bannerbannerbanner
Банкир

Дик Фрэнсис
Банкир

– Вы второй в очереди, Тим. У меня преимущественное право, так ведь, Джудит? Дорогая моя, рассчитывайте на последнюю каплю моей крови.

Она нежно погладила его руку и слегка просияла от глубокой истины, содержавшейся в наших праздных заверениях. Тут снова врезался голос Кальдера Джексона:

– Трава под названием «окопник» с поразительной быстротой излечивает ткани, хронические язвы затягивает в течение суток, а переломы с его помощью срастаются за половину обычного срока. Окопник – поистине волшебное растение.

Разговор сменил тему, и за столом заговорили про коня по имени Сэнд-Кастл: шесть недель назад он выиграл приз в 2000 гиней и теперь считался фаворитом на «Приз Эдуарда VII», скачки для трехлеток, главного события сегодняшнего дня.

Дисдэйл как раз видел в Ньюмаркете ту скачку «2000 гиней» и был радостно возбужден.

– Так и летит над землей, ног не видать! Положительно пожирает пространство, – говорил он во всеуслышание. – Высокий поджарый жеребец, полон огня.

– Однако дерби он проиграл, – рассудительно отозвался Генри.

– Ну да, – признал Дисдэйл. – Но вспомните, он пришел четвертым. Это ведь не полное бесчестье, не так ли?

– Как двухлетка, он был хорош, – кивнул Генри.

– Да просто великолепен! – пылко воскликнул Дисдэйл. – И только вспомните его родословную. От Кастла и Амперсэнд. Трудно подобрать лучшую пару.

Не всем были знакомы эти имена, однако все почтительно закивали.

– Он мой банкир, – сказал Дисдэйл, распростер руки и хохотнул. – О’кей, у нас тут полон дом банкиров. Но я нынче доверяю свои деньги Сэнд-Кастлу. Ставлю на него и удваиваю капитал на каждых скачках. Утраиваю. Умножаю. Верьте слову доброго дядюшки Дисдэйла. Сэнд-Кастл – самый надежный банкир в Аскоте! – Его голос положительно потрясал евангельской верой. – Он просто не может проиграть.

– Вам нельзя ставить, Тим, – сурово прошептала мне на ухо Лорна Шиптон.

– Я не моя мать, – кротко ответил я.

– Наследственность, – мрачно сказала Лорна. – А ваш отецпил.

Я подавил смешок и в отличном настроении принялся за свою землянику. Что бы я ни унаследовал от своих родителей, только не склонность к их дорогостоящим удовольствиям; скорее, твердое намерение никогда больше не допускать судебных исполнителей к нажитому имуществу. Эти флегматичные господа забрали даже лошадку-качалку, на которой шести лет от роду я в своих фантазиях выигрывал Национальный кубок. Мать со слезами хватала их за руки, объясняла, что это мои вещи, а не ее и господа должны их оставить, а господа, как глухие, направились к выходу, унося с собой все пожитки. Из-за собственных пропавших сокровищ мать тоже страдала, но здесь ее страдание и горе безнадежно смешивались с виной.

В двадцать четыре года я уже достаточно повзрослел, так что смог отделаться пожатием плеч от наших подлинных потерь и более или менее возместить их (кроме лошадки-качалки), но ярость того дня впечаталась в мою жизнь намертво. Я молчал, когда это происходило; я был бледен и нем от бешенства.

Лорна Шиптон ненадолго отвлеклась от меня и перенесла свое неодобрение на Генри. Она велела ему не брать к землянике ни сливок, ни сахара: ей не понравится, если он наберет вес, заработает сердечный приступ или покроется сыпью. Генри безропотно взглянул на запретные лакомства, к которым он и не собирался прикасаться. Боже сохрани меня, подумал я, от женитьбы на Лорне Шиптон.

Мирное времяпрепровождение за кофе, бренди и сигарами было нарушено. Народ ринулся к кассам, возлагая надежды на первый заезд, а я, игрок не настолько азартный, что бы там ни думала миссис Шиптон, неторопливо вышел на балкон и полюбовался «королевской» процессией: лоснящиеся лошади, открытые экипажи, золото, блеск, плюмажи колышутся, и точно волшебная сказка легкой рысью движется по зеленой дорожке.

– Ну разве не чудо? – раздался голос Джудит за моим плечом, и я взглянул на ее выразительное лицо и встретил прямой взгляд смеющихся глаз. Проклятье, подумал я, мне хотелось бы жить с женой Гордона.

– Гордон пошел делать ставки, – сказала она, – так что, наверное, у меня есть возможность… То, что случилось, его ужасно потрясло… знайте, мы в самом деле очень благодарны вам за все, что вы сделали в тот кошмарный день.

Я покачал головой:

– Я ничего не сделал, поверьте.

– Ну, это еще полдела! Вы ничего не сказали. В банке, я имею в виду. Генри говорит, что не просочилось ни шепота.

– Но… я же не мог…

– Многие люди могут, – вздохнула она. – Вы же знаете этого Алека!

Я невольно рассмеялся:

– Алек – человек незлой. Он бы не рассказал.

– Гордон говорит, что он молчалив, как рыночный зазывала.

– Не хотите ли спуститься и посмотреть лошадей? – спросил я.

– О да. Наверху чудесно, но слишком далеко от жизни.

Мы спустились к паддоку поглядеть в непосредственной близости на лошадей, которых прогуливали по кругу, и на жокеев, садящихся в седла в ожидании выезда на дорожку. От Джудит исходил чудный запах. «Остановись! – сказал я себе. – Остановись».

– Вон та лошадь, – показал я, – это про нее говорил Кальдер Джексон. Он ее вылечил. Кретонна. Жокей в ярко-розовом.

– Собираетесь на нее поставить? – спросила Джудит.

– Если хотите.

Желтые шелковые розы кивнули, и мы весело встали в очередь делать ставки. Вокруг нас двигались серые цилиндры, пузырились легкие платья, толпа Аскота бурлила, кипел и пенился праздник в сиянии солнца, фантастический обряд, вера в чудо, торжествующая над грубой реальностью. Вся жизнь моего отца была погоней за духом, который я улавливал на лицах здесь, в «королевском» Аскоте; заманить бы в ловушку счастье…

– О чем вы так торжественно думаете? – спросила Джудит.

– Поедатели лотоса безвредны. Пусть бы террористы ели лотосы.

– Как строгая диета, – сказала она, – они вызывают тошноту.

– В такой день можно влюбиться.

– Да, можно. – Она с преувеличенным вниманием разглядывала свою программку бегов. – Но нужно ли?

После паузы я сказал:

– Нет. Не думаю.

– Я тоже. – Она взглянула на меня серьезно, с пониманием и с затаенной улыбкой. – Я знаю вас шесть лет.

– Я не заслуживаю доверия, – сказал я.

Она рассмеялась, и минута прошла, но признание было совершенно ясно сделано и в известном смысле принято. Я остался рядом с ней, и между нами не возникло неловкости, скорее, возросла теплота. И во взаимном согласии мы решили остаться на первый заезд у паддока, а не карабкаться вверх по лестницам, чтобы, добравшись до ложи, обнаружить, что лошади пришли к финишу.

Проводив взглядом спины жокеев, легким галопом направивших своих лошадей к месту старта, я сказал, будто продолжая разговор:

– Кто такой Дисдэйл Смит?

– Ох… – Мой вопрос ее позабавил. – Он имеет какое-то отношение к автомобильной промышленности. Любит пустить пыль в глаза, вы сами видели, но не думаю, что дела его так хороши, как он прикидывается. Во всяком случае, Гордону он сказал, что подыскивает кого-нибудь, с кем можно разделить расходы на эту ложу, и спросил, не хочет ли Гордон снять сегодня половину. Он точно так же сдает половину и в другие дни. Не думаю, что он имеет право так делать, пожалуй, об этом лучше никому не говорить.

– Хорошо.

– Беттина – его третья жена, – продолжила Джудит. – Она манекенщица.

– Очень мила.

– И далеко не так глупа, как выглядит.

Я услышал сухость в ее голосе и сообразил, что мои слова прозвучали снисходительно.

– Понимаете, – великодушно сказала Джудит, – его вторая жена была прекраснейшим из земных созданий, но в ее голове две мысли одновременно не умещались. Даже Дисдэйла утомляла совершенная пустота в сияющих фиалковых глазах. Конечно, когда все мужчины при первой встрече бросаются ухаживать за вашей женой, это как-то льстит, только вот приходится спускаться с небес на землю, когда через пять минут те же мужчины констатируют ее полнейшую тупость и начинают жалеть вас.

– Могу представить. Что с ней случилось?

– Дисдэйл познакомил ее с парнем, который унаследовал миллионы, и коэффициент умственного развития у него был под стать ей. Последнее, что я слышала о них, – купаются в блаженстве.

Оттуда, где мы стояли, беговой круг было не разглядеть, и мы увидели лошадей, только когда они подходили к финишному столбу. Никоим образом я не рассчитывал на это, но когда оказалось, что на первой лошади сидит жокей в ярко-розовом, Джудит вцепилась в мою руку и затрясла ее.

– Это же Кретонна, правда? – Она послушала, как объявляют номер победителя. – Вы понимаете, Тим, что мы с вами выиграли кучу денег?

Она засмеялась от удовольствия, и лицо ее было освещено солнечным светом и нечаянной радостью.

– Молодчина Кальдер Джексон!

– А вы ему не верили, – сказала она. – Я видела по вашим лицам, по вашему, и Генри, и Гордона. У всех одна и та же манера вглядываться человеку в душу; и у вас тоже, хоть вы еще так молоды. Вы все так неправдоподобно вежливы, он мог и не понять, что за этим кроется.

Я усмехнулся:

– Звучит неприятно.

– Я замужем за Гордоном девять лет, – сказала она.

Тут вдруг опять наступило мгновение тишины, и мы посмотрели друг на друга, безмолвно спрашивая и безмолвно отвечая. Потом она легонько покачала головой; чуть погодя я кивнул в знак согласия и подумал, что с такой женщиной, открытой и умной, я мог бы прожить в согласии всю жизнь.

– Заберем наш выигрыш сейчас или попозже? – спросила она.

– Сейчас, если немного подождем.

Мы подождали вместе, пока все жокеи не взвесились, пока не дали разрешение выплачивать выигрыш, и ожидание не казалось нам тягостным. Мы болтали о пустяках, и время пролетело мгновенно; вернувшись в ложу, мы обнаружили, что все до единого ставили на Кретонну и были в приподнятом настроении от той же удачи. Кальдер Джексон сиял и напускал на себя скромность, а Дисдэйл размашисто откупоривал все новые бутылки «Крюг», шампанского королей.

 

Сопровождать жену шефа в паддок не то чтобы принято, но это ожидаемая любезность, так что Гордон благодушно приветствовал наше возвращение. Его доверчивое дружелюбие меня и радовало, и печалило: ему не о чем было тревожиться. Сокровище его дома останется там и будет принадлежать ему одному. Одиноким холостякам придется с этим смириться.

Вся заметно развеселившаяся компания в ожидании главного заезда высыпала на балкон ложи. По словам Дисдэйла, он поставил все на своего банкира, Сэнд-Кастла; и хотя говорил он со смехом, я видел, как дергаются его руки, беспокойно вертя бинокль. «Да он завяз в этом по уши! – подумал я. – Плохо для игрока».

Все, кого воодушевила уверенность Дисдэйла, весело сжимали в руках билетики двойных ставок на Сэнд-Кастла. Даже Лорна Шиптон (с розовым румянцем на костлявых скулах) созналась Генри, что только на этот раз, уж такой выдался день, она поставила пять фунтов, поскольку у нее предвидение.

– А вы, Тим? – поддразнил Генри. – Последнюю рубашку?

Лорна несколько смутилась. Я улыбнулся и жизнерадостно сказал:

– Вместе с пуговицами.

– Кроме шуток… – начала Лорна.

– Кроме шуток! – прервал я. – У меня дома еще несколько дюжин рубашек.

Генри рассмеялся и мягко отвел Лорну в сторону, а я обнаружил, что стою рядом с Кальдером Джексоном.

– Вы рискуете? – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– Только наверняка. – Он вежливо улыбнулся, отчего его глаза нисколько не потеплели. – Хотя рисковать наверняка – не значит рисковать.

– А Сэнд-Кастл – наверняка?

Он покачал кудрявой головой:

– Возможность. На скачках нельзя знать наверняка. Лошадь может заболеть. Может споткнуться на старте.

Я посмотрел на Дисдэйла, который слегка вспотел, и понадеялся ради его же блага, что лошадь будет чувствовать себя хорошо и выйдет из конюшни свежей.

– Можете ли вы понять, что лошадь больна, только взглянув на нее? – поинтересовался я. – Я хочу сказать, если вы просто увидите, как она проходит по выводному кругу, вы сможете определить?

Судя по тону ответа, этот вопрос Кальдеру тоже задавали нередко.

– Конечно, иногда это видно сразу, но большей частью настолько больных лошадей не выводят на скачки. Я предпочитаю взглянуть на лошадь вблизи. Обследовать, например, цвет внутренней поверхности века и внутри ноздрей. У больной лошади вместо здорового розового мертвенно-бледный.

Он решительно закрыл рот, как будто закончил речь, но через несколько секунд, в течение которых вся огромная толпа смотрела, как Сэнд-Кастл, освещенный солнцем, вымахивает легким галопом к месту старта, почти благоговейно произнес:

– Это великий конь. Великий.

По-моему, первый раз за весь день у него вырвалось непроизвольное замечание. В дрогнувшем голосе послышался неподдельный энтузиазм.

– Он выглядит великолепно, – согласился я.

Кальдер Джексон улыбнулся, как будто терпеливо снисходя к моим поверхностным суждениям, не сравнимым с глубиной его знаний.

– Он должен был выиграть дерби, – сообщил он. – Его прижали к ограде, он не сумел вовремя высвободиться.

Мое место подле великого человека заняла Беттина, которая взяла его под руку и сказала:

– Дорогой Кальдер, давайте пройдем поближе, там вам будет виднее, чем отсюда из-за спин.

Она одарила меня легкой фотогеничной улыбкой и потянула своего пленника за собой вниз по ступеням.

В гуле, что превратился в рев, скакуны преодолевали дистанцию в полторы мили; длиннее, чем в скачке «2000 гиней», такой же длины, как в дерби. Ко всеобщему унынию, Сэнд-Кастл со своим жокеем в алом и белом никакой сенсации не вызвал и был только пятым, когда участники состязания вышли на последний поворот. Вид у Дисдэйла был такой, будто его сердце сию минуту разорвется.

«Прощай, моя рубашка! – подумал я. – Прощай, предвидение Лорны. Вот-вот лопнет банк, который не может проиграть».

Изнемогающий Дисдэйл, не в силах глядеть, рухнул на один из маленьких стульчиков, что во множестве стояли на балконе; в соседних ложах люди повскакивали на сиденья своих стульев, неистово запрыгали и заорали.

– Сэнд-Кастл вырывается… – заливался голос комментатора из громкоговорителей, но вопли толпы заглушили остальное.

Алое и белое вырывались вперед. Сэнд-Кастл летел над землей, и его видел весь мир. Великий конь, высокий поджарый жеребец, полный огня, покорял пространство.

Наша ложа на главной трибуне была расположена примерно за двести метров до финишного столба, и когда Сэнд-Кастл пронесся мимо нас, впереди него оставались еще три лошади. Однако он летел как молния, и меня до беспамятства захватило это беззаветное мужество, эта необоримая доблесть, эта запредельная воля к победе. Я сгреб Дисдэйла за обвисшее плечо и вздернул его на ноги.

– Взгляните! – прокричал я ему в уши. – Смотрите! Ваш банкир рвется к победе. Он – чудо! Он – мечта!

Дисдэйл с отвисшей челюстью посмотрел в направлении финишного столба и увидел… увидел, как под грохот и рев трибун Сэнд-Кастл, далеко опередив преследователей, стрелой пронесся прямо к призу.

– Он выиграл… – коснеющим языком пролепетал Дисдэйл, так что среди шума я едва его расслышал. – Проклятье, он выиграл…

Я помог ему подняться по ступеням в ложу. Кожа его посерела и взмокла, и он едва переставлял ноги.

– Сядьте, – сказал я, подтягивая первый попавшийся стул, но он помотал головой и, спотыкаясь, добрался до своего места во главе стола. Тяжело рухнув на стул, он протянул трясущуюся руку к шампанскому.

– Боже, – сказал он. – Никогда больше так не сделаю. Никогда в жизни.

– Чего не сделаете?

Он мельком глянул на меня поверх бокала и ответил:

– Все на один раз.

Все. Он и раньше сказал: «Все на банкира…» Я никогда бы не подумал, что он имеет в виду буквально «все»; но что же еще могло вызвать такую физиологическую реакцию?

Тут в комнату гурьбой ввалились все остальные, от радости не чуя под собой ног. Все без исключения ставили на Сэнд-Кастла, спасибо Дисдэйлу. Даже Кальдер Джексон, прижатый к стенке Беттиной, признался, что сделал «маленький вклад в тотализатор; обычно он этого не делает, но ради такого случая…». И если бы он проиграл, подумал я, он бы не признался.

К Дисдэйлу, который только что был близок к обмороку, вернулась неиссякаемая энергия, его пухлые щеки вновь окрасились лихорадочным румянцем. Никто, казалось, не заметил, что у него чуть не случился разрыв сердца, и меньше всех – его жена, которая мило флиртовала с целителем, не получая, впрочем, достойного отклика. Вновь и вновь наполнялись бокалы, вино легко текло в горло, и уже не оставалось сомнений, что этот день для всей теперь перемешавшейся компании прошел с незабываемым успехом.

Немного погодя Генри предложил повести Джудит к паддоку. Гордон, к моему облегчению, пригласил Лорну, и я остался наедине с таинственной леди, Пен Уорнер, с которой я до сих пор обменялся только исполненными глубокого смысла словами: «Как поживаете?»

– Не хотите ли спуститься? – спросил я.

– Да, в самом деле. Но вам нет необходимости идти со мной, если вас это смущает.

– Вы настолько небезопасны?

Глаза ее вмиг распахнулись; она явно затруднялась с ответом.

– Вы чертовски грубы, – сказала она наконец. – А Джудит говорила, что вы прелесть.

Я пропустил ее мимо себя на площадку и улыбнулся, когда она вышла.

– Я с удовольствием пойду с вами, – сказал я, – если, конечно, вас это не смущает.

Она метнула на меня неприязненный взор, но, поскольку нам предстояло более или менее в едином строю преодолеть узкий коридор, предназначенный для людей, идущих в противоположном направлении, она мало что могла сказать, пока мы не управились с лифтами, эскалаторами и пешеходными туннелями и вынырнули на свет божий у самого паддока.

Пен, по ее словам, первый раз была в Аскоте. Собственно, она вообще первый раз была на скачках.

– И что вы об этом думаете?

– Изумительно красиво. Изумительно смело. Совершенно бессмысленно.

– Неужели в уродстве и трусости заключается здравый смысл?

– Довольно часто в них заключается жизнь, – сказала она. – Разве вы не замечали?

– Многие люди не могут быть счастливы, пока не испытают отчаяние.

Она тихо засмеялась:

– Они говорят, что трагедия возвышает.

– Вот пусть они с ней и возвышаются, – сказал я. – А я лучше полежу на солнышке.

Мы остановились на верхних ступенях посмотреть, как водят по кругу лошадей, и она рассказала мне, что живет в двух шагах от Джудит по той же улице, в доме, выходящем на общую лужайку.

– Я жила там всю свою жизнь, задолго до того, как появилась Джудит. Мы встретились случайно, как это бывает, в местном магазинчике, и просто пошли домой вместе. Это было несколько лет назад. С тех пор остаемся подругами.

– Повезло, – сказал я.

– Да.

– Вы живете одна? – спросил я.

Ее глаза обратились на меня с затаенным юмором.

– Да, одна. А вы?

Я кивнул.

– Мне так больше нравится, – сказала она.

– Мне тоже.

Ее кожа была чистой и еще девической, лишь полнеющая фигура создавала впечатление зрелых лет. Это да еще выражение глаз, этакая печаль в них: «Я многое повидала».

– Вы мировой судья? – спросил я.

Она, похоже, испугалась:

– Нет, что вы. Что за странный вопрос!

Я поднял руки:

– Просто вы выглядите как судья.

Она покачала головой:

– Времени нет, даже если б и было желание.

– Но вы делаете людям много добра.

Она была озадачена:

– Почему вы так говорите?

– Не знаю. На вас написано. – Я улыбнулся, чтобы убрать оттенок серьезности, и сказал: – Какая лошадь вам понравилась? Может, мы выберем и сделаем ставку?

– Ну, например, Блуждающий Огонь.

По ее словам, ей просто понравилось имя, так что мы быстро добрались до окошечка тотализатора и рискнули частью выигрышей от Кретонны и Сэнд-Кастла.

Медленно лавируя в толпе у паддока и прокладывая путь обратно к ложе, мы наткнулись на Кальдера Джексона, который, будучи окружен почтительно внимающими слушателями, нас не заметил.

– Чеснок действует не хуже пенициллина, – говорил он. – Если вы посыплете тертым чесноком зараженную рану, это убьет все бактерии…

Мы немного замедлили ход, чтобы лучше слышать.

– …А окопник поистине волшебная трава, – продолжал Кальдер. – С ее помощью вдвое быстрее, чем обычно, срастаются кости и затягиваются трудноизлечимые кожные язвы.

– Он говорил все это наверху, – сказал я.

Пен Уорнер кивнула, слабо усмехнувшись.

– Хорошо продуманная травяная терапия, – сказала она. – Не надо к нему придираться. Окопник содержит аллантоин, хорошо известный ускоритель процесса размножения клеток.

– Серьезно? Я хочу сказать, вы в этом разбираетесь?

– Гм. – Мы пошли дальше, но она не сказала больше ничего, пока мы не добрались до прохода, ведущего в ложу. – Не знаю, почему вам вздумалось сказать, что я делаю людям добро… но в основном я отмеряю пилюли.

– Вот как?…

Она улыбнулась:

– Я – женщина в белом. Аптекарь.

Видимо, я в какой-то мере был разочарован, и она это почувствовала.

– Что ж, – вздохнула она, – мы не можем все быть очаровательными. Я сказала, что жизнь может уродовать и пугать; я часто убеждаюсь в этом, видя своих заказчиков. Я вижу ужас каждый день… и знаю его в лицо.

– Пен, – сказал я, – простите мое легкомыслие. Вы справедливо меня покарали.

Мы вернулись в ложу и обнаружили там одну Джудит. Генри замешкался, делая ставку.

– Я сказала Тиму, что я аптекарь, – сообщила Пен. – Он думает, что это низменное занятие.

Я не успел высказать и слова протеста, как Джудит прервала меня:

– Она не просто аптекарь. Она незаменима. Половина лондонских медиков обращаются к ней. С вами под ручку ходят золотые россыпи с нежнейшим сердцем.

Она обвила рукой талию Пен, и они обе принялись меня рассматривать. Искорки в их глазах, возможно, означали симпатию. Или ехидное женское превосходство над мужчиной, который лет на шесть моложе их.

– Джудит! – с трудом удалось выдавить мне. – Я… Я… – Больше ничего не выходило. – Черт. Давайте выпьем «Крюг».

Очень вовремя, прервав неловкую минуту, вернулись хохочущие друзья Дисдэйла, а вскоре к толпе присоединились Гордон, Генри и Лорна. Вся компания высыпала на балкон понаблюдать скачку, и поскольку день этот был предназначен для чудес, Блуждающий Огонь легко обошел всех на три корпуса.

Остаток дня промелькнул быстро. В какой-то момент обнаружилось, что мы с Генри стоим в одиночестве на балконе. В ложе разливали чай, который был полностью противопоказан моему растянутому желудку, а вечно голодному Генри пришлось убраться подальше от искушения.

– Как там ваш мультипликатор? – добродушно спросил он. – Мы ставим на него или нет?

 

– Вы уверены… Я должен решить… сам?

– Я же сказал. Да.

– Что ж… Я предложил ему принести в банк еще рисунки. И краски.

– Краски?

– Да. Я подумал, что если увижу его за работой, то буду знать… – Я замялся. – В общем, я привел его в комнату для посетителей и попросил набросать эскиз мультфильма, чтобы я посмотрел, как это делается; и он тут же принялся рисовать на акриловой пленке. Двадцать пять эскизных набросков в ярких цветах, все за один час. Несколько персонажей, оригинальный сюжет и жутко смешно. Это было в понедельник. Потом мне… ну… в общем, эти рисунки мне приснились. Звучит нелепо, я знаю. Может быть, они просто застряли в памяти.

– Но вы решили?

После паузы я сказал:

– Да.

– И?…

Чувствуя запах горящих мостов, я сказал:

– Будем продолжать.

– Отлично. – Генри вроде бы не обеспокоился. – Держите меня в курсе.

– Да, конечно.

Он кивнул и непринужденно сменил тему:

– Мы с Лорной сегодня кое-что выиграли. А вы?

– Достаточно, чтобы дядюшку Фредди возмутила неустойчивость моей личности.

Генри громко расхохотался.

– Ваш дядя Фредди, – сказал он, – знает вас лучше, чем вам может показаться.

Головокружительный день подошел к концу, и мы всей компанией дружно спустились на первый уровень и стали пробираться к выходу: ворота вели на трассу, за ней была автостоянка и крытый переход к станции.

Впереди меня шел Кальдер. Кудрявый шлем доброжелательно склонился к Беттине, выразительный голос благодарил ее и Дисдэйла за «приятно проведенное время». Сам Дисдэйл, который полностью пришел в себя, но утратил связность речи от радости за свой удвоенный, утроенный и умноженный капитал, сердечно похлопывал Кальдера по плечу и приглашал его на уик-энд в «свои владения».

Генри и Гордон, без сомнения самые трезвые из всех, шарили по карманам в поисках ключей от машин и выбрасывали программки скачек в мусорные урны. Джудит и Пен судачили между собой, а Лорна любезно отделывалась от друзей Дисдэйла. Кажется, только я, ничем не занятый, глазел по сторонам, и только я хоть что-то замечал вокруг.

Мы вышли на тротуар, пока еще держась рядом, но ожидая случая перейти дорогу, разбиться на мелкие группы, рассыпаться и расстаться. Все говорили, смеялись, суетились; все, кроме меня.

Тут же, на тротуаре, стоял мальчишка, настороженный и неподвижный. Сперва я увидел застывшие, целеустремленные, горящие глаза, мгновением позже джинсы и линялую рубашку, которые резко контрастировали с нашими аскотскими одеяниями, и, наконец, не веря своим глазам, нож в его руке.

Я почти догадался, на кого он нацелился, но не было времени даже крикнуть. Мальчишка очертя голову помчался к нам, на ходу направляя удар.

Я рванулся вперед, почти не раздумывая и, конечно, не оценив последствий. Самый небанкирский поступок.

Сталь была уже почти в животе Кальдера, когда я ее отбил. Я всем телом обрушился на руку мальчишки, точно снаряд, которым разбивают стены, и на краткое мгновение передо мной мелькнуло переплетение нитей на брюках Кальдера, глянец на его ботинках, мусор на мостовой. Мальчишку я подмял под себя и с ужасом сообразил, что где-то между нашими телами он еще сжимает зловещее лезвие.

Он извивался подо мной, сплошь мускулы и ярость, и пытался меня сбросить. Он упал на спину, лицо его оказалось как раз под моим: глаза сощурены, рот оскален. Врезались в память черные брови, бледная кожа и звук свистящего дыхания, что вырывалось сквозь яростно стиснутые зубы.

Обе его руки были у меня под грудью, и я чувствовал, как он пытается высвободить место, чтобы воспользоваться ножом. Я всем телом навалился на него, твердя про себя: «Не делай этого, не делай этого, чертов дурак»; и твердил я это ради его же блага, что казалось мне в тот момент безумием и еще большим безумием показалось задним числом. Он пытался причинить мне страшный вред, а я думал только о том, в какую беду он попадет, если преуспеет.

Мы оба задыхались, но я был выше и сильнее и мог бы удерживать его еще очень долго, не появись тут два полисмена, которые до того регулировали дорожное движение. Они видели драку, видели, как они полагали, человека в визитке, который напал на прохожего, видели, как мы боремся на земле. Как бы там ни было, я ощутил их присутствие, когда стальная хватка стиснула мои локти и оторвала меня от мостовой.

Я сопротивлялся изо всех сил. Я не видел, что это полисмены. Я не отводил взгляда от мальчишки: от его глаз, от его рук, от его ножа.

С бесцеремонной силой они оттащили меня прочь, один из них зашел сзади и завернул мне руки за спину. Отчаянно лягаясь, я завертел головой и только тут осознал, что новые противники одеты в темно-синее.

Мальчишка разобрался в ситуации куда быстрее. Извернувшись, он вскочил на ноги, сжался на долю секунды, точно бегун на старте, чуть ли не на карачках ввинтился в толпу, которая все изливалась из ворот, и пропал из виду внутри ипподрома. Там они никогда его не найдут. Там он может скрыться на трибунах и просто выйти через нижние ворота.

Я прекратил сопротивление, но полисмены меня не отпустили. Они и не думали преследовать мальчишку. Они не к месту называли меня «сэр», но обходились со мной без уважения, и если бы я мог рассуждать спокойно, я бы их понял.

– Ради бога, – сказал я наконец одному из них, – что, по-вашему, делает этот нож на мостовой?

Они взглянули туда, где лежал нож; туда, куда он упал, когда мальчишка скрылся. Восемь дюймов острой стали; кухонный ножик с черной рукоятью.

– Парень пытался напасть на Кальдера Джексона, – пояснил я. – Я всего лишь остановил его.

Нас окружили встревоженные Генри, Гордон, Лорна, Джудит и Пен, которые без умолку уверяли закон, что их друг никогда в жизни не напал бы ни на кого без крайней необходимости. А Кальдер изумленно разглядывал и ощупывал порез на поясе брюк.

Фарс потихоньку сводился к тупейшей бюрократической процедуре. Полицейские ослабили хватку, я отряхнул пыль с колен отцовских брюк и поправил перекрученный галстук. Кто-то подобрал мой свалившийся цилиндр и подал его мне. Я улыбнулся Джудит.

Трагикомедия продолжалась. Последствия заняли полвечера и оказались невыносимо нудными: полицейский участок, тяжелые стулья, пластмассовые чашки кофе.

Нет, я никогда не видел мальчишку до того.

Да, я уверен, что мальчишка специально метил в Кальдера.

Да, я уверен, что он просто мальчишка. Лет шестнадцать, наверное.

Да, я узнаю его при встрече. Да, я помогу составить фоторобот.

Нет, моих отпечатков пальцев на ноже ни в коем случае не окажется. Мальчишка сжимал его, пока не сбежал.

Да, конечно, они могут снять мои отпечатки, раз такое дело.

Кальдер, совершенно озадаченный, твердил вновь и вновь, что понятия не имеет, кому могло понадобиться его убивать. Полицейские упорствовали: большинство жертв были знакомы со своими убийцами, говорили они, особенно в таких случаях, как этот, когда предполагаемый убийца, похоже, специально поджидал свою жертву. Согласно словам мистера Эктрина мальчик знает Кальдера. Это вполне возможно, говорил Кальдер, поскольку его показывали по телевидению, но Кальдер не знает мальчика.

Некоторые полицейские отреагировали молча, зато другие продемонстрировали вызывающее недоверие; тут Кальдер язвительно напомнил, что, если бы они так не старались привлечь к ответу меня, мальчишка уже сидел бы под арестом и им бы не пришлось его искать.

– Сначала спрашивать надо! – сказал Кальдер, но даже я покачал головой.

Если бы я в самом деле был зачинщиком, я мог убить мальчика, пока полиция выясняла у свидетелей, кто на кого напал. Полицейские сначала действовали, потом спрашивали; это было опасно, но куда опасней было бы поступать наоборот.

В итоге мы с Кальдером покинули участок вместе. На улице он сбивчиво попытался выразить мне признательность:

– Э-э… Тим… Благодарю вас за… Если бы не вы… Не знаю, что и сказать.

– Ничего не говорите, – сказал я. – Я сделал это не раздумывая. Рад, что вы в порядке.

Мне казалось, что все остальные давно должны были разъехаться, но Дисдэйл и Беттина ждали Кальдера, а Гордон, Джудит и Пен – меня. Они стояли группой возле каких-то автомобилей и разговаривали с тремя-четырьмя незнакомцами.

– Мы знаем, что и вы, и Кальдер приехали на поезде, – сказал Гордон, подходя к нам, – но мы решили отвезти вас домой.

– Вы чрезвычайно добры, – сказал я.

– Дорогой Дисдэйл… – начал Кальдер. Ему, казалось, все еще недоставало слов. – Право же, большое вам спасибо.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru