Мальчик с татуировкой бабочки

Анна Толкачева
Мальчик с татуировкой бабочки

Пролог

Все началось с того, что я попал в общагу, и мне обязательно нужно было передернуть так, чтобы было ощущение опасности, что меня увидят. Дверь в душевую надсадно скрипнула. По ногам склизкой змеей скользнул холодный воздух, ворвавшийся из коридора в помещение. Лицо обдало теплом и влажным паром. Еще недавно здесь принимали душ. Кабинки с душевыми лейками, как водится, не имели дверей вовсе. В тишине было слышно, как разбиваются капли воды, слетавшие с края плохо закрытого крана. Я зашел внутрь. Побитые, заросшие бурой плесенью края отцветшей плитки, на полу вечная сырость и слизь, выкрошенные со временем детали бесконечной однообразной мозаики из квадратиков горчичного цвета, клубы пара. Отличная обстановка – открывай воду и начинай. Я попробовал. Тело облепила удушливая влага, босые пятки быстро разбухли от горячей воды. Я прислонился к скользкой стене. Разглядывать стену было неинтересно, а меня не покидало ощущение, что сзади кто-то пялится. Я обернулся. Народу в душевой было много. Все толклись в дверях и гундели. Я разочарованно протиснулся мимо них.

Хотел было исполнить свое желание прямо в коридоре, но никак не мог сосредоточиться. То ли хлопанье дверей от сквозняка меня нервировало, то ли сбивали с мысли мельтешившие вдоль облезлых стен, как надоедливые тараканы, какие-то люди. Забыл сказать, что был в женском платье. Может, именно им был вызван такой ажиотаж вокруг меня. Платье было ярко-розовое, до колена, с пышным подолом, как у куколки, с рюшечками и рукавами фонариком, и мне невероятно нравилось, как из-под всей этой красоты торчит мой незамысловато-прямой член. Потихоньку я начал осознавать, что меня уже видела наверно вся общага, и пальцы мои одеревенели и перестали слушаться. Сердце ухало, каждый раз нанося мне тяжелый удар в подреберье, в ушах гремели литавры. Я бросился в свою комнату, не разбирая дороги. Стыд. Гребаный стыд победил. Несмотря на огромное желание, я так и не смог сделать это прилюдно.

В спасительной пустоте комнаты я прислонился к запертой двери и, глядя в дверной глазок, вернулся к начатому. Наконец-то полное погружение в реальность людного коридора и полная безопасность. Сзади раздались детские голоса. Что за черт! По спине поползли мурашки от мысли, что эти пакостники таращатся в мое окно и тычут в меня пальцем, как в неведомую зверюшку. Поганцы пронзительно засмеялись. Но я не сдавался. Они не унимались. Я обернулся, но никого не было. Белая дыра окна, как бельмо на глазу слепого, разрасталась вширь. Внутри нее не было ничего, кроме липкого белого тумана, проникавшего в мою комнату со звуками льющейся воды из-под крана, напряженным сопением затаившегося зверя и холодом бездонного колодца. Туман подполз ко мне, вцепился в кожу ледяными иглами, пробираясь все выше. Оглушительный топот и визг прорезал вязкую тишину. Я вздрогнул и вдруг ощутил, как стремительно лечу вниз безо всякой надежды на опору и какое-либо будущее.

Глава 1. Брат Пфанне

Я просветления не достиг, но хоть покушал.

В окно и правда смотрела бесцветная хмарь унылого утра. Соседские дети давно проснулись и безнаказанно резвились, топоча и разражаясь жизнерадостным смехом. Смейтесь, смейтесь, пока еще не осознали всю тщетность своего бытия. Замерзли ноги, выпростанные из-под одеяла, я поджал их ближе к телу. Ничего не хотелось. Еще один унылый день. Хорошо, что сегодня воскресенье, и никуда идти не надо.

Шея затекла во время сна, и я поморщился от боли, иглой, вонзившейся где-то за ухом, когда повернулся на другой бок. Напротив дрых брат Пфанне, нахрапывая, будто дракон из сказки про Хоббита, и смешно шевеля выпяченными пухлыми губами с жидкими усиками. С уголка его рта тонкой паутинкой тянулась слюна, капая в пустую коробку из-под пиццы, которую он, очевидно, приговорил перед сном. В коробке, полной ароматных крошек, копошился таракан. Тусклый экран ноутбука громоздился на необъятном животе Пфанне. Все понятно: гонял перед сном монстров, представляя их своими одноклассниками, а затем продолжил это увлекательное и бесконечное занятие в мире снов. Мы никогда не обсуждали с ним эту тему, но я знаю, как зовут всех его школьных обидчиков, истязавших его физически и морально за его несуразность, за то, что он толстый и жалкий. Ручаюсь, что оттуда и пошло его прозвище «bratpfanne». Наверняка он воспринял его как знак свыше и указание пути. С тех пор он всерьез увлекся христианством и, по его собственному признанию, любимым текстом его был Апокалипсис.

Пфанне разговаривает во сне. Иногда он кричит, машет руками и дергается, выкрикивая проклятья в адрес одноклассников. А потом всегда стонет и всхлипывает, подрагивая лицом и кривя губы. Будить его в такой момент кажется мне оскорбительным, все равно что нагло подглядывать за его интимными делами, так что обычно я поворачиваюсь на другой бок и представляю себя в полном одиночестве на рассвете в горах. По правде, я никогда не был в горах, так что полет моих фантазий здесь ничем не ограничен. Как ничем не ограничен Пфанне в своих снах о священной войне. В последнее время сон брата Пфанне очень неспокоен, ведь врагов у него стало неизмеримо больше, и враги стали куда могущественнее.

Можно было не смотреть на часы, чтобы понять – еще раннее утро, часов так до девяти. Ибо с десяти до двенадцати проходит воскресная служба, которую мой сосед еще ни разу не пропустил. Он ходит на все церковные службы каждый день. Немыслимо, но именно полное и неукоснительное следование идеалу духовности сыграло с ним злую шутку.

***

Вообще, я никогда не испытывал никаких симпатий к Пфанне, который высказывал идеи, абсолютно противоположные моим. Он любил вещать, что все европейцы живут не во Христе, что они продали свои души дьяволу за богатства и удовольствия земные, забыли о любви и загнивают в разврате и похоти. И что скоро их всех поразит десница Божия святым мечом Михаила, а их души заберет сатана. А Пфанне, меж тем, всячески поддерживает курс нашего государства, оплотом которого стало Православие. Тогда как каждый европеец стремится быть сам по себе и не любит ближнего своего, то уж мы-то все связаны духовными скрепами и под нашим священным триединым флагом войдем в царствие Божие. А цель жизни брата Пфанне заключается в том, чтобы нести слово Божие всем без исключения. Брат Пфанне – аспирант кафедры теологии, отрабатывающий свое образование ассистентом преподавателя. Он пишет диссертацию о разработке программы интеграции православной теософии в школьное образование и намерен воплотить программу в жизнь с Божьей помощью и при поддержке чиновников и депутатов. И тогда разольется благодать по всей стране. И реки потекут медом. И жестокие дети откроют свои сердца истине и перестанут обижать жалких и слабых, сирых и обездоленных.

Так что, когда я узнал, что его собираются от меня отселить, то даже обрадовался, пока не разобрался во всей ситуации. Оказалось, что свято место пусто не бывает, и после его выселения, в мою комнату подселят студента по обмену, азиата. А так как все китайцы худенькие и тщедушные, такие, что брат Пфанне занимает в пространстве двойной объем, то сразу двух китайцев и поселят. Я узнал это случайно от нашего коменданта, который явился для проверки с планами комнат. Выяснилось, что когда строили общежитие, то в комнату на двух человек добавляли небольшое пространство для общего удобства, а по новым соображениям оптимизации такое пространство – лишняя роскошь. И вдруг оказалось, что семнадцать квадратных метров нашей комнаты – это с избытком на двоих, но маловато на троих (по норме – шесть квадратов на рыло), если конечно этот третий не китаец.

Вообще, любит наш народ всяких иностранцев, намного больше любит, чем своих соотечественников. Впрочем, даже и эта, казалось бы, непреходящая любовь иссякает мгновенно с прекращением денежного потока, этих гостей сопровождающего.

И вот, бюрократическая змея в погоне за очередной сиюминутной наживой сослепу наткнулась на свой длинный хвост, на котором было написано, что нельзя просто так лишить человека крыши над головой. И тут, как нельзя кстати, подвернулся брат Пфанне.

***

Глядя, как сосед уплетает вторую кастрюлю гречневой «икорки» с грибами, я небрежно поинтересовался его делами. Пфанне, треснув кулаком по столу, и расплевывая гречку по всей комнате, разразился гневным монологом.

«Прихожу я давеча с заутрени на кафедру, а там завкаф стоит и подманивает пальчиком: иди, мол, браток, сюда, разговор есть серьезный. И начинает глаголить мне, что мой рабочий день с девяти до шести по штатному расписанию. Он, язычник и содомит, надумал ставить мне в укор, что я служу Богу по утрам. И когда я возражал, что это Богоугодное дело и ссылался на Библию, этот пособник сатаны начал убеждать меня в первичности трудового кодекса над Библией. И вот, по этой бесовской книге он возжелал лишить меня довольствия. А потом я узнал, что христопродавцы лишат меня ещё и крова!»

После этого Пфанне, возмущенно раздувая ноздри, подытожил, что заутреня гораздо важнее отсиживания каких-то чресло-часов. И расплакался, обильно сдабривая солью гречку, которую отправлял в рот трясущейся рукой. И расплеванная по комнате гречка плакала вместе с ним.

У соседа выдался исключительно тяжелый день. Уверенный в своей правоте, он тотчас из института пошел жаловаться в приход, по дороге воображая, что его восстановят и даже повысят до завкафедрой, а того ирода, что занимает сейчас эту позицию, сошлют к раскольникам на перевоспитание. Пфанне как молнией был сражен словами настоятеля о том, что негоже утолять свой голод во время дневной службы прямо в храме, чего Пфанне делает ежедневно. И поделом ему досталось за неуважение к церкви. Пфанне так и врос в землю от неожиданности, пораженный открывшимся ему знанием, что обедня, оказывается, не для обеда. Обвинения в неуважении к церкви подействовали на него гораздо сильнее, чем отсылки к трудовому кодексу. Неведомо, как выдержал его рассудок, но он собрался с духом и пошел другим путем. Второй раз его душевное равновесие подверглось испытанию, когда он вдруг открыл для себя, что в нашем православном государстве сила бюрократии оказалась выше влияния церкви. Написанные им во многие инстанции кляузы вызвали бесконечное количество проверок деятельности руководства его кафедры, департамента и института, и так запутали ситуацию, что вопрос о его увольнении и выселении затянулся надолго.

 

Глава 2. Густавсон, который обязательно вернется

Похоже, что всю жизнь проживёшь вот так, без собаки…

А. Линдгрен, «Малыш и Карлсон»

Наступил новый год, и я, как следовало ожидать, не получил ни одного поздравления. Если разобраться в ситуации, то все это становится довольно естественно. Только тот, у кого все время не занято приготовлениями к празднику и необходимостью общения с приехавшими к тебе родственниками или друзьями, может сидеть хоть всю ночь в интернете и рассылать открытки. Со временем, когда все вокруг обзаводятся своей семьей, друзья отодвигаются на второй план, ты начинаешь проводить с ними все меньше времени, все реже писать им, так что под конец даже не знаешь, а что у них спросить кроме «как дела?». Тогда друзья становятся чем-то вроде запасного варианта на крайний случай, как последняя сигарета для бросившего курить, которой он не спешит воспользоваться, но хранит как память.

Так что по своей новой традиции за ночь я просмотрел фильмы о Гарри Поттере, опустошая бутылку сухого белого в одиночку. Никаких тебе оливье и курантов. Красота. Если бы не фейерверки и вопли за окном, могло бы показаться, что я уже в раю. Как я к этому пришел? Дайте подумать. В детстве мама пеняла мне, мол, почему ты подо всех подстраиваешься, почему у тебя нет своего мнения, где твоя гордость? А я сидел и думал «а что такое эта гордость?» Ни разу не видел, чтобы отец сказал хоть слово поперек моей матери. Почему-то когда я собирался с силами и решался показать свою гордость, получалась вечно какая-то ерунда.

Вот, например, пошли мы с другом на озеро плавать. Он скинул свои вещи, наказал мне их сторожить, а сам нырнул и поплыл брасом, так изящно и красиво виляя плечами, как красотка на подиуме виляет бедрами. Я смотрел и молча восхищался. А тем временем он уплыл и надолго скрылся где-то в толпе купающихся. Был солнечный день середины лета, блики резвились на водной ряби и слепили глаза. Я скинул кроссовки, закатал брюки до колен и немного потоптался по мокрому песку, перекатывая теплые песчаные валики пальцами ног. У самого берега шмыгали деловитые водомерки. Грозно сверкая глянцевыми глазищами, у самой поверхности воды истребителем пролетела стрекоза. Рядом парочка заскакивала в деревянную лодку, намереваясь получить солнечный удар на романтической прогулке по воде. А я чуть не умирал от горя, представляя, как друг мой весело барахтается со своими сверстниками, оставив мне тоскливую и унизительную роль сторожа его вещей. И тогда я решился на невероятно крутой и гордый поступок: я встал и ушел.

Местность была открытая, так что когда он вернулся, то быстро обнаружил меня вышагивающим по солнцепеку с высоко поднятой головой. Сначала он шел следом и бранил меня, но увидев, что я упрямо не обращаю на него внимания, дернул за руку и остановился со мной вместе. Посмотрел вниз виновато и тут же вскричал от радости: Матти, смотри, тут же дикая клубника растет! Сел и принялся уминать ягоды, росшие чуть ли не под моими ногами. Матти, давай это будет наше секретное клубничное поле! Вот такая вышла ерунда. Так что со временем я понял: единственное, что я могу сделать – это послать все и пребывать в гордом одиночестве.

***

Можно ошибочно подумать, будто я вроде байронического героя, который идет всем наперерез и страдает от непонятости и одиночества. Ни в коем случае! Я невероятный приспособленец. В нашем мире только такие типчики и смогут выжить, я в этом уверен. И у меня есть четкий план абсолютного приспособления к жизни. Нужно уехать отсюда. Я уже выучил несколько европейских языков, так что могу восклицать «Да! Ах, как это прекрасно!» почти на всех языках цивилизованного мира. Но если что-то пойдет не так, там уж на новом месте присмотрюсь и разберусь, что дальше. Кассы общепита всегда рады принять выпускника филологического факультета. Когда после школы пришло время выбирать себе профессию, единственное, что я умел делать хорошо – это читать книги. Поэтому ни минуты не сомневаясь, отправился в гуманитарный университет. Как же я ошибался, полагая, что смогу зарабатывать деньги, просто продолжая читать! Хотя до поры я приспособился вполне неплохо: живу в общаге и бездельничаю на ежемесячную подачку от государства. И в гробу я видал ваш лицемерный патриотизм, который со всех сторон стараются насильно изо всех сил выжать.

***

Когда какой-то тип заявился ко мне в комнату, представился журналистом и поинтересовался, знаю ли я гражданина Петра Васильевича Мороза – я даже не удивился. Все явления в жизни носят циклический характер, так что нечего было и сомневаться, когда я узнал, что у меня завелся выпивоха-сосед. Да, говорю я, знаю, конечно, а как же не знать, когда его дружки по ночам горланят его имя, долбят в двери и бьют бутылки под окном. Лежишь, бывало, завернувшись с головой в одеяло, и в полной темноте представляешь, как они целятся в окно соседа. Хоть бы не перепутали!

В общем, как и в прошлый раз, пришлось куда-то идти и рассказывать все, что я знаю. Когда я был школьником, жил у нас один Густавсон, потом пропал. Никто бы о нем и не вспомнил, кроме меня, если бы не его жена – ужасная женщина. От ее визга в доме звенели оконные стекла. Каждое утро в их квартире начиналось с того, что она включалась в режим бензопилы и дробила его шаткое здоровье бесконечными упреками и бранью. Каждый вечер сопровождался другим ритуалом. Люстра надо мной покачивалась от грохота, сопровождаемого пронзительным воплем: опять нажрался! Посему сосед со временем передислоцировался и перестал напрягать себя подъемом на третий этаж. Преимущественно он обитал в подвале. О нем даже говорили соседи: а это тот Густавсон, который живет в подвале.

Полицейские ходили по квартирам, показывали фото и расспрашивали всех. Дверь открыл мой отец, а мать собиралась спровадить сотрудника с воплями «знать не знаем всяких пьяниц», однако при слове Густавсон мои глаза невольно вспыхнули, и я не сдержал возгласа «это же …» Нас пригласили в участок на беседу. Мне говорили, что несовершеннолетних нельзя допрашивать без их согласия, так что я должен отказаться и сидеть дома, но я заупрямствовал. Мне было любопытно. Я все сидел напротив стола следователя и ждал, когда он направит мне горящую лампу в лицо, закроет дверь и начнет пытки. Но он все оттягивал этот момент. В детстве у меня было мало друзей, так что когда никто не соглашался гонять со мной мячик, я развлекался шпионскими детективами. И еще я грезил о собаке. Я рассказал, что Густавсон обещал купить мне щенка. О том, что он приглашал меня пошалить в подвале, я благоразумно умолчал – родители сидели рядом. На самом деле никакого мячика у меня тоже не было, а в уличный футбол играли соседские ребятишки. В то время я очень стеснялся чужих людей и героически старался перебороть смущение. Каждый день я, заливаясь краской до самых пяток, просил взять меня в команду, но парни постарше только смеялись. Постепенно я тоже проторил дорожку в подвал, где меня встречал мой единственный друг, который никогда надо мной не смеялся.

Чем мы там занимались? Я толком не помню. Густавсон никогда при мне не пил, а всегда приходил уже в определенной кондиции. Он много рассказывал о перипетиях своих коллег на работе, истории о каких-то знакомых, но никогда о себе. Он рассказывал о каких-то вроде очень простых, но непонятных вещах. И никогда не приставал с вопросами типа: что сегодня было в школе или кто тебе в классе больше всех нравится. Еще мы играли в шахматы, он был терпеливым учителем. И еще он знал, что больше всего в жизни я мечтаю завести собаку и уйти из дома.

И вот в день своего рождения после школы я привычно отворил скрипучую дверь и заглянул внутрь. Было тихо и темно. Сверху тоскливо прокаркала пара облезлых ворон, сидевших на уже потерявшей всю листву осине. Я подумал, что это странно, ведь Густавсон уже давно должен быть тут. Мы хотели отметить праздник, и я весь день подскакивал на парте от нетерпения получить свой подарок. Я пошарил руками в паутине на пыльной стене и нашел выключатель. В углу блеснул белый край фаянсового горшка. Грязь, очистки и тряпье по углам, раньше никогда не привлекавшие моего внимания, бросились теперь неприятно в глаза. Стоял странный запах. Я шагнул вглубь и охнул. Там в углу лежал неподвижно мой друг. Я позвал его, но он не откликнулся. Его лицо было скрыто тряпьем, и почему-то я побоялся на него взглянуть. В тусклом свете лампы своей белизной сияла повернутая ко мне голая грязная волосатая поясница. Над горшком жужжали мухи. Я подергал его за рукав, но он не отозвался. На меня навалилось тяжелое ощущение бессмысленности происходящего и предопределенности. И непонятная еще подростку гнетущая тоска. Я выключил свет и ушел.

Позже я узнал, что Густавсона так и обнаружили мертвым в подвале. Ребенку, конечно, об этом не стали рассказывать. Со временем он превратился для меня в некоего героя, который обязательно выполнит обещание, когда вернется. Также я ждал, что родители расчувствуются после моих показаний и купят мне щенка. Не тут-то было. Они купили амбарный замок и повесили его на дверь подвала.

***

Вообще, этот товарищ Мороз у нас в общежитии не жил, а приходил сожительствовать со своей девушкой Лизой Лаптевой. Бывало, что по ночам я просыпался то от яростного скрипа кровати за стеной, то от возмущенных криков «Я же сказала – не хочу!». Однако в последнее время он так зачастил, что стало казаться, будто никуда и не уходил вовсе. Кроме того, он стал активно налегать на зеленого змея. Бывало, иду я утром почистить зубы, а он шарится нервной рукой за иллюминатором стиральной машины, достает оттуда чекушку, резким движением раскручивает крышку, молниеносно глотает содержимое и прячет ее обратно. Иногда он приходил не один, но Лиза не пускала его друзей, и они ютились на общей кухне в чаду от подгорающего лука и котлет. В грохоте посуды, брызгах шипящего масла, сигаретном дыму и плену алкоголя вели они неравный бой с несчастиями Петра. Из их долгих бесед я и узнал о драматических перипетиях его жизни.

Итак, перспективный молодой ученый, свежедипломированый кандидат наук, видный специалист своей области, успех, большие перспективы и прочее. Государство всегда такое поощряет. И вот взамен пачки всевозможных бумаг и справок, собственноручно им собранных за короткий срок и с неслыханной прозорливостью, выдали ему сертификат на покупку личного жилья в новостройке. Почему в новостройке? Потому что сумма сертификата рассчитывается равной средней по области стоимости жилья, а значит и жилье на него можно купить только среднее по области: что-то между конурой в панельном доме и разваливающейся хибарой в глухой деревне.

Наилучший вариант ему подсказал племянник коменданта общежития – это вложиться в долевое строительство. Что собственно Петр Мороз и сделал. И пребывал в радостном ожидании, когда запустит в новую квартиру интернет по свежим веяниям молодежной моды. Да только стройку бросили, а потом выяснилось, что была нарушена куча условий, и дома на этом месте вообще быть не должно.

Начались бесконечные судебные тяжбы. А потом застройщик неожиданно пропал вместе со всеми вложениями. И без того печальная ситуация усугубилась неумолимым движением бюрократической машины: так как он стал собственником жилья, из общежития его тут же выселили, и жить бедняге стало негде кроме как на работе с набегами к своей подружке. Давно подмечено, что хорошо работается тогда, когда дома находиться неприятно, а еще лучше – когда домой идти и вовсе некуда. И вот Петр Мороз проникся еще большей любовью к работе и даже выбил грант на дальнейшие исследования. Но, как говорится, любовь зла. Однажды ночью во время многосуточного эксперимента настолько приглянулись ему построенные машиной графики, что он отчетливо увидел в гистерезисе прекрасный цветок своих неосуществленных желаний. От переполнявшего избытка чувств он очнулся уже стоя со спущенными штанами перед дымящимся измерительным прибором. Высокоточная техника очень тяжело переносит попадание брызг всякого рода жидкостей, и выяснилось, что после произошедшего короткого замыкания вернуть прибор к жизни своими силами не удастся. Случилось это прискорбное событие в начале лета, когда сотрудники начали разъезжаться по отпускам, в том числе и начальник отдела закупок. Так что, когда тот вернулся, и объявил тендер на закупку нового прибора, оказалось уже слишком поздно.

Осознав, в какой переделке он оказался, Мороз от горести и отчаяния не придумал ничего более оригинального, чем запить. И пил он долго и беспробудно, пока однажды не оказался уволенным в конце года за невыполнение рабочего плана, отсутствие отчета за грант, а значит бесполезную растрату государственных денег. Но и тут бюрократическая машина, между зубцами которой он оказался, не умерила своего аппетита. Оказалось, что пять лет, которые положено отработать в конторе после выдачи жилищного сертификата, еще не прошло, и деньги, ему выданные, положено вернуть государству обратно. А как это сделать, когда застройщик свалил со всеми деньгами, а жилье в брошенном недострое никто покупать не намерен? И вот несчастный перескакивает который месяц с одного зубца неумолимой и бездушной бюрократической машины на другой.

 

Глава 3. Бедная Лиза

Возможно, отвращение к девицам было у меня врожденное. Так пишут в научных статьях. Но как говаривал отец психоанализа, домашние тоже не прошли мимо, участливо отсыпав отборнейших детских травм. Лет до трех пока меня, наконец, не отвели в детский сад, я думал, что все дети носят платья и не стригут волосы. И тут понеслось. Меня привели в подобающий вид под настойчивым нажимом воспитателя, и начались бесконечные упреки «почему ты не девочка», «какой ты противный», «смотри, какие девочки аккуратные, чистенькие, милые, умные и прочее, а ты такой-сякой…». Ясное дело, я возненавидел всех этих девочек вместе взятых за то, что они отобрали у меня любовь моих родителей. В некотором возрасте мне было дико интересно, как меня до трех лет представляли родители другим родственникам и знакомым? Но я так и не решился спросить, а потом потерял к этому интерес. Ну их всех в баню! В баню, кстати, отец меня никогда не брал с собой. Мать, слава богу, тоже. Они никак не могли смириться, что я не их долгожданная дочка.

Позже я случайно узнал из разрозненных разговоров, просто сложил два плюс два, подоплеку событий. Оказалось, что отец уже был женат раньше и нажил себе дочь в первом браке. Но потом гульнул на стороне, и тут появился я. Со скандалом отец развелся, с дочерью не имел возможности общаться, но алименты с него исправно вычитали по решению суда. Мутная и неприятная история, в которой я оказался случайным и лишним персонажем.

Вообще-то, мать была права, в школе я был слабовольным трусом. Для всех хотел быть милым и хорошим, хотел, чтобы со мной все дружили и все меня любили, и чтобы мальчики звали меня в свою компанию, и чтобы учителя считали меня образцом и приводили всем в пример. Я хотел всем без разбору угодить и не мог решиться сказать нет. И не мог никак взять в толк, почему же меня любят не все. Не было во мне ничего интересного и привлекательного, но, как известно, кошки всегда лезут на колени именно к тому, кто в последнюю очередь желал бы их внимания. Так и девочки не обходили меня стороной. Меня постоянно просили помочь, дать списать, объяснить задачу, потанцевать на школьной дискотеке, украсить класс перед праздником, сыграть в ученическом спектакле и тому подобное. Они наперебой лезли из кожи вон, чтобы остаться со мной наедине, чтобы создать какую-нибудь романтическую ситуацию. Я молча выполнял все их просьбы, без энтузиазма и не спеша, просто потому, что домой идти не хотелось. Я видел все их уловки и просто делал вид, что я толстокожий кретин, и ждал, что будет дальше. Наверно я выглядел в их глазах невероятно загадочным типом. А я увиливал, как только мог. Просто хотел, чтобы все жили дружно и мирно. Я чувствовал себя жалким и ничтожным. Мне казалось, что все они намного сильнее меня, а самые могущественные и страшные – это мои родители.

***

Однажды, вернувшись домой из школы, я, как обычно, скинул портфель и уже собрался идти в подвал к Густавсону, как из кухни выглянула красная небритая рожа отца. Маленькие черные глазки его недобро улыбались, и я понял, что он уже успел как следует набраться. В последнее время это случалось довольно часто. Отца выперли с работы, и он целыми днями валялся дома, не зная, куда себя деть. Потом приходила с работы мать и поднимала визг, а отец сопел, раздувая конопатые ноздри и вращая красными глазами, как старые говорящие куклы.

Как и много раз до этого, разговор практически начался с того, что какого хрена это я родился не девочкой. Несмотря на то, что проблема даже вообще рядом не лежала, отец расширял алкоголем кровеносные каналы в мозгу так сильно, что они пережимали серое вещество, поэтому он даже не задумывался, как его проблемы на работе связаны с тем, что я мальчик. Вновь под каким-то мимолётным предлогом (я его даже не запомнил) монолог отца зашёл на эту тему. Но в этот раз он пошёл дальше. Вдруг он сказал, что из меня бы вышла неплохая девочка, случись бы так, и полез в стенной шкаф. Невесть откуда (и как он в таком состоянии вообще нашёл то, что его интересовало?) отец достал платье для девочки лет пяти-семи и, расправив его между руками, пошёл ко мне.

– Оденься, посмотрю, какой бы красивой была моя дочь, – бубнил он сиплым голосом.

Я, конечно же, наотрез отказался переодеваться в платье, он принялся меня уговаривать. От пьяного сложно ожидать, в каком направлении движется его мысль. После одного из циклов его приказа переодеться и моего отказа он с размаху залепил мне кулаком в щёку. Дверь добрых семейных отношений была снесена с петель. Отец впервые побил меня. Молча, насупившись, методично выдавал удар за ударом, пока на платье не брызнула кровь из носа. Тогда он коротко бросил «постирай».

С тех пор мы не разговаривали. Однако это вовсе не означало отсутствие принуждения переодеваться в женское белье. Как только я закрывал входную дверь, отец высовывал свою насупленную рожу и похрустывал своими кулачищами. Лет в двенадцать я задумал сбежать из дома. Но тут случилось непредвиденное. Мать забеременела, и все они от меня мгновенно отстали. Необходимость побега отпала, я просто приходил домой и закрывался в своей комнате. Когда у них родилась девочка, обоюдному счастью не было предела. А я-то как дико был счастлив! Наконец они отстанут от меня навсегда, никто больше не будет меня бить и унижать. Однако радость была недолгой.

***

Зачем я поступил на филологический факультет? Почему не пошел учиться на инженера, например, ведь среди технарей гораздо больше мальчишек, нежели на филфаке. Да, возможно. А теперь откройте свои детские книжки со стишками и картинками. Вы увидите там женщин в костюмах сталеваров, с метлами в руках, с гаечными ключами размером со шпалу, ну на худой конец с поварёшками и кастрюлями, пузатыми как отопительный котел. Пробегитесь взглядом по корешкам книг на полках. Много женских имен вы там найдете? Я был искренне уверен, что среди писателей не бывает женщин, а значит филфак – это просто райское место, лишенное их присутствия. Я уже не говорю о разочаровании номер два: оказалось, что большинство известных писателей не учились на филолога.

***

О том, чтобы вернуться в родительский дом не могло быть и речи. Однако я знаю, что и в общаге всю жизнь не проживешь, если, конечно, еще имеешь дерзкое намерение жить после выхода на пенсию. Сотруднику института место в общаге еще выделят, а вот после выдачи ему трудовой книжки на руки все четыре стороны света для него открыты. Вот почему мне обязательно нужно купить себе хоть какое-то жилье. Возможно, Елизавета Лаптева, чудесным образом переместившаяся из аудиторий, где мы вместе слушали лекции еще в студенческие годы, на тот же этаж общаги, что и я, думала в том же направлении.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 
Рейтинг@Mail.ru