Шалость: сборник рассказов о любви

Анна Владимировна Рожкова
Шалость: сборник рассказов о любви

Баба Маша

С момента своего рождения Стасик не спал. Вернее, не спала я. Он спал, но исключительно на руках или в коляске, непременно движущейся. До шести месяцев бессонные ночи списывались на животик, после – на режущиеся зубки. Рассвет часто заставал меня в кресле со спящим младенцем на руках. За девять месяцев жизни Стаса я из цветущей, привлекательной женщины превратилась в бесполое существо с красными глазами и сальным хвостиком на голове. Сын рос и поправлялся, я хирела и худела. Когда-то я свысока, с легким презрением смотрела на затурканных, замученных мамаш с облупившимся лаком на ногтях. Со мной такого не случится никогда. Святая наивность.

Брак трещал по швам. Помощи ждать неоткуда, с матерью и ее очередным мужем супруг не общался, своих родителей давно похоронила. Квартира – в ипотеке, поэтому на няню денег нет, едва хватает на самое необходимое. Выходных я ждала как манну небесную. Вручала мужу орущего Стасика и засыпала, не успев коснуться головой подушки. Если Андрея вызывали на выходных на работу, у меня начиналась истерика. Мужа я понимала и не винила. Кому понравится плаксивое существо с глазами на мокром месте? Андрей мрачнел и замыкался в себе. Я плакала ночи напролет, укачивая Стасика. Никогда не верила ни в Бога, ни в черта. Теперь не знала каким богам молиться. Да что там богам? Я готова была продать душу дьяволу за один день отдыха. Только нужна ли она ему, моя жалкая душонка? Сильно сомневаюсь. Еще я часто вспоминала добрую, всепрощающую маму. Почему? Но почему она покинула меня так скоро? Именно в тот момент, когда мне так необходима ее помощь.

Подруга посоветовала обратиться к колдунье. Якобы она и порчу снимает, и сглаз отливает, и любимых возвращает. Ну-ну. Настроена я была скептически, но все-таки позвонила и пошла, благо идти недалеко. Типичная "хрущевка" с загаженным подъездом, воняющим мочой и кошками. Обитая дерматином дверь и дребезжащий звонок не прибавили мне веры в магические силы так называемой "колдуньи". Открыла дряхлая, сгорбленная старуха.

– Проходи, дочка, проходи, – прошамкала она беззубым ртом. Преодолевая брезгливость, последовала в захламленную комнату. Колдунья согнала с дивана вальяжно развалившуюся кошку, и пригласила сесть. Меня затошнило. Крепко прижимая к себе Стасика, опустилась на самый краешек.

– Принесла, давай, – бабка протянула дрожащую руку со скрюченными пальцами.

Я полезла в пакет, достала заранее заготовленную булку черного хлеба, церковную свечку, сырое яйцо. Старуха водрузила это все на тарелку, воткнула свечку в хлеб, зажгла, долго что-то шепелявила. Водила яйцом по ладоням. Потом разбила его в миску. Продемонстрировала содержимое.

– Видишь сгустки крови. Это на тебе сглаз, сильный сглаз. Приходи завтра в это же время, – вынесла вердикт колдунья.

– И долго это лечить? – с сарказмом спросила я.

– Не знаю, дочка, не знаю. Когда яйцо совсем чистым будет. Значит сглаза больше нет, – ответила старуха, ловко сграбастав деньги. Причем немалые.

Везя домой хныкающего Стасика, ругала на чем свет стоит и себя, и подругу. Да чтоб я и завтра поперлась к этой ведунье, держите карман шире. Но подруга вразумила:

– Дура ты, Наташка. Она, правда, колдунья сильная. На работе у нас одной мужа домой вернула. Вот так.

Кажется, я дошла до ручки. Стасик не спал всю ночь и капризничал все утро. Днем я не смогла его укачать даже на руках. Напевая колыбельную, скользила по квартире. Очнулась у распахнутого окна. Двенадцатый этаж. Голова закружилась. Дрожащими руками закрыла раму. Затянула на голове традиционный хвостик, влезла в кроссовки, пуховик, собрала Стасика и поплелась к колдунье.

Через неделю "сеансов" и существенной бреши в итак скудном бюджете, яйцо, слава Богам, очистилось.

– Ну, дочка, помощь придет, откуда ее и не ждешь, – напророчила бабка, закрывая за нами дверь.

Прошла неделя. Сижу, как дура, жду. Терпение на исходе. Так и подмывает пойти к колдунье и потребовать вернуть потраченные впустую деньги. Хотя, сама ж носила, добровольно. Кроме себя винить некого.

Первые лучи солнца застали меня в кресле. Проревела над спящим сыном всю ночь. С трудом выползла из кресла, я разминала затекшие члены, когда раздался звонок в дверь. "Кого там принесла нелегкая?"

На пороге стояла маленькая, сухонькая старушка в повязанном под подбородком платочке. Линялый плащ неопределенного цвета, в руках котомка.

– Вам кого? – недружелюбно спросила я, автоматически качая орущего младенца.

– Я – к вам. А кто это у нас такой? – старушка улыбнулась и, о чудо, Стасик заулыбался в ответ и потянул к ней ручонки. – Где у вас ванная? – Старушка бросила в прихожей котомку и уже вешала на крючок плащ.

Я молча указала пальцем на дверь, уже перестав удивляться и смирившись с неизбежным. Хуже все равно не будет, потому как хуже уже некуда.

– Меня, кстати, баба Маша зовут, – представилась пожилая женщина, ловко подхватывая Стаса, ощерившего щербатый ротик. – Ты иди, поспи, замучилась ведь.

Я безропотно двинулась в спальню, повалилась на кровать и провалилась в сон. Проснулась почти через три часа. "О, Боже, где сын? Я оставила ребенка на попеченье незнакомой женщины". Но испугаться по-настоящему не получилось. Навалилось безразличие и апатия. Полежав еще минут пятнадцать, я выползла из комнаты. В коридоре пахло чудесно, чем-то съедобным. У меня даже слюнки потекли. На готовку времени совсем не оставалось. Жили на подножном корму. Все время целиком и полностью посвящалось Стасику.

На столе – горка желтых блинов, истекающих маслом и исходящих ароматным паром. Довольный Стасик восседает в своем стульчике, как божок на троне, и изо всех силенок стучит ложкой по столу.

– Ты, садись, покушай, голуба, Стасик поел уже, – баба Маша суетилась возле плиты, выливая половником тесто на сковороду. Я села на стул и крепко зажмурилась. "Сейчас я проснусь". Но, к моему облегчению, ни баба Маша, ни, главное, блины, никуда не исчезли. Окуная жирные конвертики в густую сметану, вполуха слушала объяснения бабы Маши.

– Я из деревни приехала. Мне твоя мать-покойница адрес дала, на случай если шо понадобится в первопрестольной. Эх, хорошая была баба, да померла рано.

Я наворачивала блины и, внимая "окающей" и "шокающей" бабе Маше, что-то бормочащей о цели своего визита, таяла, как масло на сковороде. Если не видеть лица, то иллюзия, что рядом сидит мама, будет полной.

Под вечер с работы пришел хмурый и усталый муж. Я заметила, как поползли наверх его брови при виде старушки.

– Вы, идите, сходите куда-нибудь. А я со Стасиком посижу, – предложила баба Маша.

Меня не пришлось просить дважды. Нацепив первое попавшееся платье, болтавшееся на мне, как на вешалке, потуже затянув поясок, я схватила под руку ошарашенного мужа и потащила его прочь из дома. Хоть куда, лишь бы подальше. Он начал мне выговаривать уже в лифте.

– Наталья, ты соображаешь? Ты оставила ребенка какой-то незнакомой старухе, – назидательно вещал Андрей.

– Во-первых, не старухе, а бабе Маше, а во-вторых, почему незнакомой? Она подруга моей мамы, я ее прекрасно помню, – беззастенчиво врала.

В тот момент я готова была лечь костьми, но отстоять присутствие у нас бабы Маши.

– Ты как хочешь, а я – возвращаюсь, – произнес он.

– Только попробуй, я с тобой завтра же разведусь, – прошипела в ответ.

Андрей тяжело вздохнул. Скандалить ему не хотелось, поэтому он нехотя поплелся за мной. Пломбир из упаковки, нарезанный крупными кусками и политый джемом из тюбика в ближайшей забегаловке имел божественный вкус. А кофе из пакетика – вообще предел мечтаний. Я отрывалась по полной. Еще бы не видеть недовольную физиономию Андрея, цедившего кофе из терявшейся в его большой руке чашечки. Впрочем, я старалась не смотреть.

Баба Маша стала жить у нас, взяв на себя львиную долю забот. Я начала походить на человека. Из зеркала на меня уже не смотрел красными глазами "Нафаня". По крайней мере, без труда угадывался пол. Отношения с Андреем тоже налаживались. Как только он в первый раз смог в субботу попить пиво с друзьями, его отношение к бабе Маше резко изменилось в лучшую сторону. Еще бы! У бабы Маши, помимо остальных прекрасных качеств, было одно, делавшее ее просто незаменимой. Она могла быть незаметной. Вообще. Она не лезла с советами, не читала нотаций, не увещевала и ни на чем не настаивала. Могла целый день молчать, пока ее не спросишь или не попросишь о чем-либо. Стасик в ней души не чаял. После традиционных "мама" и "папа", он смешно шепелявил "баба Маса". Мы с Андреем тоже к ней привязались и не представляли жизни без нашей спасительницы.

Время летело незаметно, Стасику исполнялся годик. Мы решили его окрестить. Собрать друзей, знакомых, после посидеть в кафе. Баба Маша отказывалась наотрез. Как только я ее ни уговаривала, как только ни ластилась, как ни умасливала. Нет – и все тут. Я – атеистка, в Бога не верю и в церковь не пойду. Я сдалась. Ну, что тут поделаешь?

Стасику исполнилось четыре, он ходил в садик, я вышла на работу. Ничего не предвещало беды. Утром все, как обычно, разошлись по своим делам. Забрав сына из садика, вернулась домой и увидела на столике в прихожей записку:

"болше ни нужна ухажу ни паминайти лихам"

Я опустилась на пуфик, слезы градом полились из глаз.

– Мама, мама, что случилось? – вопрошал недоумевающий сын.

Он сам был готов зарыдать.

– Ничего, дорогой, ничего, – я прижала к себе малыша, и мы вместе залились слезами. Так нас и застал Андрей.

– Что случилось?

Молча протянула записку. Он прочел. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только брови сошлись на переносице.

– Стасик, разувайся, пойдем кушать.

Кусок в горло не лез. Я пошла в спальню, упала на кровать. Муж, надо отдать ему должное, меня не беспокоил. Было такое чувство, что у меня снова отняли маму. Во второй раз.

 

Андрей спокойно сказал:

– Ну, что ж, она так решила. Ее решение нужно уважать, – как отрезал.

Я же, втайне от мужа, твердо решила искать бабу Машу. Но как? За столько лет – ни одной фотографии, ни адреса, ни фамилии. "Дура, вот дура, – корила я себя". Но когда баба Маша была с нами, это все казалось неважным. А теперь… Первым делом кинулась к колдунье. Типичная "хрущевка" с загаженным подъездом, воняющим мочой и кошками. Второй этаж. Но вместо обитой дерматином двери – современная железяка, домофон. Позвонила.

– Вы к кому?

– Здесь раньше бабушка жила… – неуверенно протянула я. Я ждала услышать что угодно, но только не это.

– Девушка, я здесь уже двадцать лет живу. Вы ошиблись подъездом.

"Ошиблась подъездом, ошиблась подъездом" – убеждала я себя по пути домой. Убедила. Почти. Кинулась искать мамину тетрадь с записями. Наконец, отыскала адрес соседки, написала письмо. Но уже предчувствовала, каким будет ответ: "Никакой бабы Маши в деревне сроду не было. Была одна, да померла давно". Позвонила подруге, спросила про колдунью, заранее зная ответ: "Ты о чем? Какая колдунья?". Мне стало реально страшно. Я прекратила поиски. Опасаясь за свой рассудок, была вынуждена прекратить.

Годы шли, воспоминания стирались, как рисунок мелком на асфальте. Проблемы, работа, ребенок – закружили, не оставляя места сантиментам. Жизнь идет. Ничего не поделаешь. Самым верным оказался Стасик. Он еще долго спрашивал про бабу Машу. А еще говорят, что детская память – коротка.

Сыну исполнилось семь. Уже первоклассник. Мы с Андреем решили завести второго ребенка – девочку. Всю беременность я слушала уверения подруг, что все дети разные и двух одинаковых не бывает. Форумы и статьи в Интернете это подтверждали. Я верила. Старалась верить. Очень хотела верить. Святая наивность.

С момента своего рождения Верочка не спала. Вернее, не спала я. Она спала, но исключительно на руках или в коляске, непременно движущейся. До шести месяцев бессонные ночи списывались на животик, после – на режущиеся зубки. Рассвет часто заставал меня в кресле со спящим младенцем на руках. Я не молилась богам, вспоминала и звала бабу Машу.

– Баба Маша, где ты?

Верочка не спала всю ночь и капризничала все утро. Днем я не смогла ее укачать даже на руках. Напевая колыбельную, скользила по квартире. Разорвавший тишину звонок не застал меня врасплох. Я знала, кто за дверью.

На пороге стояла маленькая, сухонькая старушка в повязанном под подбородком платочке. Линялый плащ неопределенного цвета, в руках котомка. Не обращая внимания на орущего в кроватке младенца, я уронила голову ей на грудь и разрыдалась.

Дар

Ты слышал, говорят, у нас дочка главного лежит?

Ну, лежит и лежит, – без всякого интереса отозвался я.

Говорят, красавица, вроде моделью работала, – не унимался Пашка.

Слушай, Паш, тебе что, заняться нечем? – разозлился я. – Иди вон… да хоть в реанимацию, посмотри как дела у этого, как его, ну, которого вчера прооперировали.

Иду, – обиженно обронил Пашка.

Умница, красавица, модель, – шептал я себе под нос. – Да какое, мне, собственно, дело?

Старков, тебя к главному вызывают, – раздался из динамика голос секретарши.

«Ну, вот и нет никакого дела», – зло думал я, спеша по коридорам на зов «самого».

А, Вадим Павлович, наслышан, наслышан, – главный отвлекся от созерцания грандиозного вида, открывавшегося из панорамного окна, протянул руку.

Вы уже, вероятно, осведомлены. – Он выдержал паузу, отвернулся к окну, вздохнул. Видно было, что слова давались ему с трудом. – Дочь больна. Вы блестящий хирург, наш лучший хирург, – он сделал ударение на слове «лучший». – Я хочу, чтобы оперировали вы, – он обернулся, взглянул в глаза.

Сделаю все возможное.

Другого ответа он и не ожидал.

Я сразу же направился к ней. Лучшая клиника, лучшая палата, лучший хирург. Она спала. Лысая голова покоилась на подушке. Дыхание тяжелое, прерывистое. Я вздохнул. Смерть уже пометила жертву: иссушила тело, заострила черты. Здесь я бессилен. Я тихонько прикрыл дверь, чтобы не разбудить больную. Взяв у медсестры историю болезни, побрел в ординаторскую.

Ну, что он хотел? – Пашка отирался в ординаторской, явно поджидая меня.

Паш, отстань, не до тебя, – устало обронил я.

Как это отстань?! – возмутился он. – Как будто каждый день главный к себе вызывает.

Я молча протянул историю болезни, не было никакого желания отвечать.

Лилия Анатольевна Леднева, – вслух прочел он. – Двадцать четыре года. Везет тебе, Вадька, – присвистнул он. – Красивая?

Не знаю, – нехотя отозвался я.

Ну, ты даешь?! Ты хоть к ней заходил?

Заходил.

Ну?

Баранки гну, – передразнил я.

Вадик, ты блестящий хирург, – завел Пашка старую песню. Я уже не слушал. Усмехнулся про себя. Если бы ты только знал, Пашка. Я не был блестящим хирургом. Просто я знал.

***

Это началось давно, еще до школы. Мама ругалась с соседкой напротив – злобной старушенцией с вечно тявкающей собачонкой.

Тетя Вера, опять ваша Мотька на наш коврик нагадила. Да сколько можно? – возмущалась мама.

Моя Мотька? Не может быть, она у меня такая умничка. Правда, Мотенька?

Мама только вздохнула.

Мама, не переживай, все равно Мотька скоро сдохнет, – успокоил я родительницу, когда она закрыла за собой дверь.

Вадя, что ты такое говоришь? – устало произнесла она, не обратив никакого внимания на мои слова.

На следующий день Мотьку сбила машина. Мама плотно закрыла дверь в кухню, опустилась на стул, усадив меня напротив.

Вадя, скажи честно, ты просто так это сказал про Мотьку? – она взяла в руку мою ладонь.

Нет, мама, – я опустил глаза в пол.

Ты знал? – настаивала мама.

Я кивнул, из глаз закапали слезы.

Вадя, никому, ты слышишь, никому не говори про это, ты понял? – Она до хруста сжала мою ладонь.

Мама, отпусти, мне больно, – заревел я в голос.

***

Оперировал я только тех, кто сможет выкарабкаться. Остальные доставались моему однокашнику, другу и коллеге Пашке. Ну, или другим врачам. Карьера перла в гору. Вначале я вовремя заболевал, повреждал руку или шел еще на какую-нибудь хитрость. Со временем необходимость в этом отпала. На мои капризы смотрели сквозь пальцы. Лучшему хирургу можно просить многое, почти все, кроме дочки главного.

Я ввалился в свою холостяцкую берлогу за полночь. Скинул ботинки, сунул в микроволновку купленную в супермаркете пиццу, плеснул в пузатый бокал коньяк. Хороший коньяк – единственная слабость, которую я иногда себе позволял. Вытащив тарелку с пиццей, устроился за компьютером. Вбил в поисковую строку: Лилия Леднева. Интернет услужливо выдал тысячи фотографий. Холеное тело, белозубая улыбка. Единственная наследница, красные дорожки, миллионы поклонников по всему миру. Тьфу. Избалованная телка с кучей бабок. Я с отвращением свернул страницу, сделал большой глоток, чтобы перебить отвратительный вкус пиццы.

***

Как наше самочувствие? – нарочито бодрым голосом спросил я, входя в палату Ледневой.

Спасибо, хорошо. – Вся моя наносная ненависть раскрошилась о ее ослепительную улыбку и доверчивый взгляд удивительно синих глаз. А я думал, что это линзы. Вот болван.

Как прошла ночь?

Хорошо.

И что она заладила: хорошо, хорошо. Как будто я не знал, что медсестра делала ей обезболивающее.

Готовы к операции?

Не надо операции, – слабым голосом попросила Лилия.

Ну что вы, право? Не нужно бояться. Операция через неделю. Пока сдадите анализы, пройдете необходимые процедуры – перечислял я стандартный порядок.

Вы не поняли, я не хочу.

Лилия ухватила меня за руку:

Пожалуйста, не уходите. Побудьте со мной.

Я смутился, как пацан. Сел на краешек стула, улыбаясь, как последний дурак. "О чем с ней говорить?!"

Лилия… – начал я.

Не надо. Давайте помолчим, – предложила она, держа мою ладонь в своей. Я вздохнул с облегчением. Лилия прикрыла глаза. "Кажется, уснула". Я прокрался к выходу, стараясь ступать как можно тише.

Вечером я снова пялился в монитор. Внимательно рассматривал фотографии Лилии, с жадностью читал все, что только смог найти. Чувствовал я себя при этом полным идиотом, но остановиться не мог.

Утром я в первую очередь навестил Ледневу: заученные фразы, прилипшая улыбка.

– Скажи, ты когда-нибудь любил? – вдруг спросила она.

Я смутился.

– Ну, я не знаю… когда-то давно, в школе… "И когда мы успели перейти на ты?"

– Значит, не любил, – перебила меня Лилия. – А я вот любила. Однажды. Очень сильно. Даже вены себе резала, – она продемонстрировала шрамы на тыльной стороне запястья.

Я почувствовал укол ревности. Из-за меня точно никто не резал вены. Тем более, такая девушка, как Лилия.

Неделя пролетела, как один день. Днем я часами просиживал у Лилии, вечерами любовался ее фото в интернете. "Болван, – ругал я себя. – Ей осталось от силы полгода. Нашел, в кого влюбиться".

Настал день операции. Ненужной, бесполезной операции.

– Возьми меня за руку, мне страшно, – попросила Лилия, когда я вошел в палату.

Так мы и шли. Медсестра катила каталку, а Лилия держала мою ладонь.

Пожалуйста, забери меня отсюда, – еле слышно прошептала Лилия на подходе к операционной.

Нужно кое-что уточнить. Я на рентген, – сказал я медсестре, забирая у нее каталку.

Едва соображая, что делаю, закатил каталку в лифт. Перед глазами стоял ошарашенный взгляд медсестры.

Мы спустились в подземную парковку, я бережно усадил Лилию на переднее сидение, пристегнул ремнем. Прыгнув на место водителя, с третьей попытки попал ключом в замок зажигания. Руки мелко дрожали, сердце колошматилось где-то в горле.

Не волнуйся, Вадим, все будет хорошо. – В ее устах мое имя звучало как музыка.

Только сейчас до меня начало доходить, что я наделал. В лучшем случае, пополню ряды безработных, в худшем, заключенных. Я вырулил на проезжую часть, влился в поток автомобилей. «Куда теперь? Главный нас из-под земли достанет». Мы мчались за город, встречные машины попадались все реже. Деревья все плотнее подступали к трассе.

Как красиво, – вымолвила Лилия.

«Как можно думать о красоте, задницы бы унести", – зло подумал я. В голове бился единственный вопрос: "Что делать? Что делать?"

Куда мы едем? – поинтересовалась Лилия.

Куда глаза глядят, – ответил я. – Как Бременские музыканты. Как там в песне поется: "Наш ковер цветочная поляна".

Наши стены – сосны-великаны. Спасибо, – вдруг сказала она.

За что? – удивился я.

Ты знаешь, – произнесла Лилия.

Мы проехали какой-то поселок.

Может… – я указал на маленький дачный домик, жавшийся к лесу. Дом выглядел заброшенным. Участок зарос бурьяном, давно некрашеный забор покосился. Я опасливо взглянул на Лилию.

Я перемахнул через забор, заглянул в окно на первом этаже. "Странно, что стекла не побили". Внутри полное запустение. Я снял ветровку, обмотал кулак, разбил стекло. "Чертов Рэмбо. Вот стекла и побили".

Как здесь замечательно, – Лилия выглядела довольной. – Обожаю осень.

Пока она собирала букет из опавших листьев, я спрятал машину в кустах. Отошел посмотреть. Вроде с дороги не видно.

Я в магазин, – крикнул я Лилии.

Она махнула рукой. До магазина топать несколько километров. Я открыл кошелек, пересчитал наличку. Катастрофически мало. Картой пользоваться нельзя, да и кто здесь в глуши принимает карты? Здесь меня никто не знает. А если покажут фото? Нет, слишком опасно. Я прошел несколько километров, вышел на трассу. Навстречу пыхтела старая «шестерка».

Отец, подбрось до ближайшего магазина, – попросил я.

Отчего ж не подбросить? Садись.

Не забыть бы ничего. Побольше макаронов, неизвестно, доведется ли еще попасть в магазин, картофель, хлеб, курица, яйца, мыло, зубная паста, щетки, порошок. Голова шла кругом.

Ты почему так долго? – укорила меня Лилия.

В город ездил. Здесь слишком опасно, – ответил я.

Ух ты, – Лилия переоделась в старое платье, забытое хозяйкой в доме, повязала на голову платок, скрыв отросший ежик светлых волос, да еще успела прибраться на кухне, придав ей более-менее жилой вид. Посередине стола стояла стеклянная банка с букетом красных листьев.

Вазу не нашла, – зарделась Лилия. – Голоден?

Как волк, – отозвался я.

Сейчас сварю макароны.

А ты почему не ешь? – удивился я, слопав целую тарелку.

Нет аппетита, – улыбнулась Лилия.

Мы жили как Робинзоны, довольствуясь малым и радуясь каждому дню. Лилия с удовольствием гуляла по осеннему лесу, взахлеб рассказывая, что видела ежика или птичье гнездо. Время шло, дни становились короче, ночи холоднее. Согревались, как могли, забирались под несколько одеял, развлекая друг друга чтением вслух или разговорами. Никогда мне еще не было так покойно. Пока однажды утром Лилия не смогла подняться с постели.

 

Вынеси меня на воздух, – попросила она.

Я завернул ее в плед, усадил в старое кресло во дворе. Сварил бульон из припасенных на черный день окорочков. С каждым днем Лилия слабела. Я кормил ее с ложки, а она выташнивала все съеденное. Я мрачнел. Внутри поселилась боль, ночами я прислушивался к ее слабому дыханию. Раньше я переживал, как мы перезимуем. Теперь понимал, что зимовать нам не придется.

Вадик, – позвала Лилия утром. – Отнеси меня на поляну.

Я с легкостью подхватил ее на руки. Она весила не больше ребенка. На глаза наворачивались слезы, в груди нестерпимо пекло. Я сжал зубы, чтобы не выказать слабости. Как врач, я понимал, это конец. Я уложил ее на одеяло, лег рядом, оперевшись на локоть. Ее удивительные глаза спорили синевой с небом.

Какой чистый воздух, – прошелестела Лилия.

Скоро начнутся заморозки, – отозвался я.

Она не ответила. Лежала тихо, прикрыв глаза.

Вадик, ты проживешь долгую, счастливую жизнь, – она прощалась.

Лилия, – я взял ее руку в свою. – Мы вместе…

Не трать слова. Я знаю.

Ты? Тоже? – воскликнул я.

Она кивнула.

Так вот, ты проживешь долгую жизнь, воспитаешь детей, будешь нянчишь внуков.

***

Отец Лилии винил меня в смерти дочери. Если бы вовремя сделали операцию. Если бы… если бы… Слишком много если. Я не мог признаться, что знал. Да он бы и не поверил. Счел бы мое признание попыткой оправдаться. Меня судили, отобрали лицензию. Я принял крах своей карьеры равнодушно. Отобрали лицензию? Ну, и хорошо, не нужно ходить на работу. Можно вообще не выходить из дома. В груди болело все чаще. Я понял еще до того, как мне поставили диагноз. Долгая, счастливая жизнь? Эх, Лилия, Лилия. Разве тебя не учили в детстве, что обманывать плохо? Мне оставалось от силы полгода.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru