Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский

Андрей Юрьевич Митрофанов
Очерки из истории канонического права XI–XII вв.: Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон, Нерсес Лампронский

Санкт-Петербургская духовная академия

Рекомендовано к публикации

Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р18-805-0188

Рекомендовано к публикации Ученым советом Санкт-Петербургской Духовной Академии Русской Православной Церкви

Выписка из Журнала № 4 (966) от 28 декабря 2017 г.

Рекомендовано к публикации

кафедрой церковной истории Санкт-Петербургской Духовной Академии

Русской Православной Церкви

Выписка из Протокола № 3 (66) от 24 ноября 2017 г.

Рецензенты:

Елена Константиновна Пиотровская – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского Института Истории РАН.

Галина Евгеньевна Лебедева – доктор исторических наук, профессор.

© Издательство Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, 2018

Предисловие

История канонического права и его развитие в средневековую эпоху, вне всякого сомнения, представляет интерес не только с историко-правовой, но, прежде всего, с культурно-исторической и религиозной точек зрения. Сопоставление церковных канонов, вырабатывавшихся в различные периоды истории христианской Церкви – прежде всего на переломных этапах ее истории, – во многом позволяет приблизиться к пониманию внутреннего содержания канонического права и его духовно-религиозного предназначения.

В эпоху иконоборчества некоторые православные писатели размышляли о том, что каноны Кафолической Церкви обладают той же ценностью для христиан, что и догматы, принятые на Вселенских Соборах. Эта мысль находила свое обоснование в том, что предназначение канонов – воплощать догматическое содержание православной веры в практической повседневной жизни каждого христианина. Подобная точка зрения на природу канонов, при том значительном влиянии, которое оказала на православное богословие римская юридическая традиция в эпоху императора Юстиниана, скорее всего, уходила своими корнями в эпоху эллинизма. Несмотря на скудость наших знаний о юридическом строе греческих монархий в эпоху эллинизма, существует вероятность того, что правовая система некоторых из этих монархий, например, религиозно-правовая система державы Селевкидов или Греко-Бактрийского царства, испытала известное влияние иранской религии. Примером подобного влияния может быть традиция обожествления царей в государстве Селевкидов. Зороастрийские храмы соседствовали там с греко-македонскими святилищами Зевса Боттея. Антиох I Великий отдавал приказы своей армии справлять «персидские праздники»[1]. В зороастризме откровения пророка Заратуштры, изложенные в Гатах – специальных гимнах в честь Ахурамазды, – в недрах авестийского канона приобретали характер практического императива, воплотившегося в кодексе ритуальных предписаний Видевдате. И хотя канон Авесты в том виде, в котором он дошел до наших дней, сформировался сравнительно поздно – в эпоху парфянского царя Вологеза (I в. по Р. Х.)[2], по самым ранним датировкам, – влияние иранских религиозных воззрений на греческую религиозную мысль, причем не только на языческую, но также и на христианскую, представляется доказанным фактом[3]. Однако юридизм религиозной мысли, предполагавший сакрализацию закона, вступал в очевидное противоречие с богословской системой апостола Павла, учившего о том, что оправдание не может быть достигнуто внешним соблюдением религиозного закона. Подобное противоречие было предметом критических размышлений многочисленных христианских канонистов в эпоху средневековья.

Особенно остро проблема противоречия веры и юридических форм выражения этой веры была обозначена в латинском христианстве в эпоху борьбы за инвеституру, когда папство в лице Александра II и Григория VII пыталось оспаривать право императора – верховного сюзерена христианского рыцарства – претендовать на лавры императора Константина и даровать посох и перстень христианским архипастырям.

Монография представляет собой очерки по истории канонического права, опирающиеся на результаты собственных исследований автора, и являющиеся своеобразным творческим продолжением размышлений об исторических судьбах христианской Церкви. Рассказывая на страницах данной книги о столь разных канонистах как Ансельм Луккский, Феодор Вальсамон и Нерсес Лампронский, мы намеренно предлагаем читателю самому сделать некоторые выводы, относящиеся к их деятельности, во многом подчеркнувшей конфессиональные различия между латинянами, греками и армянами в XI–XII вв.

Ансельм Луккский – крупнейший канонист Римской Церкви в эпоху Григория VII – занимает в монографии центральное место, так как именно он оказал определяющее влияние на развитие канонического права на латинском Западе в эпоху крестовых походов и заложил правовые основы папской теократической системы. Исследование рукописной традиции «Собрания канонов» Ансельма Луккского позволяет сделать ряд важных выводов, касающихся эволюции памятника в последующие после смерти Ансельма десятилетия.

Феодор Вальсамон – византийский канонист XII в., и Нерсес Лампронский – армянский канонист этого же времени рассматриваются нами в контексте противопоставления экклезиологии Ансельма Луккского канонической традиции Восточных Церквей. Изучение правовых воззрений Вальсамона и Нерсеса требует отдельного исследования, которое предполагает необходимость обращения к рукописной традиции их текстов, к описанию исторического контекста их деятельности и творчества. Мы сознательно воздержались от решения подобной задачи в рамках настоящей монографии и ограничились рассмотрением лишь некоторых идей Вальсамона и Нерсеса, имеющих отношение к проблеме «симфонии» и границ Церкви. Понимание этих идей позволяет более отчетливо и внятно осознать меру радикализма экклезиологии Ансельма Луккского.

* * *

Борьба за инвеституру, представлявшая собой масштабное вооруженное противостояние Римской Церкви в лице ее законного предстоятеля папы Григория VII, и Священной Римской империи в лице ее коронованного императора Генриха IV, стала ключевым моментом последующей истории Западной Церкви и Западной Европы. Эта борьба, являвшаяся следствием политического столкновения двух различных принципов существования земной Церкви – принципов церковной свободы и цезарепапизма, – знаменует собой начало совершенно новой эпохи в истории западного христианства. Кровопролитная борьба между папой и императором вспыхнула после того, как Римский архиерей потребовал у императорской власти на Западе возвращения исконных прав и прерогатив, принадлежащих епископской иерархии в соответствии с заповедями самого Евангелия. Отказавшийся удовлетворить это требование император обрек свою империю на многовековое противостояние с Папством, которое, принимая в последующие века форму борьбы между гвельфами и гибеллинами, наложило неизгладимый отпечаток на всю итальянскую и немецкую историю. Вместе с тем, это противостояние вошло в анналы европейской культуры, будучи переосмыслено и воспето гением Данте и Шекспира. Драматическая борьба между Папством и Империей влияла на сознание мыслящих христиан Западной Европы даже спустя много веков после ее окончания. Для представителей католической историографии XIX столетия К. Гефеле, П. Баттифоля, А. Аркиллера эта борьба привела Западную Церковь к юридической свободе и политической независимости от феодального Левиафана, олицетворяемого Священной Римской империей. Достоинство Церкви как Невесты Христовой было спасено жертвенным трудом ее верных чад, и вознесено на пьедестал средневековой универсальной иерархии. Подобная восторженная характеристика григорианской реформы во многом проистекала из агиографических источников, происхождение которых было связано с поэтическим творчеством современников борьбы за инвеституру – Доницоне и Рангерия Луккского. Для сторонников протестантской историографии, в то же время, указанная борьба представлялась зловещим проявлением папацезаризма – претензии Римских епископов на светскую власть достигли своего гротескного проявления в фигуре Бонифация VIII и были навеки похоронены проповедью Мартина Лютера. Характеризуя историографию, представители которой критиковали папацезаризм, необходимо учитывать, что эта критика детища григорианской реформы родилась не на пустом месте. Еще в начале XIV столетия современники папы Бонифация VIII нещадно бичевали непримиримого Римского архиерея, отвергая в его лице то теократическое учение, основы которого были заложены в XI в. Григорием VII и его единомышленниками. В частности, Данте Алигьери, поместивший Бонифация VIII в один из кругов Ада, вложил в уста апостола Петра такие слова:

 
 
Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,
На мой престол, на мой престол, который
Пуст перед Сыном Божиим, возвел
 
 
На кладбище моем сплошные горы
Кровавой грязи; сверженный с высот,
Любуясь этим, утешает взоры…
 
 
Невеста божья не затем взросла
Моею кровью, кровью Лина, Клета,
Чтоб золото стяжалось без числа;
 
 
И только чтоб стяжать блаженство это,
Сикст, Пий, Каликст и праведный Урбан,
Стеня, пролили кровь в былые лета.
 
 
Не мы хотели, чтобы христиан
Преемник наш пристрастною рукою
Делил на правый и на левый стан;
 
 
Ни чтоб ключи, полученные мною,
Могли гербом на ратном стяге стать,
Который на крещеных поднят к бою;
 
 
Ни чтобы образ мой скреплял печать
Для льготных грамот, покупных и лживых,
Меня краснеть неволя и пылать! …[4]
 

В другом месте Данте, рассказывая о несчастной судьбе кондотьера Гвидо да Монтефельтро, называл папу Бонифация «первоначальником новых фарисеев»:

 
Первоначальник новых фарисеев,
Воюя в тех местах, где Латеран,
Не против сарацин иль иудеев,
 
 
Затем что в битву шел на христиан,
Не виноватых в том, что Акра взята,
Не торговавших в землях басурман…[5]
 

Гневные филиппики в адрес Бонифация VIII встречаются в «Божественной Комедии» неоднократно. Старший современник Данте францисканский поэт и юродивый Якопоне да Тоди был более откровенен. Для него папа, который довел до апогея теократическое учение – новый Люцифер, безжалостный и нечестивый.

 
О папа Бонифаций, – я ношу твой префаций
Проклятья и отлучения…
Благодатью прошу тебя о том, чтобы ты изрек мне: Отпущение!
И иные кары мне ослабил до тех пор, пока я мир не оставил…[6]
Новый Люцифер – на папском седалище,
Богохульный язык – им ты отравил мир…[7]
 

Несмотря на изменившиеся культурно-исторические и социально-политические условия, антипапская литература раннего Возрождения, написанная на народном языке – тосканском или умбрийском, – поразительным образом перекликается с антиреформаторскими памфлетами второй половины XI столетия, написанными на латыни и направленными против церковных преобразований Александра II и Григория VII. Некогда римских архиереев-реформаторов уже называли «новыми люциферами» те епископы, которые готовы были на все ради того, чтобы только услужить очередному «удерживающему» в его германском национальном воплощении – императору Священной Римской империи. Бенцо из Альбы писал во второй половине XI в.:

 
Рим, прежде глава мира, стал Вавилоном
Слушая короля, диктующего заветы закона,
Он пошлет против него двух демонов…[8]
 

Под двумя демонами Бенцо подразумевал Папу Александра II и архидиакона Гильдебрандта – будущего Григория VII.

Борьба между сторонниками теократии и ее противниками продолжалась на протяжении многих столетий после кончины Григория VII, Матильды Тосканской и Ансельма Луккского. Эта борьба нередко видоизменялась. В XII столетии она принимала характер политического противостояния между Александром III и Фридрихом Барбароссой за обладание Ломбардией, а в XIII–XIV вв. историческая инерция этой борьбы стимулировала вражду между гвельфами и гиббелинами, которая стала уже неотъемлемой частью повседневной жизни итальянского общества. Политическое поражение Папства в первой половине XVI в., поход на Рим армии Карла де Бурбона, sacco di Roma, учиненное войсками императора Карла V в мае 1527 г., крушение религиозно-политической мечты Карла после поражения во второй Шмалькальденской войне и Тридентский Собор ознаменовали собой завершение политического противостояния Римской Церкви и Священной Римской империи. Однако полемика между апологетами теократического учения и его критиками продолжалась в исторической публицистике Нового времени до тех пор, пока церковно-политическим претензиям Папства не был положен конец императором Наполеоном I. Именно Наполеон, воссоздавший независимое итальянское государство, коронованный Пием VII как император Франции, предопределил будущую судьбу папской теократии в Европе.

По мере того, как исторические исследования в XX в. постепенно освобождались от общественной миссии, возлагавшейся на них поколениями предыдущего столетия, по мере того, как историческая наука становилась в XX в. уделом избранных интеллектуалов, оттесненных «восстанием масс» на периферию общественной и политической жизни, остывал и широкий публичный интерес к истории борьбы Церкви и Империи в Средние века. Однако именно в первой половине XX столетия крупнейшие представители русской религиозной философии обратили внимание на драматические страницы истории Западной Церкви и попытались дать им оценку, опираясь на духовный опыт и традицию мысли Православной Восточной Церкви.

Как известно, борьба между Папством и Империей разразилась спустя всего несколько лет после Великой схизмы 1054 г. Это обстоятельство подогревало интерес исследователей к истории борьбы за инвеституру. Однако большинство отечественных историков XIX столетия воспринимало историю противостояния Папства и Империи сквозь призму отношения к ней крупнейших немецких медиевистов, в первую очередь Л. фон Ранке. Для таких ученых как Т. Н. Грановский, А. П. Лебедев, Ф. А. Курганов, В. В. Болотов это противостояние было лишь институционным конфликтом, подчеркивающим безмерность претензий средневекового Папства на политическую власть, и косвенно оправдывающим византийский протест против Папства, на который Константинопольский патриарх Михаил Керулларий оказался способен гораздо раньше, чем германские короли. Только в начале XX столетия, как будто предчувствуя грядущую катастрофу Российской монархии – монархии, которая, согласно своду законов Российской Империи, воспринималась в качестве верховной охранительницы православной кафолической веры, – выдающийся русский религиозный философ Е. Н. Трубецкой обратил свое пристальное внимание и попытался обратить внимание современников на генезис и историю борьбы между Папством и Империей в Средние века.

Главный вывод Е. Н. Трубецкого заключался в том, что способность Папства оказать вооруженное сопротивление авторитету императорской власти, освященной почитанием с Каролингских времен, зиждилась на богословском учении блаженного Августина о Граде Божьем. Именно это учение было в XI столетии воспринято как руководство к действию такими последователями идей блаж. Августина как Петр Дамиани и Гильдебрандт. Спустя два с лишним века то же учение было подвергнуто беспощадной критике и развенчанию итальянскими мыслителями раннего Возрождения Якопоне да Тоди и Данте Алигьери. Как отмечал Е. Н. Трубецкой, «аскетическая реформа церкви неизбежно должна была повлечь за собой увеличение земного могущества церкви в сфере экономической и политической; в этом бы еще не было никакого противоречия, если бы сторонники преобразований умели уловить отличие между порядком сверхчувственным и порядком материальным, между царством не от мира сего, которое берется силой свободного подвига человека, и той чувственной материальной сферой, где властвует естественная необходимость. На самом деле это различие не сознается ясно ни теоретиками-писателями, ни практическими деятелями-иерархами»[9]. Далее философ продолжал свою мысль: «Пользуясь услугами империи против римской знати, опираясь на меч норманнов против той же знати, а при Григории – и против империи, и прибегая к защите герцога Готфрида против норманнов, Папы вынуждены беспрестанно опираться на мирские власти, меняя одну зависимость на другую. Искусно пользуясь соперничеством мирских властителей между собой, апостольский престол может беспрестанно менять своих союзников, а потому не может быть ни порабощен, ни подчинен на долгое время исключительному господству кого-либо из них. Но эта относительная независимость Папства далеко не соответствует тому идеалу церкви, свободной от мира, о котором мечтают сторонники преобразований. Главным препятствием к совершенному и всестороннему осуществлению идеала святительской теократии служат его глубокие внутренние противоречия»[10].

 

Увы, нам остается только предполагать, вспоминал ли Е. Н. Трубецкой о христианском подвиге Матильды Тосканской, Ансельма Луккского и горстки верных им рыцарей в тот момент, когда он в марте 1920 года находился у последней черты в осажденном большевиками Новороссийске, и когда вместе с ним оказалась у этой черты вся Добровольческая армия, воплощавшая рыцарские устремления русских офицеров и солдат, которые, по выражению И. Ильина, отказались от права на бесчестие? Думал ли он о том, почему сбылись предчувствия В. С. Соловьева, и почему в отличие от Римской Церкви XI в. Православная Российская Церковь XX в. подобно своей матери – великой Церкви Константинопольской – оказалась предана безбожным гонителям?

Спустя некоторое время после крушения в России христианской государственности другой выдающийся русский философ А. Ф. Лосев, рассуждая о мировоззренческих основах римско-католического духовного опыта и невольно развивая идеи Е. Н. Трубецкого, пришел к выводу о том, что в основе римско-католической традиции лежит неизжитый и непреображенный христианским опытом платонизм. Этот платонизм, воспринятый через посредничество блаженного Августина деятелями Клюнийской реформы в XI в., привел, по мнению А. Ф. Лосева, к идейному и практическому противопоставлению духовной и плотской жизни и, как следствие, предопределил насильственное внедрение целибата, клерикализацию церковной жизни и политическую борьбу между Папством и Империей. Бесспорно, в подобном утверждении кроется определенное ущербное упрощение всей сложной гаммы идей и движений, характерных для эволюции латинского богословия. Несомненно также и то, что в предложенную А. Ф. Лосевым схему не укладывается теологическая система Фомы Аквинского и его творческий метод христианского переосмысления Аристотеля, философия которого активно использовалась и Восточными Отцами Церкви в IV в. Однако, очевидно, что история борьбы между Папством и Империей в Средние века, деятельность наиболее выдающихся представителей Римской Церкви – к которым, без сомнения, принадлежит упоминавшийся Ансельм Луккский – является в значительной степени ключевым, поворотным пунктом в истории христианства. Не кроются ли причины внешнего авторитета и миссионерской инициативы Римской Церкви, сохраняющиеся и в нынешние времена, в том, что некогда ее сыны сумели отстоять достоинство и свободу своей духовной матери с мечем в руках? Насколько оправдан подобный метод христианского делания с православной точки зрения, если в традиции Православной Восточной Церкви убийство на поле брани, политическое и военное принуждение воспринималось такими церковными иерархами как патриарх Тарасий и патриарх Полиевкт в качестве зла, которое не может благословляться Церковью. Если святитель Василий Великий отрицал саму возможность ведения Священной войны, если патриарх Тарасий призывал своих пасомых расценивать «победу как беду», если патриарх Полиевкт отказался принимать предложение императора Никифора Фоки о канонизации воинов, погибших в боях с иноверцами как мучеников, то не является ли, в таком случае, трагическая судьба православной государственности как в Византии, так и в России внутренне закономерной? Не является ли сам принцип земного авторитета и политической победы ничтожным по сравнению с «сокровищем иже на небеси»? Насколько соблазнителен оказался в связи с этим начертанный Ф. М. Достоевским «идеал великого инквизитора», который в различные эпохи стремились воплощать некоторые иерархи как Римско-Католической, так и Православной Восточной Церквей?

С нашей точки зрения, исчерпывающий ответ на подобные вопросы уже дан Е. Н. Трубецким в работе, посвященной миросозерцанию В. С. Соловьева. По словам мыслителя, «Православие есть христианство по преимуществу мистическое, а римское католичество, наоборот, – христианство по преимуществу практическое. В этом и состоит наиболее глубокая разница между обеими церквями… Римско-Католическая Церковь утверждает свой центр в мире, а Православная вне мира»[11]. Коль скоро это так, следовательно, обеим Церквям свойственны исторические искушения, проистекающие из особенностей их призвания.

Настоящее исследование представляет собой попытку представить историю главного эпизода противостояния Папства и Империи в Средние века – борьбы за инвеституру в конце XI в. – сквозь призму жизни и творческого наследия выдающегося канониста и писателя средневековой Италии Ансельма Луккского, деятельность которого во многом характеризует григорианскую реформу и ее практические результаты. Отчужденность Ансельма Луккского от традиции Восточного христианства, невольная полемика с византийскими канонистами, свойственная его юридическим компиляциям, приверженность Ансельма духу латинского богословия делают его достаточно типовым и, вместе с тем, по-своему ярким персонажем истории латинского Запада в период разделения Церквей.

Отношение Ансельма Луккского к схизматикам и еретикам, на многие века определившее канонический централизм Римско-Католической Церкви, ансельмовская концепция взаимоотношений Церкви и государства заслуживает сравнения с тем, как воспринимались раскольники, еретики, светская власть – внешний мир в целом – в церковно-общественном сознании на христианском Востоке в эпоху, современную – или почти современную – борьбе за инвеституру. Положение Византийской Империи, осмыслявшейся ее гражданами в качестве единственного законного правопреемника Великого Рима, отношения Православной Восточной Церкви с Армянской Апостольской Церковью и с армянами в целом являют иную модель диалога между христианскими общинами, пребывающими в расколе, нежели концепция, предлагавшаяся Ансельмом Луккским в условиях борьбы за инвеституру. Во многом это обстоятельство было связано с традиционным для Ближнего Востока религиозным синкретизмом, и соседством представителей самых разных христианских церквей: Православной Восточной Церкви, Армянской Апостольской Церкви, Сиро-Яковитской Церкви и Ассирийской Церкви Востока. Через полтора века после кончины Ансельма Луккского его своеобразными оппонентами станут Альберт Великий и Фома Аквинский. Великие схоласты были воспитаны в иных исторических условиях – в условиях непрекращавшихся Крестовых Походов. Они опирались на реальный опыт сосуществования франков и ромеев, франков и сарацин, что давало им основания признавать право самостоятельного существования Церкви Византийской Империи при условии, разумеется, признания ею примата Папы.

На христианском Востоке своеобразными оппонентами Ансельма Луккского очень скоро, в следующем XII столетии, станут Феодор Вальсамон и Нерсэс Лампронский.

Сравнение латинского и восточно-христианского опыта отношений Церкви к схизматикам и светской власти, формировавшегося во второй половине XI в. – вскоре после т. н. Восточной схизмы, – предпринятое нами на основании сопоставления приводимых в настоящей монографии очерков, позволит выделить определенные специфические черты, характерные для византийской и армянской церковно-политической практики и ее отличие от принципов Римско-Католической Церкви.

Париж, Семинер де Карм,

4 сентября 2017 г.

1Бикерман Э. Государство Селевкидов, М., 1985. С. 221–240; Попов А. А. Греко-Бактрийское царство, СПб., 2008. С. 211–222.
2Дибвойз Н. К. Политическая история Парфии, под редакцией В. П. Никонорова, СПб., 2008. С. 169–171.
3Стеблин-Каменский И. М. Слово об Александре Марковиче Беленицком / Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни, Собрание сведений для познания драгоценностей. Минералогия, СПб., 2011. С. 10–13. Также о влиянии иранской религии на иудаизм в эпоху Ахеменидов см.: Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской Державы, СПб., 2015. С. 244–249; Дандамаев М. А. Ахеменидская Империя. Социально-административное устройство и культурные достижения, СПб., 2013. С. 309–311.
4Quelli ch’usurpa in terra il luogo mio,il luogo mio, il luogo mio che vacane la presenza del Figliuol di Dio,fatt’ ha del cimitero mio cloacadel sangue e de la puzza; onde ’l perversoche cadde di qua sù, là giù si placa». (Paradiso XXVII, 22–27). «Non fu la sposa di Cristo allevatadel sangue mio, di Lin, di quel di Cleto,per essere ad acquisto d’oro usata;ma per acquisto d’esto viver lietoe Sisto e Pïo e Calisto e Urbanosparser lo sangue dopo molto fleto.Non fu nostra intenzion ch’a destra manod’i nostri successor parte sedesse,parte da l’altra del popol cristiano;né che le chiavi che mi fuor concesse,divenisser signaculo in vessilloche contra battezzati combattesse;né ch’io fossi figura di sigilloa privilegi venduti e mendaci,ond’ io sovente arrosso e disfavillo. (Paradiso XXVII, 40–54). Цит. по: Dante Alighieri La Divina Commedia, Paradiso, a cura di Anna Maria Chiavacci Leonardi, Milano, 2009. P. 744–749 [здесь и далее перевод М. Лозинского дан по изданию: Данте Алигьери Божественная Комедия. Новая Жизнь / Пер. М. Лозинского, А. Эфроса, М., 2016.]
5Lo principe d’i novi Farisei,avendo guerra presso a Laterano,e non con Saracin né con Giudei,ché ciascun suo nimico era cristiano,e nessun era stato a vincer Acriné mercatante in terra di Soldano, (inferno XXVII, 85–90). Цит. по: Dante Alighieri, La Divina Commedia, inferno, a cura di Anna Maria Chiavacci Leonardi, Milano, 2009. Р. 816–817 [пер. М. Лозинского]).
6O papa Bonifazio, eo porto el tuo prefazioe la maledezzone e scommunicazione…Per grazïa te peto che me dichi: «Absolveto»,e l’altre pene me lassi finch’io del mondo passi. (Historia de la Iglesia Catolica… P. 587).
7Lucifero novello a ssedere en papato,lengua de blasfemìa, ch’el mondo ài ‘nvenenato, (Historia de la Iglesia Catolica… P. 581).
8Roma quondam caput mundi facta BabyloniaAudiens regem dictantem legis testimoniaMox direxit contra eum hec duo demonia… (Benzonis Albigensis Ad Heinricum IV imperatorem / Ed. Y. Seyffert // MGH 65. Hannover, 1996. P. 536).
9Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб., 2004. С. 318.
10Там же. С. 544.
11Трубецкой Е. Н. Миросозерцание Владимира Соловьева, М., 1913. Т. I. C. 483, 490.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru