Голос внутри меня

Брайан Фриман
Голос внутри меня

Глава 3

– Миссис Валу?

Женщина с черными как вороново крыло волосами подняла голову от органической гранолы[8] и свежего номера «Нью-Йорк таймс». Утро было таким холодным, что изо рта шел пар, однако она все равно расположилась на террасе ресторана «Зази». Она была в легком жакете, в юбке до колен и с голыми ногами. Согревал ее только эспрессо.

– Да, – ответила она с французским акцентом. – Чем могу вам помочь?

– Меня зовут Фрост Истон. Я инспектор отдела по расследованию убийств полиции Сан-Франциско. Консьерж в вашем доме сказал, что я смогу найти вас здесь. Надеюсь, вы уделите мне пару минут. Я хотел бы с вами поговорить. О Мелани.

На лице Камилль Валу промелькнуло беспокойство. С убийства ее дочери прошло пять лет, но этот срок – ничто. В ее глазах навсегда застыла печаль. Бледно-розовые губы сложились в тонкую бесстрастную линию.

– Садитесь, – сказала она.

Фрост сел напротив, а Камилль аккуратно сложила газету. Она подала знак официантке в окне, и та поспешила к столику. Инспектор помотал головой, но Камилль на этот счет придерживалась иного мнения.

– Вы должны что-нибудь съесть, – сказала она. – Прошу вас, я угощаю.

– Кофе, – сказал Фрост.

– О, но этого мало для завтрака. Вы много работаете, ваша работа важна. Вам нужно хорошо есть. Сюзи, принесите ему авиньонский омлет.

– В этом нет необходимости.

Камилль пожала плечами.

– Жизнь – это нечто большее, чем все необходимости. А мне еще эспрессо, Сюзи.

Официантка улыбнулась и ушла.

У Камилль в чашке оставался кофе; она допила его и вытерла рот салфеткой. Она была умна. Фрост понял это по тому, как она наблюдала за ним, пытаясь понять, с чем он пришел. Он просмотрел множество фотографий Мелани Валу и сейчас видел ее сходство с матерью. Худой как спичка Камилль было за пятьдесят; кожа на костлявом, угловатом лице была белой. Она была красива и элегантна. Дорогая одежда. Маникюр. Черные волосы – слишком черные для ее возраста – коротко подстрижены и уложены в нарочитом беспорядке. Ее облик не кричал о богатстве, но людям с деньгами нет надобности оповещать об этом всех.

– Итак, – сказала она. – Ваше лицо, инспектор, кажется мне знакомым. Мы встречались? Вы работали над делом Мелани?

– Да, работал, но мы с вами встречались в другом месте. Несколько лет назад семьи жертв объединились в своего рода группу, чтобы поддерживать друг друга. Я приходил на встречи со своими родителями. Вот там мы и виделись.

– Многие из нас до сих пор встречаются, – сказала Камилль и задумчиво вытянула губы. – Истон. Ваших родителей зовут Нед и Дженис?

– Да.

– Значит… – начала она, и Фрост увидел в ее глазах сочувствие, когда она сложила два и два. – Ваша сестра? Она была одной из жертв, да?

– Кейти, – ответил Фрост.

– Примите соболезнования.

– Спасибо.

– Ваши родители уже года два не появляются на встречах, – сказала Камилле. – Надеюсь, это означает, что с ними все в порядке.

– Они переехали в Аризону, – пояснил Фрост. – На какое-то время они разошлись, потом вернулись друг к другу. Смерть Кейти очень сильно повлияла на их отношения.

Камилль подняла вверх левую руку, на которой не было обручального кольца.

– Понимаю. Мой брак тоже не пережил горя.

Официантка принесла кофе и поставила перед Фростом омлет. Он понял, что голоден, и быстро все съел, заглатывая большими кусками. Камилль потягивала кофе, а к граноле почти не притрагивалась.

– То было тяжелое время, – сказала она. – Жаль, нельзя сказать, что оно закончилось, потому что оно ведь никогда не закончится, не так ли?

– Да.

– Тем более что вы здесь, и это, как вы говорите, связано с Мелани.

– Да, все верно. Сожалею.

– Итак, чем я могу вам помочь, инспектор?

Фрост отложил вилку. Ему очень не хотелось говорить то, что нужно было сказать. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал часы, которые уже лежали в прозрачном пакете для улик, и положил их на стол перед Камилль. Он наблюдал за ней, когда она разглядывала их. Сохраняя спокойствие, она заметно напряглась, когда смотрела на пакет. Узнала часы и без единого слова отвела от них взгляд. Возможно, под влиянием боли, которую причинил ей вид часов. А может, чего-то еще.

– Что это? – спросила она.

– Сегодня ночью кто-то навел меня на эти часы, – ответил Фрост. – Кому-то понадобилось, чтобы я нашел их.

– И зачем им это нужно?

– Чтобы я поверил в то, что Мелани принадлежали именно эти часы, – сказал он. – А не те, что Джесс Салседа нашла в доме Руди Каттера.

– Совершенно очевидно, что это не так.

– Уверен, что вы правы, и поэтому решил встретиться с вами. Вы лучше кого угодно поймете истину. Ведь это вы покупали часы для своей дочери. Прошу вас, взгляните на них.

Камилль с явной неохотой взяла пакет. Фрост ждал, что она будет делать дальше. Ее лицо искажала мука. Тонкие, изящные пальцы дрожали. Она разглядывала циферблат, браслет, камни с нежностью, словно лаская их.

А потом она сделала то, чего Фрост меньше всего хотел от нее. И этот жест сказал обо всем.

Она перевернула часы.

Изучила крышку. Гравировку. La rêveuse. И помертвела. Из ее глаз словно утекла жизнь. Она положила пакет на стол с таким видом, будто он был раскаленным.

– Это копия. Это не часы Мелани. Как вы и предполагали.

– Ясно.

– Выбросьте их, – через силу произнесла она. – Они ничего не значат.

– Спасибо, что подтвердили, – сказал Фрост, хотя на самом деле она против воли подтвердила обратное тому, что говорила сейчас. Беря в руки часы, она ожидала увидеть надпись. Она с первого взгляда узнала всю их историю. Теперь ему нужно понять, откуда и зачем взялись другие часы.

– Вы закончили, инспектор?

– У меня есть еще пара вопросов.

Он взял пакет. Когда убирал его в карман, губы Камилль дернулись. Ему показалось, что она вот-вот выхватит часы.

– Это очень оригинальное изделие, – сказал он. – Кому-то пришлось немало потрудиться, чтобы найти точную копию.

– Оригинальные, но не уникальные.

– Из того, что говорилось на суде, я помню, что часы создал и продал один не очень известный ювелир в Швейцарии, – сказал Фрост.

– Да, у семьи моего бывшего мужа есть шале в Венгене. Ювелир приходится им каким-то родственником, кузеном какого-то кузена или что-то в этом роде.

– Значит, точную копию часов Мелани мог сделать тот же самый ювелир?

Камилль пожала плечами.

– Не исключено.

– Часы дорогие? По виду дорогие.

– Дороговизна – явление, зависящее от ваших возможностей.

– Вы заметили гравировку на обратной стороне часов? – спросил Фрост. – Она ставит меня в тупик.

– Почему?

– Зачем создавать себе столько проблем, добывая копию часов Мелани, если на них есть надпись, доказывающая, что часы не ее? Я в том смысле, что на часах Мелани ведь не было надписи, верно?

Камилль сверлила его взглядом, как будто хотела разглядеть, что внутри черепа.

– Верно.

– И если бы надпись была, вы бы наверняка заметили, что ее нет, – продолжал он. – Я был в суде, когда вы давали свидетельские показания. Я видел, как вы опознали часы, найденные в тайнике у Руди Каттера. Вы были очень убедительны. Вы были абсолютно уверены.

– Да, именно так.

– Маловероятно, что вы могли ошибиться.

– Нет, я не ошиблась.

– После суда вам вернули часы Мелани?

– Да.

– Они все еще у вас?

Камилль ощетинилась. Теперь она видела в нем врага.

– Нет.

– Вот как? И что же с ними случилось?

– Я уничтожила их, инспектор. Я взяла молоток и превратила их в пыль. Они больше не существуют. Для меня они были источником боли и муки, напоминанием о том, что я потеряла, и я хотела избавиться от них.

– Понимаю.

– Разве? – усомнилась она дрожащим голосом. – Тогда, ради всего святого, я не понимаю, зачем вы задаете мне все эти вопросы столько лет спустя. Тем более что ваша сестра тоже стала жертвой Руди Каттера. Что вы затеяли? Зачем вы все это вытаскиваете на свет?

Фрост уже много часов задавался тем же вопросом. Его не удивила реакция Камилль. Любая мать, прошедшая через такое, была бы возмущена до глубины души. Однако возмущение этой матери почему-то выглядело наигранным. Оно маскировало что-то другое. Она знала больше, чем рассказывала ему.

– Буду с вами откровенен, миссис Валу, – сказал Фрост. – Когда я взял в руку эти часы, моим первым побуждением было сделать то же, что сделали вы. Уничтожить их.

– Так и надо было сделать. Вы должны сделать это прямо сейчас. Я уже сказала вам. Выбросьте их.

– Я бы с радостью, но так вопрос уже не стоит.

– Почему?

– Потому что вы солгали мне, – с грустью произнес Фрост.

Камилль не стала ничего отрицать. С нее спало напряжение, и она отпила свой кофе.

– Инспектор, позвольте мне кое о чем вас спросить.

– Пожалуйста.

– У вас есть хоть малейшие сомнения в том, что Руди Каттер – тот самый человек, что убил женщин? В том числе мою дочь? В том числе вашу сестру?

– Никаких.

– Тогда правосудие свершилось.

– Верно, но правосудие требует честного суда, проведенного по всем правилам.

– Каттер все это получил.

– Я надеюсь на это. Мне больше всего на свете хотелось бы верить в то, что эти часы всего лишь копия и что настоящие часы найдены у Каттера.

– Они и найдены там, – отрезала Камилль. – Тут нет никакой тайны. Когда это животное похитило и убило Мелани, на ней были те самые часы, что я купила ей. Руди Каттер забрал их. Спрятал. Его план состоял в том, чтобы надеть их на следующую убитую женщину. Точно так же, как он делал шесть раз до этого. И у него все получилось бы, если бы ваша коллега, мисс Салседа, не нашла их в доме. Она нашла именно часы Мелани, инспектор. Я подтвердила это, когда она их мне показала. Я засвидетельствовала это под присягой на суде. Вот та истина, что имеет значение.

 

Фрост заподозрил, что за многие годы она самой себе не раз повторяла эти же самые слова, пытаясь убедить себя в том, что она все сделала правильно.

– Если все это так, значит, кто-то ведет со мной грязную игру.

– Несомненно, этот кто-то работает с Руди Каттером.

– Очень вероятно. Хотелось бы мне знать, как им удалось раздобыть эти часы. Что нужно сделать, чтобы заполучить вот такую точную копию?

– Слетать в Швейцарию, – нетерпеливо проговорила Камилль.

– У ювелира есть веб-сайт?

– Он индивидуальный предприниматель в крохотной деревушке. Онлайн, инспектор, живет не весь мир.

– Как вы думаете, ювелир записывает имена своих клиентов и что они купили? – спросил Фрост. Потому что знал, что покажут эти записи. Камилль тоже знала.

По лицу женщины промелькнула тень.

– Не имею представления.

– А как звали ювелира?

– Совсем не помню. Насколько мне известно, он уже умер. Он и тогда был очень стар, а с тех пор прошло десять лет.

– А ваш бывший муж? Может, он помнит? Вы говорили, что ювелир приходился ему дальним родственником.

– Спросите у него, – довольно раздраженно ответила Камилль. – Если честно, инспектор, я не понимаю, зачем вам все это надо. Я уже сказала: это часы не Мелани.

– Я просто пытаюсь понять, насколько сложно заполучить точную копию. Похоже, довольно сложно. По сути, почти невозможно. Очень дорогие часы от ювелира из провинциального городка за океаном. Трудно представить, как Каттер мог все это осуществить.

– Сожалею. У меня, инспектор, нет для вас ответов.

Истон встал. Взяв чашку, он допил кофе.

– Благодарю, что уделили мне время, миссис Валу. Спасибо за завтрак.

– Пожалуйста.

Он убедился, что они одни. Что на Коул-стрит нет утренних пешеходов. Что дверь ресторана закрыта. Он наклонился к Камилль и довольно громко, чтобы она расслышала, прошептал:

– Было двое часов, да?

У нее от возмущения затрепетали ноздри. Глаза напоминали два твердых черных сапфира.

– Что?

– Вы тогда купили двое часов, не так ли? Одни для себя, другие для дочери.

– Мне больше нечего сказать.

– Те часы, что Джесс нашла у Каттера, были вашими? И если так, как они попали туда?

– Думаю, вам пора идти, инспектор.

Фрост выпрямился.

– Как скажете.

Он повернулся к выходу, но тут Камилль громким голосом позвала его:

– Инспектор! Есть одна старая французская поговорка. Возможно, вы ее знаете. Il ne faut pas réveiller lo chat qui dort. Она означает: если кот спит, не будите его.

– Не будите спящую собаку?

– Именно так. Не будите спящую собаку. Вы должны помнить об этом.

Глава 4

Руди Каттер прислушивался, не застучат ли ботинки тюремщика. Он ждал его уже много часов. Ждал от него новостей.

Близился вечер. Поперек нижней нары его камеры в Сан-Квентине легла тень. Говорили, что в тюрьме хуже всего ночи, но оказалось, что длинный, тоскливый мертвый день гораздо тяжелее. Вокруг шумел южный блок. Где-то переговаривались заключенные из разных камер. Кто-то пел. Кто-то молился. Над ним его сокамерник Леон беспрестанно крутил один и тот же рэп Лила Уэйна. «Хастлер мьюзик». Когда песня прозвучала более десяти раз подряд, Руди очень захотелось снизу пнуть матрас, чтобы заткнуть его, однако он не считал правильным злить Леона. Если хочешь здесь остаться в живых, учись ладить с людьми.

Лежа на койке, Руди развел руки в стороны. И дотронулся до противоположных каменных стен. Он иногда делал так, чтобы напомнить себе, где находится, чтобы убедиться, что все это не сон.

И ведь это не сон. Это жизнь. Пятьдесят четыре квадратных фута. Раковина. Параша. Двое мужчин.

Капеллан посоветовал ему извлечь максимальную пользу из заключения. Читать. Заниматься. Искать Господа. Первый шаг – это принять свою судьбу. Но вместо этого все последние годы Руди строил планы. Народ штата Калифорния заявил, что ему больше никогда не стать свободным человеком, но народ ошибся.

День почти настал, и он готов.

Каттер уставился в никуда. Запавшие голубые глаза были окружены глубокими морщинами и темными кругами. Глаза загнанного человека, как говорили одни. Или глаза хищника, как говорили другие. Взгляд был остановившимся и немигающим, как у аллигатора, который смыкает челюсти на жертве. Бледная веснушчатая кожа, короткие грязные волосы. Подбородок покрывала жесткая, наполовину седая щетина. В свои пятьдесят три он был в лучшей, чем когда-либо, спортивной форме, и все благодаря заключению. Здесь сторицей окупается, если ты накачан и силен, если ты научился шестым чувством определять, что происходит у тебя за спиной.

Над головой Лил Уэйн пел о том, что он не убийца. Каждый раз, когда Руди слышал слова этой песни, его охватывало раздражение. Если ты не убийца, значит, тебе не понять, что при этом чувствует человек, вот и не пой о том, что не знаешь, не говори об этом, не пиши об этом. Единственный способ понять – это убить. И войти в братство убийц.

Он подумал о своей покойной жене, Хоуп. Она тоже была из братства. Она всегда с ним. Ведь она так и не ушла. Стоит ему закрыть глаза, она появляется в его снах. Глядя в тюремное окно, он видит, как она поддразнивает его по ту сторону решетки. Видит ее улыбку. Ее кровь. Ее нелепую гордость содеянным.

Прошедшие с тех пор тридцать лет ничего не изменили.

Оглядываясь назад, он спрашивал себя, а зачем он вообще женился на Хоуп. Тогда им обоим было по двадцать. Он еще учился в колледже, а она – в медицинском училище. Что он увидел в ней? Ведь она не была красавицей. Немного грузная, с пухлыми щеками и округлым подбородком; мышиного цвета волосы были подстрижены коротко, потому что так удобнее. Ее облик легко забывался. Уже через десять минут после встречи с Хоуп ее невозможно было описать.

Тогда что же?

Возможно, он думал, что у него получится изменить ее. У Хоуп было биполярное расстройство[9], и когда у нее случались приступы, она кричала, впадала в ревнивый раж, швырялась чем попало, могла порезать его, могла ударить. Когда он заговаривал о том, что хочет уйти, она уверяла его в том, что жить без него не может, что безумно любит его, что покончит с собой, если он бросит ее. И он оставался.

Все было не так уж плохо. А после колледжа стало лучше. Он нашел работу оценщика в одном сберегательном банке; работа была скучной, но это его устраивало, потому что не надо было общаться с людьми. Он мог сосредоточиться на числах и формулах. Мог планировать, анализировать и оценивать риски. Обнаружил, что у него это отлично получается. Как у шахматиста, у него получалось предугадать все варианты и возможности на десять шагов вперед. Компания быстро подвинула его по карьерной лестнице.

Хоуп стала работать медсестрой в отделении экстренной помощи. Она принимала препараты, которые выравнивали ее настроение. Она стала ходить к психологу, и тот посоветовал ей вывести на первый план артистическую сторону натуры, сказал, что нужно писать картины или рисовать, когда она чувствует, что не может противостоять жизненному стрессу. Вспышки стали реже. Он уже начал думать, что они счастливы.

И тут появилась Рен. Их дочь.

До рождения Рен Руди не имел представления о том, что такое любовь. Эта маленькая девчушка у него на руках внесла смысл в его жизнь. Она была красавицей. Невинным созданием. Совершенством. Он с трудом заставлял себя по утрам уходить на работу. Вечером, трясясь в автобусе, он не мог дождаться, когда снова увидит свою дочурку. При виде ее личика все плохое тут же забывалось.

Он был так поглощен Рен, что практически не замечал, как Хоуп снова разваливается на куски.

Снова начались перепады настроения; препараты, кажется, совсем перестали действовать. Рисования, с помощью которого она пыталась избежать вспышек, оказалось недостаточно. Она стала бросаться на него, как когда-то, когда он учился в колледже, и все меньше и меньше времени проводила с дочерью. Брала девочку на руки, и ее лицо делалось пустым и страдальческим. Потом уже врачи объяснили ему, что это послеродовая депрессия, усиленная давним психическим заболеванием, но было уже поздно. Малышка забрала себе все время и всю любовь Руди, Хоуп же, кажется, уже была не способна дарить любовь дочери и мужу.

Он думал, что со временем это пройдет. Он не понимал, насколько критической стала ситуация. И насколько опасной.

Не понимал до ноябрьской ночи, которая все и изменила.

Хоуп поздно вернулась домой после изнурительного дежурства в отделении экстренной помощи. Обнаружив, что Руди в детской и держит Рен на руках, она впала в ярость, принялась осыпать его ругательствами, а потом обвинила в том, что он любит дочь больше, чем ее, – отрицать что-либо было трудно, потому что в этом и состояла правда. Он пытался утихомирить Хоуп, но тщетно. Рен расплакалась, и он никак не мог ее успокоить. Тогда отдал девочку жене, чтобы дать им побыть вместе. Он всегда считал, что Рен обладает волшебным целебным воздействием. Если уж малышке удавалось сделать счастливым его, значит, ей все по силам.

Руди заснул. И спал до середины ночи. Он не знал, что разбудило его, возможно, внезапно наступившая тишина. Рен уже не плакала. Хоуп в кровати не было. Он встал и окликнул жену несколько раз, громче и громче, а она все не отзывалась. На него, словно в предчувствии зла, навалилось странное чувство, настолько сильное, что ему стало трудно дышать.

Он поспешил в детскую. И перешел свой Рубикон.

Его девочка, его ангелочек, его совершенная дочурка уже посинела. В то мгновение он в буквальном смысле почувствовал, как Господь вскрыл ему грудную клетку, вынул сердце, разорвал его на куски и потоптал их. Он завыл. Завопил. Бросился к Рен, попытался оживить ее, но та была давно мертва; ее жизнь оборвала лежавшая рядом подушка в виде кролика. Отец взял девочку на руки и, рыдая над ней, ходил взад-вперед по комнате.

Рен была мертва. Руди чувствовал, что умер вместе с ней.

И вот тогда он заметил кровь на полу, она тоненькими, как ниточки, ручейками текла из-под кроватки.

Обойдя кроватку, он нашел Хоуп. Она лежала на спине, раскинув ноги и руки. На ее лице застыла жуткая, порочная усмешка. Открытые глаза, безжизненные, все еще смотрели на него. В одной руке был кухонный нож, которым она и перерезала себе горло, сделав на шее страшный разрез в виде длиннющей, от уха до уха, дуги.

С того момента прошло тридцать лет, а он все хранил в памяти детали той сцены, как фотографию. Мертвая дочь у него на руках. Мертвая, покончившая с собой жена на полу.

И цифровые часы на тумбочке рядом с кроваткой, показывающие время.

3:42 ночи.

Самое странное было то, что слезы высохли, как только он увидел Хоуп на полу, и больше никогда не возвращались. Из него, как кровь из Хоуп, вытекли все эмоции. Он перестал чувствовать боль. Чувствовать гнев. Ему хотелось оплакивать дочь; ему хотелось испытывать злость на жену. Однако он ничего не чувствовал, и эта бесчувственность была хуже горя. С тех пор Каттер жил в своего рода пустоте, а когда пустота становилась невыносимой, предпринимал попытки убить себя. Четырежды – и каждый раз терпел неудачу, как будто Господь не хотел принимать его.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом таяли, словно весенний снег.

Так прошло двадцать лет.

Двадцать бесконечных, пустых лет оцепенения.

До того мгновения, когда оцепенение наконец-то прошло.

Девять лет назад, первого апреля, в кофейне в Паромном терминале. То была либо удача, либо рок, либо судьба, либо что-то еще, во что так любят верить люди. Он ни до того, ни после не бывал в той кофейне. В тот день его брат Фил, с которым они договорились пойти на матч «Джаентс», опаздывал, и он заказал латте со льдом у говорливой баристы по имени Нина Флорес. У Нины был день рождения. Она была милая девушка. Латиноамериканка. Жизнерадостная. С копной мягких каштановых волос. Веселая до отвращения. Говорила и говорила о своей работе, о школе, о родителях, о братьях и сестрах, о близких друзьях, о дне рождения. Показывала ему самодельные значки из детских фотографий, приколотые к футболке. Она пела самой себе «С днем рождения».

 

Нина была самой обычной девушкой, но на Руди она подействовала, как удар молнии. Пробудила в нем чудовище. Знакомство с ней вернуло к жизни Хоуп. Его жена стала порочным призраком в его сознании, и он понял, что этот призрак нужно уничтожить.

К тому моменту, когда Руди допил кофе, он уже был другим. С помощью девушки из кофейни он уже нашел дорогу к отмщению. Он превратился в сгусток холодного, беспощадного гнева. После двадцати лет пустоты он наконец-то обрел цель и план.

Руди улыбнулся Нине и ушел, однако он уже обдумывал свою стратегию, свои дальнейшие шаги. Он расплатился кредитной картой – больше он такую ошибку не повторит. Надо быть осторожным; надо вести отбор, наблюдать, думать и прогнозировать, но уж в этих делах он мастер. Уже тогда он знал, что Нина станет первой, но не последней. Что будет много других, и он знал, где их найти.

Нина Флорес, Рей Харт, Наташа Любин, Хейзел Диксон, Сю Тянь, Мелани Валу. В течение последующих лет они умирали одна за другой.

«Помнишь их, Хоуп?»

И он не закончил. Отнюдь.

Заключение в Сен-Квентине – это лишь отсрочка, и причиной отсрочки стал детектив, отказавшийся играть по правилам. Джесс Салседа не победила его; она обвела его вокруг пальца. Вот теперь Руди и покажет ей, что бывает с теми, кто встает у него на пути.

Каттер закинул руки за голову. Все его чувства были в состоянии боевой готовности, хотя он понимал, что проявляет излишнее нетерпение. Может, и не сегодня. Может, завтра. Или послезавтра. Однако наконец-то он услышал тот звук, который ждал. Шаги. Стук ботинок по бетонному полу. Приближающийся. К нему.

Он увидел, как грузный тюремщик остановился у решетки его камеры.

– Каттер? – ворчливо окликнул он его.

– Ага, что там?

– К тебе посетитель.

8Блюдо, напоминающее мюсли.
9То есть маниакально-депрессивный психоз.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru