Чудачка

Диана Денисовна Кацапова
Чудачка

– Мам… не сейчас… у меня всего час… и я могу заразить тебя.

– НЕТ, ОБЪЯСНИ!

– Мне больно, мама… я хочу спать.

– Больно! Да… ты понимаешь, что… что…– моя мама, кажется, сгорала от ярости.– Что вся твоя болезнь из- за того, что ты лесбиянка! Если ты этого не поймёшь, я запру тебя на чердаке! Без телефона и прочих развлечений, слышишь?!

– Мам… я клянусь, что забуду её.

Слёзы наворачивались на глаза. Где- то в груди появился ком из всех самых неприятных чувств, которые вообще существовали когда- либо.

Я попыталась вырваться, но мама, казалось, приклеила к себе мою руку. Она впивалась своими ногтями прямо мне в кожу. От боли кружилась и болела голова, но я была полностью беззащитна перед своей мамой, и единственное, что мне оставалось, это…

– ПУСТИ!– закричала я и вновь попыталась вырваться.

Мама меня не слышала. Нет, она не хотела делать мне больно. По её пустому взгляду было видно, что она находится в трансе и совсем не слышит того, что говорю ей я. Очевидно, она также, как и я, начала медленно сходить с ума. Я её понимала. Нельзя было винить мою маму за то, что было и у меня- это являлось как минимум глупым, даже можно сказать, чрезмерно противным и ужасным поведением. Однако боль от всех моих философствований не проходила, и с каждой секундой лишь усиливалась. Как только я заболела, моя кожа стала нежнее раза в два, и каждое прикосновение к ней отдавалось жуткой, убивающей меня болью, а то, что в меня впились ногтями – тем более. Голова страшно пульсировала и кружилась от всего происходящего. Теперь по моим рукам струйкой стекала красная жидкость.

Увидев свои кровоточащие руки, я вновь попыталась вырваться, но знала, что из этой западни нет выхода. И оставалось лишь одно… и я решилась на этот отчаянный поступок: я оттолкнула маму от себя. Я ненавидела себя и ощущала сильную вину. Меня тошнило от собственного вида… я не могла теперь считать себя адекватной. Я сходила с ума. Это точно. Казалось, я совсем не понимала того, что делаю… и видеть того, как мама падает на пол, роняя при этом несколько тарелок, я больше не могла…

С секунду пустым взглядом посмотрев на то, ка происходит то, чего раньше я никогда бы не позволила себе сделать со своей матерью, я ринулась в свою комнату и заперлась на щеколду. Закрыв лицо руками, я сползла по стене на пол. Меня охватывала жуткая печаль, и я не знала, куда скрыться от неё… безысходность убивала, ранила меня, и от этого я заплакала. Нельзя было отталкивать самого близкого мне человека… я любила свою маму, и этот факт оставался неизменным даже после всех наших стычек… я всё равно считала её самым близким ей человеком, и моё поведение казалось мне ужасным. Я ненавидела себя за это… ненавидела больше всех на свете… я сгорала от стыда и будто бы всё больше и больше погружалась в безумное отчаяние, из бездны которого не было выхода. Я его даже не искала… мне хотелось чувствовать эту боль. Казалось, я заслуживала этого как никто другой.

– ОТКРОЙ ДВЕРЬ!!!!! СВОЛОЧЬ, ОТКРОЙ!!!!

Мне было боязно. Я хотела извиниться перед мамой, но мне было до безумия страшно, и пока дверь содрогалась от ударов в неё, я тихо плакала. От безысходности кружилась голова, а страх парализовал всё моё тело.

– Открой, солнышко моё.– мама вмиг изменила свой тон.– Мы просто поговорим. Обещаю. Я тебя не обижу.

Слёзы исчезли сами собой. Адский, безумный, животный ужас постепенно покидал меня. Растворялся, словно его и не было. Но я полностью не доверяла маме… сомневалась, думая, что в состоянии злости она способна на всё. Я была уверена, что мама больше не считает меня своей дочерью. А я бы считала мою дочь своей после такого…? Я не заслуживала того, чтобы ко мне относились хорошо… и понимала, что я должна быть готова к наказанию, но меня словно парализовало какое- то ощущение волнения- или, скорее, недоверия к словам мамы. И я понимала, что мне бы стоило открыть дверь, но я не могла…

– Я не обижу тебя.– слышалось за дверью.

– Я… я тебе не верю…– выдавила я.

– Милая, я когда- либо делала тебе что- то с плохими намерениями?!

На моём лице появилась горькая улыбка, но почему- то я, как загипнотизированная, подошла к двери и открыла её. Я знала, что этого делать было нельзя, но я… ничего не могла сделать. Меня словно дёргали за нитки, как марионетку, и я делала то, что мне приказали. Я сама удивилась этому… и я была уже готова получить шквал негатива в свою сторону, но как только я отворила дверь, передо мной оказалась улыбающаяся мама. С души будто бы свалился камень. Огромный булыжник, не дававший мне открыть дверь собственной матери.

Я удивлённо посмотрела на маму. Я была более чем уверена в том, что после того, что я сделала, невозможно было простить меня. И в который раз я удивлялась своей маме. В нужные секунды она может и поддержать, и поругать… сегодня мне повезло, хоть я надеялась на самое худшее из этих двух вариантов.

– Мама…– произнесла я, не в силах пошевелиться.– Ты на меня не обижаешься, мам?! Ты же… ты же не поругаешь меня?!

– Не поругаю, милая… ты же поклялась забыть её!

Я тяжело вздохнула.

– Ты в порядке, Олеся?!

– Мне просто тяжело дышать… очень тяжело… кажется, сейчас начну кашлять… ты же знаешь, что случилось, верно?

– Да… извини.

Дверь захлопнулась, и я вновь осталась одна. В отчаянии я пнула стену и плюхнулась на кровать. Я впервые в своей жизни натолкнулась сегодня на ужасное сознание, приходящее рано или поздно в голову каждого, кто когда- либо любил – на сознание той неумолимой, непроницаемой преграды, которая вечно стоит между двумя близкими людьми. Между мной и Николь стояла эта невидимая стена, заставляющая моё сердце сжиматься… и я не знала, что мне делать. И эта безысходность поедала меня изнутри.

– Я не хочу этого… почему я обязана? Если бы не болезнь, я бы давно сбежала отсюда…– шептала я, схватившись за голову.– Я бы забрала с собой Нику… она бы точно согласилась… но я сейчас одна. Одна… я ненавижу это одиночество. Ненавижу… всё… я не хочу больше ощущать эту боль. Мне так больно от того, что я обязана чувствовать всё это! Так больно и до ужаса обидно! А что я знаю о Николь?! Ничего. Ничего не знаю. Но я уже люблю её… но не должна. Почему это происходит в моей жизни?!

Глаза защипало, и я громко зарыдала в подушку. Казалось, что через недолгое время я выплачу все свои слёзы. Болезнь не была для меня такой сильной проблемой, как любовь к Николь. Я пыталась забыть её. Пыталась сделать всё, чтобы полюбить кого- то другого. Но Ника была той, кто занял место в моём сердце. Единственной… и именно поэтому отчаяние пробивало моё сердце, как несколько тысяч ножей.

Что- то выпало из моего кармана. Фотография. Мы стояли рядом с Никой… почему именно сегодня я увидела её…?

«Мне просто не хватает той, кто сделал мою жизнь замечательной…»– подумала я и сжала в потных ладонях дорогое мне фото.

Эта фотография была мне слишком дорога. Я вновь посмотрела на неё: вот Николь, Сима… я… мы всё улыбаемся. Сима даже смеётся. Как же мне не хватало этого… я же обожала Николь, и Симу, и Надю… и остальных одноклассников! Я их любила… но больше всего любила Николь, такую замечательную девушку…

Нет, мне нужно забыть её.

Решительно я поднимаюсь со стула. Я была словно под гипнозом, но это не меняло факта того, что я поклялась… забыть. Крепко сжимая в руках фотографию, я подошла к столу и нацарапала на нём одну лишь только фразу: «забыть»– и ринулась к окну. Теперь, открыв его, я почувствовала, как холодный зимний воздух ударяет по лицу. В него же летят и снежинки. Отмахиваясь, я кидаю фото куда-то на землю… я не думала, что забуду так свою чудачку, но попытаться мне бы стоило. На душу сразу пришло облегчение, будто бы я избавилась от того, что так яростно давило на моё сердце… я знала, что так оно и было… и надеялась, что это навсегда.

***

Сон…

Или реальность?

Я ничего не понимаю. Какой-то голос зовёт меня, какой-то странный, но чересчур знакомый… я ничего не понимаю. Он эхом отдаётся у меня в ушах… что-то невидимое звало меня к себе… что- то пугающее, но прекрасное… я схожу с ума… ?

Но я иду туда, куда мне говорят, и оказываюсь на пустой поляне. Ни деревьев, ни людей, ни каких то зверушек… просто поляна. И я вижу холм… холм, тот самый…

–… тут познакомились твои родители?!

– Да.

Смех.

Ника и я стоим на холме в парке. И я чувствую, как по моим щекам текут слёзы. Перед глазами всё наши встречи… и вдруг Ника машет мне рукой. Я ощущаю, как тепло проходит от затылка, вдоль всего позвоночника… Николь улыбается. Она крепко сжимает мою руку и… и целует в губы. Этот поцелуй продолжался не очень долго. Всего миг… но потом произошло то, чего я никак, никак не ожидала…

– Олесь… ?

Я показываю, что слушаю Николь.

– Я тебя люблю.

Я понимаю, что это всё не может быть реальностью…. Дурацкий фантом! Но почему я чувствую всё по- настоящему? Эти слёзы, текущие по моим щекам, дрожащие колени… но самые приятные ощущения, которые я когда-либо испытывала… словно всё, чего я хотела, произошло прямо сейчас…

– Не плачь, Олеся!

Ника подошла ко мне и крепко обняла.

– Я не плачу, нет… – произнесла я. – Просто я прекрасно понимаю, что всё это- сон…

***

Я проснулась, вся в слезах.

– ОЛЕСЯ, ОЛЕСЯ, ДОЧЕНЬКА МОЯ!!! ТЫ В ПОРЯДКЕ? КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ? ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ, МИЛАЯ?

Я ещё была слишком сонная и слабая для того, чтобы что-то говорить. Единственное, что я ощущала- это безумное ощущение счастья. Такое прекрасное и приятное, что я улыбалась… если бы мама узнала, что мне снилось, она бы не обрадовалась… но мне было хорошо. Так, как никогда. Я чувствовала всё, как в реальности… будто Николь прямо сейчас призналась мне в любви, в реальном мире…

Но когда я полностью проснулась, счастье вмиг улетучилось. Я помнила сон, однако уже полностью осознавала всю ситуацию.

– Мам, что случилось? – спросила я в недоумении.

 

Мама лишь прижала меня к себе.

– Ты громко рыдала, Олеся… и я не могу понять причины…

– Сон. Просто плохой сон.

– Про Николь? – продолжала допытывать меня мама.

Я покачала головой. Не хотелось бы, чтобы моя мать, так яростно защищающая меня от «грязной любви», узнала бы, что её дочь окончательно слетела с катушек и теперь её возлюбленная приходит к ней во снах. Но мама видела, в каком потерянном состоянии я нахожусь, и я знала, что она всё понимает. Но она этого не признавала, наоборот, начала трясти меня за плечи, дабы я наконец окончательно проснулась, хотя я и не спала. Нет, скрывать уже явно ничего нельзя было… надо бы признаться.

– Мам… – чуть слышно позвала я свою мать.

– Олеся, милая! Я за тебя очень испугалась, моя дорогая! Очень, очень испугалась!!! – мама прижала меня к себе.

– Ты не обрадуешься…

– Всё будет хорошо.

– Ко мне во сне пришла Ника… она поцеловала меня и сказала, что любит. Но я знала, что сплю… и поэтому заплакала… вот так.

– Тебе так трудно?!

Я ничего не ответила, а мама неожиданно для меня… обнялась со мной. Впервые за долгое время я ощутила настоящую поддержку. И почему-то на душе мне сразу стало так хорошо, что я ощутила, будто бы на моей спине выросли крылья. Крылья счастья.

– Мам… а ты меня осудишь, если я, вылечившись, продолжу общаться с Николь?!– мой голос звучал с каждой секундой всё увереннее и увереннее.

– ЧТО?! МЫ ЖЕ ДОГОВОРИЛИСЬ, НЕТ?

Повисло секундное молчание. Всё ещё слабая и наполовину сонная, я не могла возразить своей маме. Я лишь чувствовала, как моё сердце ёкает от внезапной боли. Скорее, от зверского, нахлынувшего меня отчаяния, раздирающего горло. Безысходность медленно убивала меня. Ведь то ощущение радости пропало очень быстро, и от этого становилось не по себе. Глаза щипало, а в груди образовался комок. Мне столько всего хотелось в этот момент сказать своей маме, но я знала, что не могла этого сделать. И я хотела остаться одна.

– Мам… пока.

– Ты провожаешь меня?! Нет, я буду тут, пока ты не скажешь мне, что происходит. Ты говорила с Никой после нашего разговора?

Слёзы брызнули из глаз.

– ТЕБЕ- ТО КАКАЯ РАЗНИЦА?!– произнесла я, то и дело срываясь на крик.– НАСТОЯЩАЯ МАМА БЫ ОДОБРИЛА… ЛЮБОВЬ!

– СВОЛОЧЬ! КАК ТЫ СМЕЕШЬ?

Мама резко швырнула меня на холодный пол. Казалось, я сломала себе обе руки, на которые приземлилась. Еле сдерживая шарф зубами, я попыталась подняться, но моя мама треснула по моей голове книгой. Жгучая, невыносимая боль, прошла через всё моё тело, и я почувствовала, как заболевшая голова начала пульсировать. Слёзы текли по щекам, но я ничего не могла сделать. Животный страх и, между тем, безумная усталость, словно парализовали всё моё тело. И я не двигалась, лишь чувствуя, как тёплые, даже горячие слёзы стекали на пол… и мне было больно. Пока мама рылась в моём шкафу, я всё больше углублялась в свои чувства. Я не могла поверить в то, что моя мама стала ни кем иным, как моим врагом… и я не знала, как жить дальше. Как жить, когда часть меня, моей души, сердца, стала совсем чужой для меня…? Просто опустела, отмерла. Как заполнить пустоту, которая поглощала меня с каждой секундой всё сильнее и сильнее? Что же так мучительно царапало моё сердце- боль, тоска, растерянность, грусть, или злость?! Все эти чувства смешались воедино, образовав огромный ком в моём горле… он давил на мою грудь, заставлял моё сердце сжиматься от безумного отчаяния. Казалось, что я, погружённая в это болото, больше никогда не выберусь оттуда… возможно, так оно и было. Но я пыталась перестать плакать. Я бы не хотела, чтобы мама посчитала меня слабовольной. Я… я сильная. И должна вытерпеть любую боль с полным безразличием на лице.

Едва я подумала об этом, мама прекратила рыться в шкафу и на секунду остановилась. Я же попятилась к батарее, надеясь, что это станет моим шансом выпрыгнуть в окно своей комнаты- но я не успела. Не смогла. Едва я поднялась на ноги, я услышала шаги. Ручка, дававшая мне шанс на свободу, как назло, не поддавалась. Обливаясь слезами и потом, я в отчаянии дёргала её… пока кто- то не потащил меня за ногу. Больно ударившись головой о подоконник, я закричала.

– НЕ ОРИ! – сказала мне моя мама.

Зажав мне рот, она повалила меня на пол и схватила за горло. Я не чувствовала своих конечностей, ощущая лишь безумную, пульсирующую боль в голове.

– МАМА, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!– выдавила я из себя.

– Правда?! Не трогать?!

Моя мама на секунду ослабила хватку, а затем по нарастающей, сжала моё горло ещё с большей силой. Эта боль пронзила моё тело, но я не могла вырваться. Пытаясь всё стерпеть, я мысленно молилась. Не знаю, чего я хотела этим добиться, но рациональный страх не давал мне подумать ни о чём логически. Я в принципе в тот момент не могла ни о чём думать, ибо чувствовала лишь болезненные ощущения и то, как моё сердце буквально выпрыгивает из груди… и я пыталась перестать бояться, но едва я глядела в глаза своей матери: холодные, бесчувственные, ранящие меня, все мысли о том, что прямо сейчас я смогу избавиться от своих страхов, вмиг исчезали, а на их месте… ничего не появлялось, и я уже смирилась со всем происходящим, и готова была потерять сознание, если бы не голос матери:

– Ну, как ощущения?

Ко мне вернулась привычная осознанность. Собрав все силы в кулак, я вцепилась ногтями в лицо мамы. Она закричала, а я, не переставая царапать её, пыталась выкарабкаться, и отпустила маму я лишь тогда, когда она уже совсем ослабила свою хватку. Моё сердце колотилось так бешено, как никогда раньше. В глазах темнело, и я, быстро взяв телефон, побежала на чердак. Мне было страшно и стыдно за произошедшее, но мой поступок казался мне единственным выходом. Безусловно, вина тогда пожирала меня изнутри, но страх руководил мной больше.

Вот оно- моё спасение- чердак. Открыв скрипучую дверь, я вмиг вбежала туда и закрыла её на щеколду. Дверь была железной, а ключи были лишь у меня. Я была спасена.

Я попыталась отдышаться. Унимая дрожь в своих руках, я набирала номер Николь. Она была единственной, кто мог бы меня поддержать. Плевать на клятву! Я любила Нику, и сейчас мне она нужна была просто до безумия сильно… казалось, она поймёт меня. Даже я сама не понимала себя. Не знаю, в каком состоянии я сделала с мамой такое… возможно, в состоянии аффекта, но я знала, что это меня не оправдывает. Я хотела, чтобы кто- то мне помог.

– Алло?

Из трубки донёсся такой знакомый и до боли милый мне голос.

– Николь?! Ты тут?– спросила я, тяжело дыша.

– Да, я здесь. Ты чего мне звонишь? Проблемы?! Я вышлю к тебе папу! Он работает в полиции… ты только… скажи мне, что случилось.

– Не нужно полиции. Она станет такой, как раньше, если полиция приедет.

– Она?!

– Мама…

Слёзы ручьём потекли из моих глаз. Смотря, как ручка двери дёргается, я чувствовала, как моё сердце пропустило один удар. Меня сковывал ужас. Такой безумный, что я была полностью охвачена им. Я ощущала себя маленьким, беспомощным зверьком, которого решено было скормить дикому животному. Я чувствовала, что из этой западни нет выхода, и единственное, что меня спасало тогда- это Николь. С ней пропадала большая часть моих проблем. Я любила Нику.

[Forwarded from книга]

– Эй, ты куда пропала?! – позвала меня Ника.

– Я… тут.

– Как дела? Пока дверь не выломали?

– Нет вроде. Но мама психует. Причём очень сильно… не приезжай. Ты только хуже этим сделаешь… я как-нибудь сама поразмышляю и найду нужное решение… я просто хочу, чтобы ты была рядом.

– Я здесь. Слушай… твоя мама против нашего общения?!

– Именно.

– Моя тоже. Она отправит меня в другой город. Ты отпросись у своей мамы, и когда будет возможность, мы поедем…

– Цветок расцветёт завтра…

– Уже?!

– Ага… даже поверить не могу в то, что этот кошмар наконец-то закончится…

– Именно. Разделяю с тобой твоё мнение.

– Ника…

Я посмотрела на дверь. Замок медленно поворачивался… но у мамы же нет ключа! Или есть…? В этот момент моё сердце замерло, словно насовсем остановилось, и мне было страшно до одури, до дрожи в руках и ногах. Казалось, я проживаю последние минуты своей жизни…

– Ника…

– Олеся? Ты как? Олеся!

– У неё есть ключ. – упавшим голосом произнесла я. – Прощай.

– ОЛЕСЯ!!!! ОЛЕСЯ!!!!! ОТВЕТЬ, ОЛЕСЯ! ПРОШУ ТЕБЯ! ТЫ В ПОРЯДКЕ?! – кричала Ника.

– Прости, чудачка…

Я положила трубку.

Между тем дверь распахнулась, и в комнате я увидела маму. Злая, она стояла в середине комнаты, как самый жестокий маньяк… мне вдруг стало так боязно, так неприятно внутри, будто там, где-то внутри меня, я уже знала, что произойдёт то, чего я так не хотела, чего опасалась всё время своего сидения на чердаке… я ничего не понимала, и это мучало меня.

– Мамочка… – лишь успела сказать я, прежде чем потерять сознание.

***

Я ничего не помнила.

– Мам! – негромко позвала я. – Мамочка!

В ответ в мои уши врезалась лишь тишина. На то, чтобы встать, у меня совсем не было сил, а вот оглядеться мне очень хотелось. Я всё ещё находилась на чердаке, и лишь распахнутая настежь дверь напоминала мне о произошедшем. И я лежала в луже своей собственной крови. Как и в той, что вылилась из моего рта при кашле, в ней копошились мелкие опарыши. Моя белая ночная рубашка была вся в крови, а ноги- в синяках и ссадинах. Было ощущение, что меня резали ножом, или, возможно, даже несколькими. Но я не могла встать, чтобы проверить, правда ли это. Я не могла даже пошевелиться. Я не чувствовала ничего, кроме как жгучей головной боли.

– МАМА!!! МАМОЧКА, ПОДОЙДИ СЮДА!!!!

Вновь тишина.

И лишь тогда, когда я полностью отчаялась, на чердак прибежал мой папа. Бледный и испуганный, он подбежал ко мне и стал трясти меня за плечи.

– Папа, папа, я в порядке! – произнесла я, после чего вновь упала на пол.

– Да как же в порядке, если…

– Пап… меня мама избила.

Мой отец схватился за голову. Я же, с усилиями встав, подбежала к нему и попыталась поднят с пола, на который он упал. Каждая слеза моего отца отдавалась в моей груди мучительной болью, заставляющей моё сердце сжиматься, и я не могла остаться равнодушной к этой ситуации. Я взяла папу за руку и тихо погладила её. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, но я обязана была помочь своему папе.

– Всё хорошо, хорошо… – говорила я.

– Я не уверен… ты не моя дочь.

Моё сердце замерло, а затем забилось с бешеной силой. Я молча подает отцу руку, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Но я отворачиваюсь, не говоря ни слова, не имея ни малейшего желания усугублять ситуацию. Да, я очень сердилась на папу, но чувства его невозможно было контролировать, и я понимала это, как никто другой. Но даже осознавая это, я всё равно хотела бы, чтобы кошмар закончился как можно быстрее. К тому же свои ошибки следует признавать. Возможно, я действительно выглядела, как тварь из самых страшных фильмов ужасов. Хотелось быстрее уйти, но я не могла кинуть тут отца.

– Пап… я твоя дочь… недолго- и я заражу тебя. – шептала я, в попытках успокоить безумную дрожь в руках.

– Что с тобой случилось? Расскажи, пожалуйста…

И вот теперь я сидела вдвоем со своим отцом на чердаке. Я только что закончила рассказ, и мой папа ходил из угла в угол, прикрыв лицо руками, в глубоком шоке.

– Пап… сегодня всё должно прекратиться.– прервала я мёртвую тишину.

На секунду повисло молчание, но наконец эту тишину оборвал голос моего папы:

– Что, милая? Что прекратится?! Мама врала мне, говоря то, что ты просто… сидишь в своей комнате, потому что тебе этого хочется… но сейчас… я всё понял. – отец обнял меня, а после прошептал:– ты сильная девочка. И ты справишься.

– Я знаю…– молвила я.– И я не дам тебе в этом усомниться.

Крепче прижавшись к отцу, я засопела. Он ещё с большей силой обнял меня, и мне казалось, что всё так и должно быть. Мы были вместе. Казалось, я вновь обрела поддержку и почву под ногами. Будто была у меня вечная защита, как щит, от которой отскакивали неприятности, и любовь к Николь уже не казалась мне такой постыдной, как раньше. Оставалось лишь добыть цветок, но с прекрасным ощущением счастья в душе, я совершенно не боялась этого. Я сегодня будто бы впервые за достаточно долгое время облегчённо вздохнула. И мне показалось, словно этот вздох стал для меня спасением. Я больше не боялась ничего.

– Пап…– уверенно произнесла я.– Ты же помнишь, что я тебе рассказала про цветок?!

– Да, моя милая.

И я лишь открыла рот, дабы сказать своему отцу, чтобы тот пошёл за мной, но он словно угадал мои мысли и, даже не дожидаясь того, как я произнесу что- либо, сказал:

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я лишь кивнула.

– Сейчас уже почти двенадцать. Нужно собираться, Олеся.

 

Я почувствовала, как моё горло сжимает кашель. Понимая, что скоро буду заразной, я показала своему отцу знак пальцами, и он быстро вышел из комнаты. Между тем я закашляла. Шарф слетел на пол, но меня это не волновало. Если бы не кашель, я бы закричала. Сегодня он был сильнее, чем обычно… и больнее. Эта боль, раздирающая горло, скопившаяся комком в моей груди, не давала спокойно вздохнуть. Чувствуя, как я синею, словно от приступа удушья, я упала на пол и схватилась за горло. Мой испуганный взгляд видел и отец, стоящий за дверью чердака и смотрящий в щёлку- взгляд ужаса и паники, до невыносимости безумной боли, от которой кружилась голова… и я не могла пошевелиться. Я чувствовала, как по подбородку стекает тёмно- красная жидкость, смешанная с гноем и кусками кожи- откуда были последние, я так и не узнала. Но волновало меня больше не это. Я боялась не успеть. Не успеть выздороветь и сказать Нике слова, которые рвались из моей души, когтями царапая всё моё тело. Этими словами была фраза: «я тебя люблю».

Когда приступ закончился, я лежала в луже собственной крови. Там, как и в последние дни моего существования, копошились черви. Возможно, они и выедали мой организм, отчего кусочки кожи и оказывались на полу при кашле, но это была лишь теория, глупая и нелогичная- но она имела право быть. И сейчас, думая об этом, я почти не заметила того, как у меня болит живот. Поняла я это лишь тогда, когда в комнату вошёл отец и мне удалось «вылезти» из своих мыслей. Эта скручивающая, ужасная боль в области живота… она сводила с ума и распространялась по всему моему телу, отдавалась в голове, заставляя её начинать пульсировать. В моих глазах темнело, и я будто бы потеряла всю связь с миром…

– ОЛЕСЯ, ОЛЕСЯ!

Голос отца заставил меня открыть глаза, которые до этого момента я держала закрытыми. Перед ними образовалась красная пелена, но даже это не стало преградой для того, чтобы почувствовать, как мой отец отчаянно пытается поднять меня с пола. Он совсем не боялся заразиться, и это пугало, но одновременно и подталкивало на мысль о том, что он всё же любит меня, каким бы строгим и, возможно, иногда даже психованным, он не был. Но всё же, обычное доказательство любви не имело никакой ценности по сравнению с жизнью… я осознавала это, и именно поэтому попыталась оттолкнуть своего папу к двери, хоть в глубине своего подсознания я и понимала, что даже пробыв со мной в комнате секунду, он уже был заражён.

Я попыталась толкнуть своего отца, но тот словно даже не почувствовал этого. Вместо того он крепче сжал меня и взял за руку, словно делая всё это назло мне.

– ПАПА!– сказала я в попытках вырваться.– ОТПУСТИ МЕНЯ, ПАПА!!! ПОЖАЛУЙСТА!!!

– Олеся, это же я. Ты что, меня не узнаёшь?!– с иронией в голосе вопросил меня мой папа.– Может, я твоя мама?!

– Пап, время не для шуток. Проблема в том, что я заразна… мой вирус передаётся, пап…

Мой папа лишь сильнее прижал меня к себе.

– Всё хорошо. Идём туда, куда надо…

Его голос звучит странно, прерывая тишину мгновения, которое тянулось словно вечно. Он был таким упавшим и… грустным. Этот голос ранил моё сердце, и там будто бы образовалась открытая рана. Нет, не стоило бы мне огорчать отца. Он и так уже многое для меня сделал… надо было что- то менять.

– Папа, я просто пошутила.

– Не оправдывайся. Я уверен, что… всё будет хорошо. Доктор сделает так, что и тебе, и мне, станет гораздо лучше. Моя милая, я так тебя люблю… надеюсь, всё будет по- настоящему замечательно, Олеся…. а где, ты говоришь, этот… Лютововый цветок?!

– На поляне Солнечная. Знаешь, где она?

– Да. Поедем на машине. Надеюсь, мы доберёмся до нужного места быстрее, чем я думаю. Ты идти- то можешь?

– Гм… конечно. Без особых проблем.

Папа отпустил меня на пол, и вместе мы зашагали к двери выхода на улицу. Стуки наших ботинок словно отдавались в такт друг другу, и так мы дошли до машины моего отца- грязной, в царапинах- но выглядевшей такой родной и ценной, что моё сердце будто бы запело, а ощущение счастья и ностальгии по детству ударили в солнечное сплетение. Вот и чёрные сиденья… на них я не сидела уже достаточно давно… но сейчас надо было думать не об этом.

– Поехали…– сказала я то ли себе, то ли отцу, и мой папа, вскоре заведя двигатель, начал движение.

– Уже приехали.– с привычным моей душе сарказмом произнёс мой папа. – Просто я рад, что скоро ты выздоровеешь, милая, и всё вскоре будет, как раньше.

– Долго ещё?!

– Минут двадцать, не меньше- если не больше.

– В час цветок уже завянет.

– Я понимаю. Но нам нужно доехать… превысить скорость я не могу, уж прости. Тут ведь стоят камеры, моя милая… уверен, что если мы всё же осмелимся нарушить правила, то… уж точно не доедем никуда.

– Ты такой пессимистичный!

– Сделаю вид, что я этого не слышал.

– Да ладно тебе!

И мы рассмеялись.

Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Лишь шум, которые издавали колёса, прерывал эту тишину. Я безумно волновалась. Моё тело словно онемело, стало парализованным от жуткого страха. Голову посещали далеко не хорошие мысли, и у меня было ощущение, что вот- вот, когда мы доедем, головы мою и отца прострелит пуля из оружия химички. Мельком я видела, как она сжимала его в руке, и ни сколько не сомневалась, что сегодня Алина тоже прихватит его с собой. Однако успокаивало то, что на часах ещё не было двенадцати, и я с отцом могли быстро сорвать цветок и, наконец, уехать к доктору- а тот в свою очередь сделает противоядие и я… я буду вновь здорова…!

Мои мысли прервал до безумия жуткий грохот, который издавала папина машина, когда останавливалась.

– Приехали. Вылезай, Олеся.

Я послушно покинула машину. Тихо, почти бесшумно, мы с отцом закрыли дверь автомобиля и пошли куда- то. Перед глазами было лишь до бесконечности длинное поле, которое, казалось, не выводило ни к какому цветку. Но я сегодня была гораздо смелей, чем когда- либо ранее. Я ступила на траву. Мокрая от недавнего дождя, смешанного со снегом, она намочила мои не готовые к этому сапоги, но сегодня меня не волновали ни мокрые сапоги, ни холод, бьющий мне в лицо своими снежинками- ничего. Я просто шла, уверенно делая каждый шаг, даже несмотря на то, что мысли мои были далеко не успокаивающими. Беспощадно ветер срывал с меня шапку, а метель застилала мне глаза, не давая увидеть того, что могло бы меня спасти… и тех, кто ещё был жив. Но я, отмахиваясь от метели и более или менее видя, что происходит, не видела перед своими глазами ничего, даже относительно напоминающего растение… просто поле. Поле, которое застилал снег.

Слёзы покатились по моим щекам. Тёплые, но такие горькие. Они леденели на моих щеках, а я, зажмурившись, пыталась успокоиться. Меня охватило бешеное чувство отчаяния, и с каждой секундой это чувство лишь нарастало, образовывая комок в моей груди. Такой болезненный, удушающий комок… и мне бы сейчас хотелось увидеть папу. Он был единственным в этой глуши, который мог бы мне помочь.

И я обернулась.

Папы нигде не было. Лишь следы позволяли мне понять, что он точно шёл за мной. И я заплакала ещё сильнее. Следы заметала метель, а я побежала по ним, чувствуя, как моё сердце выпрыгивает из груди, а его удары раздаются в моих ушах. Я не готова была потерять отца… какая же я тварь, если обрекла на смерть своего папу… ведь я даже не знала, не знала, что так всё произойдёт! Я ничего не слышала. Не знала, что или кто утащил моего папу… но я понимала только одно- на этом свете я осталась одна. И никто больше не мог бы меня поддержать. Я должна была теперь действовать самостоятельно. Я не позволю себе подвести моего отца.

Я бежала, не чувствуя усталости, и даже не заметила, как оказалась около двух развилок. Они ничем не отличались друг от друга, но вскоре я заметила одну деталь, которая слишком хорошо врезалась в моё сознание: следы крови. На снегу их было заметить слишком просто. Дурные мысли прокрались в мою голову, но именно они и заставили меня сделать то, чего не сделал бы ни один человек, находящийся в здравом уме- я пошла по этим следам. Не знаю, что меня тогда подвигло на такой поступок: желание найти отца, или же безумная жажда того, чтобы всё вновь стало так, как раньше- я не знала. И шла по следам, словно заворожённая, будто находящаяся под гипнозом- и не чувствовала ни страха, ни того, как бешено колотится моё сердце. Меня совершенно не напрягал дремучий, тёмный лес, пугающие деревья и тьма впереди. Казалось, меня совершенно не интересовало то, что со мной будет дальше.

Рейтинг@Mail.ru