Рядовой Рекс (сборник)

Борис Сопельняк
Рядовой Рекс (сборник)

Рядовой Рекс

Глава I

Есть у разведчиков примета: если приказано любой ценой добыть «языка», значит, жди наступления. А если «языка» не удалось взять ни с первого, ни со второго раза, а тебя все равно посылают за линию фронта – тут уж и гадать нечего.

Капитан Громов нервно поглядывал на часы и прикидывал, сколько осталось до рассвета.

«В запасе минут сорок, – думал он. – На той стороне тихо. Ширина ничейной земли восемьсот метров. Успеют…»

Громов закурил. Как ни слаб огонек папиросы, но после каждой затяжки он высвечивал резко очерченные скулы со впалыми щеками и чуть приплюснутый нос. Капитан курил одну папиросу за другой и методично тюкал кулаком по брустверу. Старая привычка. До войны Виктор Громов был неплохим боксером. В разведке это пригодилось.

Теперь Громов – командир дивизионной разведки. За линию фронта ходит редко. Зато в подчинении целая рота. И всех надо обучить премудростям разведывательной работы. Еще вчера капитан получил задание добыть «языка». Не такое уж сложное дело. Да и ребята ходили тертые. Но вернулись ни с чем. Одному прострелили плечо. У другого не хватает двух пальцев. И оба заявили, что, если бы не тот проклятый пес, все было бы хорошо. Немца взяли чисто, связали и поволокли. На ничейной земле догоняет их здоровенная собака, хватает за руку – и пальцев как не было. Удалось, правда, шибануть ее прикладом. Пока собака приходила в себя, отползли за бугорок. К тому же немцы врубили прожектор – и давай чесать из пулемета. Как ни старались прикрыть «языка», его убило.

Сегодня пошли четверо. На всякий случай набрали махорки, чтобы припорошить следы. Время шло. В бруствере образовалась довольно глубокая ямка, а Громов все так же методично всаживал в нее кулак. И вдруг грохнул взрыв!

Тут же темноту ночи распороли автоматные очереди. Над полем повисли ракеты.

Громов высунулся и сразу все понял. Немецкие пулеметы били по вершине небольшого холма. А чтобы вернуться домой, ребятам надо обязательно перевалить через этот бугор. Другого пути нет. Значит, их обнаружили, отрезали огнем отходы и, само собой, попытаются взять в плен.

– Где саперы? – крикнул Громов в глубину траншеи.

– Здесь, товарищ капитан! – выросли из темноты двое.

– Картина ясная? – Он кивнул в сторону холма. – Надо сделать проход в минном поле правее высотки и вывести ребят.

Минут через двадцать саперы вернулись. За ними ползли двое разведчиков. На плащ-палатке тащили третьего.

– Что с ним? – спросил Громов.

– Ранен, – бросил старшина. – В живот. Седых. А Сидоренко, скорее всего, убит.

– Та-а-ак! – крякнул с досады Громов. – Опять осечка.

– Никак нет, осечки не было, – обиделся старшина. – Ефрейтор Мирошников, доложите, как было дело. Я командовал группой прикрытия, так что всего не видел, – пояснил он Громову.

Худощавый остролицый ефрейтор сидел на земле и пытался снять сапог. Яловая кожа разбухла, стала скользкой, местами была порвана. Как ни старался ефрейтор, но сапог снять не мог. Он остервенело срывал сапог, а тот сидел как влитой.

– Братцы, – взмолился он, – рваните кто-нибудь! – Ему бросились помогать. – Вот так. Посильней! Тише ты, медведь таежный, ногу оторвешь. Уф-ф-ф! Так и есть, прокусил, сволочь. Насквозь прокусил! Глядите, нога как у тигра в пасти побывала – живого места нет.

– Ефрейтор Мирошников, – строго сказал капитан. – Что вы там мелете? Какие еще тигры? Доложите, почему не взяли «языка»!

– Почему не взяли?! «Языка» мы взяли. Офицера. Вели его по воде, ползли по болоту. Высыпали всю махорку. А у минного поля опять догнала собака. Черт ее знает, откуда взялась эта зверюга! Мне прокусила ногу, Сидоренко – руку. Ножом не достать – верткая, как ужака, а стрелять нельзя. Когда подоспели немцы, пес залег. Ладно, саперы выручили, а то бы нам не уйти. Когда отходили, опять наткнулись на эту собаку. С ней – двое фрицев. В тыл зашли, сволочи. Так что мы сами чуть не стали «языками». Немцев мы перебили и совсем было ушли, да проклятущий пес вцепился в Сидоренко. Тот ненароком привстал и попал под пулеметную очередь. Нас опять накрыли. Пришлось бросить офицера и удирать. Правда, мы его так связали, что никуда не денется. К тому же сунули в воронку: сам он оттуда ни за что не выберется. А с собакой я рассчитался – полдиска всадил!

– Ясно! – бросил Громов. – Обстановочка – ни к черту. Санинструктора ко мне!

– Я здесь! – вынырнула из глубины траншеи девушка в кокетливо надетой пилотке.

Громов заметил и пилотку, и У-образный шрам над переносицей, и выщипанные, тонко подведенные брови. Недовольно поморщившись, приказал:

– Младший сержант Орешникова, пойдете с саперами. Если Сидоренко жив, окажете помощь на месте, если нет – волоките сюда. Но Сидоренко найти! Живым или мертвым! – жестко закончил он. – Выполняйте! А мы – за офицером, – обернулся он к Мирошникову. – Показывай дорогу.

Кряхтя и чертыхаясь, Мирошников с трудом натянул сапог и молча перелез через бруствер.

Офицера нашли быстро. Разведчики потащили его, а саперы – Сидоренко. Капитан полз последним. Вдруг он услышал глухое рычание. Замер. Прислушался. Тишина. Снова пополз – и снова рычание. Неожиданно взлетела ракета, но еще раньше Громов заметил воронку и скатился вниз. В тот же миг на рукаве клацнули зубы.

Не так уж долго висела ракета, но Громов успел разглядеть того самого пса. Большой. Черный. Весь в крови. Передние лапы перебиты. Из воронки ему не выбраться. Там бы и сдох. Но рядом оказался враг, и собака нашла силы вцепиться в него мертвой хваткой.

Рукояткой пистолета Громов разжал зубы. Приставил дуло к окровавленной морде. Подумал. Достал ремешок, крепко связал пасть, накинул на грудь петлю, выбрался из воронки и потащил собаку за собой. Поначалу она пыталась вырваться, но полоса крови становилась все уже, а рывки слабее.

«Уходят последние силы, – подумал Громов. – Жалко. Тоже ведь “язык”, хоть и бессловесный. И как это мы не догадались натаскать хоть какую-нибудь дворняжку?! Хорошая собака в нашем деле дорого стоит. Такую собаку воспитывают годами. Стоп! А что, если этого фашиста передрессировать? Вот было бы дело! Только сдохнешь ты, проклятая псина. Как пить дать, сдохнешь».

Собака временами приходила в себя, слабо поскуливала, но, почуяв чужого, рычала и как могла сопротивлялась. Когда Громов останавливался и поводок ослабевал, собака поворачивалась мордой на запад и пыталась ползти к своим.

– Дрессировочка! – восхищался капитан.

Когда Громов свалился в траншею и втащил здоровенного пса, все так и ахнули.

– Это еще зачем?

– Что, тот самый?

– Ну и зверюга!

– Сколько, зараза, наших погубил! Пристрелить его немедленно!

– Там уж стрелять-то некуда – и так весь в дырках.

– Я найду!

– Отставить! – отрубил Громов. – Ефрейтор Мирошников, ваша работа?

– Так точно.

– Полдиска? А он дышит. И даже за рукав цапнул! Тащите в мой блиндаж, там разберемся.

Освободился Громов часа через три. По дороге из штаба заглянул в медсанбат, рассказал о своем пленнике, и вместе с хирургом они отправились в блиндаж.

– Ты смотри! – удивился Громов. – Живого места нет, а дышит. С такой собакой стоит повозиться.

– Зачем? На кой черт собака-инвалид?

– Хотя бы для потомства. Ты смотри, какой рост, какая грудь! А ноги! На таких поджарых ногах можно пробежать километров тридцать. Пес еще молодой: шерсть гладкая, шелковистая, да и зубы белые. Ему года три – не больше.

– Не болтай чепуху! – взорвался врач. – На этих поджарых ногах он догонял наших ребят, а белыми клыками одних калечил, других убивал. По-дружески прошу, пристрели – и делу конец! Да с такими ранами он не жилец, как врач говорю.

– В принципе ты, конечно, прав, – вздохнул Громов. – Но ведь… Был у меня до войны друг – соперник на ринге. Он служил в милиции проводником сыскной собаки. Кое-чему я у него научился. Ты не представляешь, что может сделать хорошо дрессированная собака! Взять хотя бы эту. Ведь какие ребята ходили за «языком», а пес их обнаруживал. Поставишь собаку на ноги, попробую передрессировать. Не удастся – можно и пристрелить.

– Ну и темный же ты мужик! – не успокаивался врач. – Ты хоть представляешь, что такое рефлексы первого и второго порядка? Думаешь, в благодарность за тушенку пес начнет ловить фрицев? Черта с два! Первое, что он сделает, – перегрызет тебе глотку.

– Это уж моя забота. Главное – поставь на ноги.

– Ну, смотри, Виктор, я тебя предупредил. Возьми-ка бинт и свяжи пасть, а то в агонии может так хватануть…

После осмотра врач заявил, что собаке осталось жить с полчаса, но если Громов настаивает, он может вправить суставы и наложить гипс. Можно также промыть все восемь ран, к счастью, они сквозные, и сделать пару стрептоцидных уколов.

– Пошли кого-нибудь за Машей, – попросил он. – Пусть принесет мою сумку. Да и без ассистента здесь не обойтись.

Когда Маше сказали, что доктор Васильев велел взять его сумку и на всех парах нестись в блиндаж капитана Громова, она так и осела. «Неужели что-то с Виктором? Неужели он промолчал о ранении и теперь исходит кровью?.. С него станется, он такой: молчит и зыркает своими синими глазищами. Господи, а как они голубеют, когда…» У Маши сладко заныло под сердцем. Эх, война-злодейка! Кому горе и разлука, а ей – любовь.

Любовь… Маша даже улыбнулась, вспомнив, как они познакомились, причем, сами того не ведая, второй раз. Позже, гораздо позже это выяснилось, но тогда… Нет, этот день не забыть до самой березки. В Сталинграде добивали Паулюса. Немцы сопротивлялись отчаянно. Гвардейскому полку, в котором воевала Маша, предстояло преодолеть сорок километров. Так вот гвардейцы шли их три недели! Скольких раненых спасла тогда Маша!

Но у какого-то полуразрушенного здания задело и ее – осколочное ранение в живот и в голову. От потери крови, пронизывающего ветра и мороза Маша превратилась в ледышку, к тому же была без сознания. Очнулась, когда кто-то пытался снять с нее валенки – они примерзли к ногам. Открыла глаза – все видится розовато-красным. Натопленный подвал. За стеной – шум боя. Незнакомый старший лейтенант осторожно стаскивает с нее валенки.

 

– Разрежьте, – чуть слышно шепнула Маша.

– Ожила! – обрадовался офицер. – Молодец! Умница! Ноги целы, ты не волнуйся, просто валенки жалко.

– А глаза?! Что с глазами?!

– А что глаза? В порядке глаза! – преувеличенно бодро сказал он. – Это кожа. Понимаешь, тебя по лбу царапнуло. Ничего особенного, просто лоскут кожи отсекло: он-то и мешает смотреть. Не трогай! Я сам! Малость оттает, кожа размякнет – и я посажу ее на место. А про живот не думай, рана пустяковая. До свадьбы заживет.

– Нет, старлей, не заживет, – слабо улыбнулась Маша.

– Как это не заживет?! Обязательно заживет! Разведка все знает – и про прошлое, и про будущее! – хохотнул спаситель, сверкнув синими глазами.

– Была уже… свадьба, – вздохнула Маша. – И слава богу, что была. А то бы кто меня взял, такую… уродину. Ни бровей, поди, ни лба не осталось. Нос-то хоть есть? – пыталась шутить, дрожа от страха, Маша.

Офицер наклонился к самому лицу, осторожно снял кроваво-ледяную корку, приподнял лоскут кожи и посадил его на старое место. Потом умело наложил повязку. Но Маша уже ничего не чувствовала – она снова потеряла сознание. Последнее, о чем она подумала, – знакомые глаза. Где-то она их видела. Вот только где? Да разве всех упомнишь? Сколько раненых прошло через ее руки, сколько видела глаз – умоляющих, сухих, злых, плачущих, подернутых пеленой смерти. Но цвет? Нет, на цвет она не обращала внимания. «Не ври, Машка, – сказала она самой себе, – раз запомнила – значит, обратила…» В госпитале она попыталась узнать, что за старший лейтенант вытащил ее из-под обстрела и оказал первую помощь, но этого никто не знал.

И вот теперь ее спаситель истекает кровью в блиндаже, а она, как девчонка, вспоминает подробности первого свидания. Маша схватила сумку и выскочила наружу. Бежала что было сил, но когда распахнула дверь, от возмущения и радости потеряла дар речи. Громов и Васильев потягивали из кружек чай и, от души смеясь, рассказывали анекдоты.

– С ума посходили, – выдавила она. – Мальчишки…

Маша хотела сесть на топчан и тут же по-девчоночьи отчаянно завизжала.

На тюфяке лежал здоровенный окровавленный пес. Было видно, что он беспомощен и вообще не жилец, но даже сейчас собака внушала страх. Кавалер ордена Красной Звезды и медали «За отвагу» младший сержант Мария Орешникова отскочила в противоположный угол и опустилась прямо на пол.

– В-вы что?! Т-ты что?! – дрожащим голосом сказали она. – Откуда здесь эта тварь?! – зашлась в скандальном крике Маша. – Неужели это та самая гадина, которая калечила наших ребят?! Сколько парней пропало! И каких парней! Разведчики же! Один пятерых стоит! Я заметила, я заметила, как бережно ты тащил этого ублюдка! – сузила она глаза на Виктора. – Я – убитого Сидоренко, а ты – фашистскую падаль, из-за которой он погиб. Ну и что теперь?

Виктор давно привык к резким переменам в настроении Маши. Правда, он не понимал, в чем причина, но старался объяснить тем, что на войне и мужики-то частенько теряют самообладание, а женщине куда труднее. К тому же Маша не телефонистка и не госпитальная медсестра, которые и немцев-то живых не видели. Маша все время на передовой, все время под огнем. Как ни берегут солдаты девчонок-санинструкторов, а достается им по первое число: вытаскивать здоровенных мужиков из-под обстрела, перевязывать их, утешать, отстреливаться от немцев – это, конечно, не делает характер мягче. Как мог, Виктор успокаивал Машу, частенько обращал ее гнев в шутку. Потом она, как правило, винилась, становилась еще более ласковой и нежной, как бы стараясь загладить свои выходки. Но раньше все их размолвки происходили без свидетелей. На людях же Маша была предупредительной и сдержанной. А тут вдруг прорвало, да еще при ее начальнике и друге Виктора – хирурге Васильеве! Прямо-таки семейная сцена.

Доктор Васильев, как, впрочем, и почти вся дивизия, хорошо знал об отношениях Маши и Виктора, втайне завидовал им и втайне не одобрял. Почему – знал он один, но до поры до времени молчал.

– Ну вот что, младший сержант Орешникова! – строго сказал капитан Васильев, решив, что пора выручать друга. – Истерику кончайте – и за дело! Эта собака – ищейка, и ищейка классная. Поэтому она представляет интерес для разведки. Какой именно, не нашего ума дело. Наше дело как пленному немцу, так и пленной собаке оказать медицинскую помощь. Так что готовьте шприц, бинты, стрептоцид, камфару и все остальное. Будем оперировать!

– Оперирова-ать?! – вскочила Маша. – И я должна ассистировать?!

– Да! – жестко сказал доктор. – Спирт! Быстро мыть руки – и за дело. Посторонних попрошу удалиться, – обернулся он к Виктору.

Громов выскочил из блиндажа. Делано спокойным шагом он ходил туда-сюда по ходу сообщения, так же делано-спокойно курил и костерил себя на все лады. «На кой черт связался с этой собакой?! Жил себе, как все, воевал не хуже других. Друзья есть, даже любимая девушка – не такой уж частый подарок судьбы на фронте – и то была. Стоп, почему была? Есть! Никуда не делась Маша: жива-здорова и возится с моей собакой. С моей? Интересно, с чего это я взял, что она моя? Никакая она не моя! Немецкая овчарка есть немецкая овчарка, и не только по породе, но и по принадлежности. Маша права, эта псина загубила немало наших ребят, а я, как последний дурак, приволок зверя в свой блиндаж. Да еще уложил на топчан! Понятно, почему Маша так разозлилась: уложить фашистского пса на тюфяк, который она сама набивала сухой травой. Тут любой раскипятится… Нет, придется собаку пустить в расход, не ссориться же в самом деле из-за нее с Машей да и со всей ротой. Решено!» Резким ударом каблука Виктор вдавил окурок в землю и скатился в блиндаж. С чего начать, Виктор уже придумал и поэтому, распахнув дверь, чуть ли не рявкнул:

– Кончайте эту богадельню! Меньшой брат только тогда брат, когда он – наш брат! А фашист – всегда фашист, даже если он слон или собака!

Васильев и Маша непонимающе переглянулись. Маша деловито собирала инструменты, хирург, довольный хорошо сделанной работой, блаженно щурился, потирая онемевшую шею: доктор был высок, а блиндаж низковат. Перебинтованная собака лежала спокойно и мирно посапывала.

– Ты что, под обстрел попал? Или от начальства взбучку получил? Да-а, а работенку твой Мирошников задал нам хорошую. Но мы, лучшие на всем фронте специалисты по четвероногим, с задачей справились блестяще! От лица службы объявляю благодарность младшему сержанту Орешниковой: она работала так самоотверженно и с таким знанием дела, что ни разу вместо зажима не подала скальпель, – балагурил доктор.

– Да ну вас, – улыбалась Маша, – вечно вы подначиваете. Я и сама знаю, что операционная сестра из меня неважная. Мое дело – бинтовать да вытаскивать из-под огня.

– Не скромничайте, Мария Владиславовна. Ведь вы же бывшая студентка мединститута, да еще одного из лучших на Урале.

– Свердловский мединститут действительно один из лучших, и не только на Урале, но и во всей России, – ревниво заметила Маша. – Но я-то училась на стоматологическом, и всего два года. Хотя зуб вырвать могу, даже глазной. И почти без боли. Нет, я серьезно, – обиженно продолжала Маша, отвечая на ироничную улыбку доктора. – Профессор не раз говорил, что у меня легкая рука.

Виктор сидел на чурбаке и ничего не понимал. Васильев и Маша болтали о всякой ерунде, будто ничего не произошло, будто полчаса назад здесь не было самого настоящего скандала. И что удивительно, они будто не замечали Виктора. Громов ничего не понимал, хотя сам, возвращаясь с «той стороны», вел себя так же. Его и ребят, с которыми он ходил в разведку, связывали какие-то невидимые узы, какое-то особое братство. Получая документы и награды, которые обязательно сдавали перед выходом на «ту сторону», ребята незлобиво подшучивали друг над другом, предлагали сложить все ордена и медали в одну шапку и разделить поровну, так, как только что делили поровну смертельный риск.

Наконец Васильев обратился к Виктору:

– Ну что, отпустило? Или дать успокоительного?

Громов виновато улыбнулся.

– Знаешь, Виктор, вообще-то я даже рад, что ты предоставил мне такую редкостную возможность: операция была интересной. А ты знаешь, сколько я вообще сделал операций? Никто не знает. До сорок первого – пять аппендицитов и две грыжи. А за два года войны – триста семьдесят восемь людям и одну собаке! Слушай, а не податься ли мне в ветеринары? Выходим твоего пса – с медицинской точки зрения случай исключительный, я сразу стану ветеринарным светилом, и назначат меня главным врачом зоопарка. А, черт! – вдруг вскочил он. – Маша, шприц!

Собака лежала бездыханной. Потускнела шерсть. Сухим стал нос. Изо рта шла пена.

– Конец? – мрачно спросил Громов.

– Да погоди ты, не каркай! Держи его. Ты держи, Маша не справится. Крепче! Вот дьявольщина, где же у него сердце? Нет, так неудобно. Переверни на бок. Хорошо. Есть, нащупал!

Короткий взмах. Сверкнула длинная игла и, хрумкнув, вошла в тело.

– Порядок. Теперь массаж… Так… так… хорошо. Полегче, а то ребра сломаешь. Маша, помогайте.

Минут через пять доктор приказал:

– Маша, бегом в медсанбат! Принесите грелки. Неплохо бы и горчичники, но пациент весь… шерстяной. Как их приклеишь?

Когда взмокший врач разогнулся, а собака мерно задышала, Виктор обнял его за плечи.

– Да-а, триста семьдесят восемь операций – это, конечно, не кот наплакал.

– Ничего особенного. Адреналин в сердце, прямой массаж, грелки – проходили на пятом курсе. Экзамен сдал на тройку. Но, как говорится, теория без практики. Хирургами становятся не в институтах, а на войне. Все, что мог, я уже сделал, – закончил он. – Теперь – уход и еще раз уход. Сиделку прислать не могу, у Маши своих дел невпроворот, так что сам берись за гуж. Чем черт не шутит, пока бог спит, авось и выживет! Только обещай: я буду первым человеком, которому этот зверь подаст лапу.

– Обещаю, – улыбнулся Громов.

Доктор вышел из блиндажа. Потом вернулся и строго сказал:

– И чтобы до завтра ни капли воды. Ни единой! Если что, вызывай.

Глава II

– Ну что ж, надо браться за гуж, – вздохнул Громов. – Для начала… Для начала ты должен привыкнуть к моему голосу – значит, буду думать вслух.

Виктор начал говорить про уход, про собачью живучесть. Одновременно делал загородку в углу блиндажа. Потом принес охапку соломы, бросил на нее старую шинель, взял собаку на руки и осторожно перенес на лежанку.

– Привыкай и к моему запаху, – сказал он. – В этой шинели я так попотел, что нюхать тебе не перенюхать.

Виктор присел, потрогал горячий, сухой нос, потрепал крутую холку. Встал. Закурил.

– Ну, хорошо, сейчас затишье. А что делать, когда начнутся бои? Наступать ведь будем. Да-а, не дело я, видно, затеял.

Громов опять присел на корточки. Пес лежал совсем не по-собачьи: на спине, запрокинув голову и прижав к бокам лапы.

– Договоримся так: встанешь на ноги до наступления – не брошу. Не встанешь – пристрелю.

– Врешь ты все, – устало вздохнула Маша. – Ты же мухи обидеть не можешь, не то что пристрелить собаку.

Виктор прямо-таки остолбенел. Он уже битый час возится о собакой, разговаривает с ней, а Машу, свою дорогую Машеньку, не заметил.

– Ты давно здесь? – виновато спросил он.

– Давно. Принесла грелку, смотрю – тебе не до меня. Села в уголок – и сижу. Дурной ты у меня, Витенька. – Маша поднялась и обняла Виктора. – Такой большой, такой сильный и такой… слабый.

– Как это слабый?! – попытался возразить Виктор, но Маша обнимала его крепче и крепче, сбивая и путая мысли.

– Да так, Витенька, слабый, – шептала Маша. – На ласку ты слабый, на доброе слово, на нежность женскую. Я же чую, сердцем бабьим чую: погладь тебя, приголубь – ты и размяк. Видно, мало ласки перепало в детстве. Мать, что ли, строгая? А подрос – девушек, поди, стеснялся. Все парней по скулам лупил боксом своим, а надо было хоть разок из-за девчонки подраться – и она бы за тобой на край света пошла. Да что там пошла, полетела бы, как я. Обожгла бы крылышки, а полетела.

– Неужели все это видно? – недоверчиво спросил Виктор.

– Что видно?

– Ну… то, что ты говорила. Что я девушек стеснялся и все такое, и…

– Не-е, – повернулась к нему Маша и привстала на колени. – Ничего не видно, кроме того, что ты… – Маша сделала паузу, – что ты мужчина. С большой буквы мужчина.

– Как это с большой буквы?

– Ну, значит, сильный, умный, честный, благородный, в меру красивый… Ну-ну, не хмурься, перебор в красоте, как правило, во вред всему остальному. Но самое главное, ты надежный! Из тебя муж хороший получится. И отец.

 

– Ты думаешь?

– Я знаю, – как-то сразу погрустнела Маша. – Я бы с радостью вышла за тебя замуж.

– Так в чем же дело? – привстал и Виктор. – Я же предлагал. Не раз предлагал.

– Помню, Витенька. Помню и ценю. Но… я не могу. Не время сейчас. Какая свадьба на войне? И что за семья без детей? Погоди, помолчи. Я знаю, что ты скажешь: уезжай, мол, в тыл, рожай и расти сыновей.

– И дочек, – улыбнулся Виктор. – Я согласен и на дочек.

– Ну, уеду, ну, рожу. А ты по-прежнему будешь чуть ли не каждую ночь ползать за «языком», пока… Я-то знаю, разведчиков всегда бросают в самое пекло, и потери среди них самые большие. Ох, Витенька, сколько я вашего брата вынесла на закорках! А сколько их не донесла… Мало ли сирот сейчас растет, родившихся до войны, так зачем же еще и фронтового образца?

– Странно ты рассуждаешь. Вроде бы все правильно, и в то же время, извини, конечно, не по-людски. Что же, по-твоему, если война, то вся жизнь должна остановиться? – Виктор достал папиросу, нервно закурил. – Если так, то почему на прошлой неделе два батальона затаив дыхание слушали скрипача? Почему минометчик Козин уже три альбома извел на рисунки? А знаешь, что он рисует? Не поверить – пейзажи.

Вдруг в блиндаже послышались какое-то бульканье, хрип, скулеж и стон. Это собака вдохнула табачный дым – и сразу же забилась, задергалась, начала задыхаться. На бинтах показалась кровь.

– Вот черт! Ну надо же… Ну, извини, не знал, – виновато говорил Виктор, торопливо втаптывая папиросу в землю. – Больше не буду. Не веришь? Совсем брошу, ей-богу, давно собирался, а теперь вот возьму – и брошу! Я же до войны в рот не брал.

Маша даже не шелохнулась. Укрылась до самого подбородка шинелью, а потом вообще отвернулась к стене: глаза бы, мол, не видели.

Виктор присел на краешек топчана.

– Не злись. Чего ты в самом деле? Живая же тварь. Жалко.

– А-а! – взвилась Маша. – Сказала бы я тебе, капитан, на солдатском языке, да уши пожалею! Ладно, забавляйся, черт с тобой. Тем более что результат уже есть – бросил курить. А ведь сколько я тебя просила, помнишь, а? У-у, злодей! – неожиданно ласково закончила Маша и поцеловала Виктора.

Громов тут же расцвел и доверчиво попросил:

– Марусь, дай женский совет…

– Это еще что такое? Что за новости?! – Маша шутливо потрепала его за ухо.

– Да я о нем, о волкодаве этом. Кличку бы его узнать.

– А что, разве при нем не оказалось удостоверения личности? – съязвила Маша. – Проще простого: называй подряд все собачьи имена, пока не отзовется.

– Прекрасная мысль! Хотя черт его знает, какие клички дают фрицы. Знаешь что, давай окрестим его заново.

– Давай. Назови его Гансом, – опять съязвила Маша. Она сама не понимала, что с ней, но вся эта затея была ей не по душе. «Впрочем, пусть побалуется, – думала она. – Я-то знаю, что пес не жилец. Через день-другой сдохнет, и все кончится само собой… Вот только блиндаж надо будет как следует проветрить, – озабоченно подумала Маша, – а то псиной так и разит».

– Нет, Гансом нельзя, – не заметил иронии Виктор. – Это же человеческое имя. Надо придумать что-нибудь собачье, известное у нас. Скажем, Трезор. Нет, не то. Бобик или Шарик – нет, не для такого зверя. Кличка должна быть короткой и звучной, как… выстрел. Том? Нет. Барс? Ближе, но не то. Рекс? Погоди-погоди. Рекс – это звучит. Р-рекс! Точно, Р-рекс! Решено, быть тебе, собака, Рексом! Давай, Рекс, лапу, будем знакомиться.

– А я буду звать его Гансом, – мрачно заметила Маша.

Громов легонько потрепал лапу. У Рекса дрогнули губы, пасть медленно раскрылась и слабо щелкнули зубы.

– Да-а, брат, трудно нам будет, – вздохнул Виктор. – Изведем друг друга, измотаем. Характерец у тебя – не дай бог. Однолюб, видно. Бобыль. Силой тебя не сломать. Ласки не понимаешь. Значит, надо влезть в твою шкуру. Попробую, Рекс, обязательно попробую понять, чего хотел бы на твоем месте. Сейчас, наверное, душу готов заложить за глоток воды?

– Нельзя! – строго сказала Маша. – Ни в коем случае! Послеоперационный период, понимать надо! Лучше достань молока. Молоко для собаки – лучшее лекарство. Но только с завтрашнего дня.

Утром было не до молока. Пленный сообщил настолько важные сведения, что они могли повлиять на планы командования. В таких случаях разведчиков посылают за контрольным «языком». На этот раз группу возглавил Громов. Когда он проверил готовность разведчиков, дал час на отдых и отправился в свой блиндаж, ему встретился доктор Васильев.

– Ну как мой пациент?

– Какой еще пациент?

– Вот те раз! Заставил сделать, можно сказать, уникальную операцию, а теперь…

– Елки-палки! – хлопнул себя по лбу Громов. – Совсем забыл! Пошли быстрее. Хотя нет, ты иди, а я заскочу на кухню: каши захвачу, супу какого-нибудь. А ты с пустыми руками? Эх, медицина! Давай-ка перебежками за снадобьями – и ко мне!

Назад Громов бежал с двумя полными котелками. Скатился в блиндаж. Перевел дух и подошел к загородке, у которой уже стоял врач.

– Ну как он? – спросил Виктор.

– Смотри сам.

Рекс лежал на боку, вцепившись в жерди загородки. Гипс на лапах надкусан. Бинты сорваны. На кровоточащих ранах – тучи мух.

– Ну и фрукт! – покачал головой доктор. – Знаешь, Виктор, я, пожалуй, уйду. Случай клинически ясный: больной поправляться не хочет. Ну и пес с ним, с этим псом! Вынеси его на воздух, и пусть околевает. А можно и укольчик…

Громов стоял в стороне и методично тюкал кулаком по стенке блиндажа. До собаки ли сейчас! До опытов ли с рефлексами! Через час он будет на «той стороне», и, как знать, не окажется ли он сам в таком же положении, что и Рекс?

– Знаешь что, – сказал он врачу, – чтобы совесть была чиста, давай все сделаем по-человечески. Я сегодня ухожу. К утру должен вернуться. Если… задержусь, решай сам, какой ему делать укол.

Доктор внимательно посмотрел на Виктора. Вздохнул. Стиснул его плечо. Раскрыл сумку и сказал:

– Свяжи на время ему морду.

Громов сжал пасть и обмотал ее широким бинтом. Рекс зло поскуливал, щурил побелевшие глаза, но на большее сил у него не хватало.

Доктор промыл раны, засыпал их стрептоцидом, обмазал края карболкой и припорошил серой.

– На серу мухи не сядут, – пояснил он. – Как только края подсохнут, начнешь делать свинцовые примочки. Научись, кстати, пользоваться шприцем. Пусть, как говорят медики, целебная боль исходит от тебя.

Виктор взял шприц, неловко ткнул в бедро. Рекс дернулся – и игла сломалась. Доктор молча заменил иглу, наполнил шприц и протянул Виктору. Снова взмах. Взвизг! Но укол удался.

– Теперь неплохо бы ему поесть, – заметил доктор.

– А пить можно?

– Можно.

Виктор поставил за загородку котелки с водой и кашей, откинулся на топчан и закурил. Но тут же спохватился и погасил окурок.

– Ты чего? – удивился доктор.

– Дыма не любит, – виновато улыбнулся Громов. – А зовут его, между прочим, Рексом.

– Сам придумал?

– А что, плохо?

– Сойдет. Утром заходи: выдам шприц и лекарства.

Громов кивнул и протянул руку:

– Спасибо, Коля. Пока…

– До завтра, – дрогнувшим голосом сказал доктор и быстро вышел.

Странным было это лето – лето сорок третьего года. Не было солдата и командира, который бы не чувствовал, что вот-вот грянет большое наступление. А готовились к обороне: рыли траншеи, укрепляли блиндажи, копали противотанковые рвы, ставили мины. Перестрелки, правда, случались, но это были бои местного значения.

Зато у разведчиков работы – хоть отбавляй. Иногда на ничейной земле сталкивались наши и немецкие группы. Тогда завязывался бой. Даже не бой, а страшная драка, когда старались не шуметь и не стрелять, а бились молча – прикладами, ножами, саперными лопатками и зажатыми в кулак гранатами.

Как раз в такую драку ввязалась группа Громова. Четверо разведчиков, постепенно отступая, отвлекали немцев, а Громов и Седых схоронились в воронке. Переждали. Выбрались наружу и скользнули под проволочное заграждение.

У первого же блиндажа пришлось залечь: совсем близко маячил часовой, за ним – другой, третий. Как ни коротка летняя ночь, а своего все же дождались. Какой-то офицер вышел проветриться. Тут-то и встретил его Громов правой в челюсть.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru