустынях. Интересные, творческие занятия! Никакого отдела продаж и «Сделайте, пожалуйста, три копии договора, где не будет вот этой намекающей запятой после фамилии директора!»

И Джаф так по-старушечьи поджал губки, что Улита обязательно улыбнулась бы, останься у нее хотя бы чайная ложка юмора. Но юмор почему-то такая факультативная вещь, что во все самые важные моменты жизни человеку совсем не смешно.

– Эссиорх никуда не уйдет! Он ослушается света!

Джаф картинно округлил глаза:

– «Ослушается света!» Вдумайся, что ты говоришь! Тогда получится, что он послушал… кого?

Улите было не до философии. Только что все шло так хорошо и надежно: ребенок, кроватка, уверенность, что завтра Эссиорх за ней приедет… и, уж конечно, не на мотоцикле! Разумеется, они возьмут такси, а очень скоро надо будет подумать и о собственной машине, потому что нельзя же возить коляску на двухколесном страшилище… Да что теперь об этом грезить? Все обрушилось. Улита ненавидела и свет, и Эссиорха, и свои испепеленные мечты. Ей хотелось умереть, но сначала как-нибудь сильно всем досадить! Например, собрать всех своих друзей в одном месте, а потом спрыгнуть на них откуда-нибудь с вертолета.

– Это потому, что я растолстела, – сказала она, всхлипывая.

Джаф склонил голову набок. Понимающий такой, умный – просто глаз бы ему на вилку намотать.

– Ну немного… Конечно, будь ты чуть постройнее… Но нет-нет! Его чувство, разумеется, выше всех измен! – сказал он – и этим перескоком от нападения к защите только усилил гнев Улиты против Эссиорха.

– Сволочь он! – Улита вытерла глаза детскими ползунками. – А ты все врешь!

– Я не призываю мне верить! – замотал головой Джаф. – Ни в коем случае! Я страж мрака! Обманывать – моя работа. Завтра ты сама все у него спросишь!

Молодой страж ловко опустился на прыгнувший к нему стульчик, и в руках у него возникли четыре карточные дамы. Пиковая тихо дремала, опустив голову на заглохшую бензопилу. Бубновая окунала перо в чернильницу, что-то выписывая из книг. Трефовая делала стойку на руках. Червонная смотрела на Джафа влюбленными глазами.

– Мои малышки! Каждая из них – живая человеческая душа, которую я когда-либо выиграл! Им у меня хорошо! Лучше, чем было бы в Тартаре! И им это, разумеется, известно! Видишь, каждая стоит на площадке?

– Нарисованной! – уточнила Улита, взглянув на карты и действительно увидев на них площадки, намеченные парой прямых линий.

– Ну да! Двухмерное пространство. Но упасть с него, разумеется, можно только в Тартар, и потому моим малышкам иногда бывает страшно. Им-то, в отличие от нас, видна еще и ТА СТОРОНА! Ну ты понимаешь какая! Но меня они все равно обожают! Даже если бы я стал их прогонять – не ушли бы! – добавил Джаф полушепотом, точно по секрету.

– Тогда отпусти их. Пусть останутся у тебя добровольно, – предложила Улита.

Бубновая дама с надеждой вскинула голову. Между ней и Улитой успел перекинуться мостик понимания и участия. Шаткий такой веревочный мостик.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru