Император

Андрей Посняков
Император

И все же…

Схватившись с гигантом в черном кафтане, Фома хватанул того саблей, да пират вовремя успел подставить свою. Послышался звон, скрежет – враги давили друг друга клинками – кто кого? И тут-то, улучив момент, ушкуйник заехал разбойнику кулаком в скулу – все так, как обучал когда-то своих воинов сам князь Егор!

Ошарашенный противник замотал головой, и Фома с силой проткнул острием сабли его кольчугу. И сразу же рванулся на выручку к своим – битва-то уже кипела нешуточная. Рослые, как на подбор, враги орудовали топорами и палицами, а кое-кто – и свои, и чужие – прицельно били из арбалетов.

Все кругом орали, стонали раненые, и короткие арбалетные стрелы рвали людскую плоть. Палуба вмиг стала скользкой от крови, и проткнутый саблей Фомы атлет, застонав, тяжело повалился на толстые доски. Кто-то, пробегая, споткнулся о его тело и, выругавшись по-немецки, попытался тут же вскочить… да замешкался, и просвистевший в воздухе боевой топор снес бедолаге голову.

Фома – уж так вышло – схватился сразу с тремя на узком пространстве носовой палубы, противники в тесноте мешали друг другу, и ушкуйник быстро вывел из строя крайних – одного достал клинком в шею, другой успел-таки отразить удар, да, потеряв равновесие, полетел в воду.

Оставшийся в живых воин – коренастый, в кольчуге и круглом шлеме, получив простор, начал довольно ловко орудовать коротким копьем, так что едва не насадил на него Фому, словно жука или таракана. Менее опытный воин, наверное, обрадовался бы, оказавшись с одним врагом вместо трех, однако ватажник, наоборот, собрался и действовал с той непостижимой четкой грацией, что приобретается лишь годами кровавых сражений.

Ударил – и тут же отскочил, приготовился отразить выпад врага… А тот не сделал выпад! Видать, тоже опытный. Выжидает.

– Красота! – картинно опираясь на мачту, прокомментировал действия ушкуйника высокий человек с рыжеватой бородкой.

С непокрытой головой, окруженный вооруженными мечами соратниками в серых, тускло блестящих кирасах, он держал в руках небольшой арбалет, уже снаряженный, но стрелять почему-то не торопился – просто смотрел, и золотая серьга в левом ухе его то и дело вспыхивала в лучах пробивавшегося из-за низких утренних облаков солнца.

– Нам убить его, мастер? – обернулся один из воинов.

Рыжебородый раздраженно повел плечом:

– Нет! Пусть закончат. Все-таки интересно – кто победит? Ставлю пять гульденов на русского.

В этот момент Фома наконец достал своего противника, ухватив его левой рукой за копье, правой же нанес сокрушительный удар. Сабля ушкуйника окрасилась кровью, а поверженный враг, бессильно выпустив копье, кувырком полетел в море.

– Вот теперь – пора!

Подняв арбалет, рыжебородый пустил стрелу, и она угодила Фоме между лопаток.

И что с того, что кольчуга? Какая ж кольчуга удержит арбалетный болт? Да на таком расстоянии – и не всякие латы даже.

– Жаль. – Подойдя ближе, немец с золотой серьгой поставил ногу на грудь только что убитого им ватажника. – Хороший ты был воин, русский… в иных обстоятельствах я б с удовольствием взял тебя к себе… но, увы, не сейчас. Приказы не обсуждают.

– Господин! – Кто-то из воинов подошел сзади.

Рыжебородый резко обернулся, лицо его, до этого вполне приятное и вовсе не злое, вдруг сделалось жестким, тонкие губы скривились:

– Что такое, Гельмут? Вы до сих пор не захватили корабль?

– Захватили, герр Вандер…

– Не называй меня по имени!!! – злобно ощерился предводитель пиратов. – Забыл уговор?

Воин с явным страхом попятился:

– Помню, мой господин… А корабль уже наш – я об этом и хотел сказать.

– Ну, конечно, наш. – Рыжебородый расхохотался. – Кто б сомневался? Что купец, предлагал денег на выкуп?

– Первым делом и предложил, господин.

– А вы?

– Сразу его и убили. Как вы приказали, герр…

– Хорошо! – Глянув на поднявшееся солнце, предводитель пиратов потер руки. – Теперь добейте чужих раненых. И убираемся отсюда к черту!

– А судно? – осмелился спросить воин. – Просто хочу уточнить, кого вы оставите на корабле – новым экипажем?

Вновь раздался хохот:

– Только мертвых, мой доблестный Гельмут! Да-да, ты не ослышался – мертвецов. А корабль мы сожжем… чтобы они сразу попали на небо… Или – в ад, – подумав, добавил рыжебородый.

Рыжий зуек Тимоша не утонул, выплыл, смог добраться до берега… где ожидала засада! С полдюжины лучников в коротких немецких куртках с откинутыми зелеными капюшонами высматривали людей, покидавших обреченное судно и пытавшихся спастись вплавь. Стрелы разили метко! И луки были, на взгляд зуйка, весьма странные – слишком уж большие, в человеческий рост, Тимоша раньше никогда подобных не видел. Странные люди. И странные – бело-зеленые – куртки. И странная речь – не немецкая, рыжий смог расслышать несколько фраз, совершенно непонятных – говорили, словно сопли жевали.

Юнге удалось выбраться на берег за кустами, когда стрелки отвлеклись на плывущих со «Святителя Петра» людей. Там, в кустах, мальчишка и затаился, моля про себя всех святых. И видел, как лучники, добив последних пловцов, с хохотом уселись в большую лодку и погребли к ганзейским судам.

Вражеские корабли отошли, вздернув на мачты разноцветные паруса, а новгородскую ладью окутало яростное оранжевое пламя. Запылал такелаж, вспыхнули мачты, кто-то – иль показалось? – все ж оставался в живых, добрался до борта, прыгнул…

Тимоша протер глаза – нет, не показалось. Прыгнул! Ну, хоть еще кто-то.

– Плыви, плыви, друг! Плыви!

Скинув намокшую рубаху – сапоги и кафтан утонули раньше, – зуек храбро бросился в воду.

– Держись, держись, паря!

– Тимошка… Зуек…

– Давай – за меня! Не бойся, не утонем – я хорошо плаваю.

Просторная гавань славного ганзейского города Любека была полна судов. Одномачтовые пузатые когги с зубчатыми надстройками на корме и носу, длинные узкие шебеки с косыми латинскими парусами, рыбацкие шнявы, быстрые трехмачтовые хульки, основательные каракки с крутыми бортами, новгородские палубные ладьи – двух, трех– и даже четырехмачтовые – каких только здесь не было судов!

Они все были хорошо видны с террасы портовой таверны под названием «У дуба». Когда-то здесь, рядом, и в самом деле рос дуб, ныне давно спиленный – иначе как было замостить набережную? Замостили, решением бургомистра и городского совета, пять десятков лет назад – Любек тогда выкупил у императора права вольного имперского города, вот и расстарались на радостях. И собор тогда достроили, и отремонтировали ратушу, да много чего сделали.

Сложенные из серых камней стены таверны были увиты зеленым плющом. Весной и летом на улицу вытаскивали столы и скамейки – три длинных стола и четыре маленьких, привилегия, строго контролировавшаяся ратманами. Не дай бог больше столов поставишь – не обрадуешься, городские законы хоть и не очень строги, да зато обязательны к исполнению всеми, будь ты хоть сам бургомистр, или богатый купец – нобиль, или вечный подмастерье из тех, что всегда в нищете и грязи. Законы для всех писаны!

– Может, по кружечке? – Проходивший мимо таверны молодой парень с простоватым крестьянским лицом и увесистыми кулаками облизнулся и грустно вздохнул: – Эх, день-то какой. Солнышко!

Его спутник – человек куда более опытный, лет хорошо за тридцать – поправил черный бархатный берет, самый простой, безо всяких украшений, однако вполне добротный, хоть малость уже и поношенный:

– Пива, говоришь?

Парень улыбнулся, тряхнув копной светлых волос:

– А что, дядюшка Гюнтер? Праздник ведь сегодня, день святой Урсулы – забыл?

– Не столь уж она и почитаемая святая, – пробурчал напарник, резко остановился у распахнутой двери и потянул носом. – А пиво-то, Михаэль, свежее!

– Так я же и говорю! Как раз и наварили – к празднику.

Дядюшка Гюнтер почесал в затылке, подумал… и азартно сверкнул маленькими глубоко запрятанными глазками:

– А ладно, чего уж! И в самом деле – что, в праздник без пива? Смотри, главное – русского не упустить.

– Не упустим, дядюшка Гюнтер! – Обрадованно сев за столик, Михаэль рукой подозвал слугу: – По паре кружечек нам… для начала… пока.

– Хватит и пары! – Гюнтер резко пристукнул ладонью по столу. – Упустим – не носить нам с тобой головы. Как перед ратманом оправдаемся?

– Да не упустим, говорю ж. Сам же знаешь: русский в эту пору всегда в гавань приходит. Как раз мимо таверны и пройдет.

– Да знаю… А вдруг в этот раз не пойдет? Всякое бывает. Я на этой службе пятнадцать лет уже, а ты, Михаэль, всего-то три года. Вот сейчас по две кружечки выпьем да на постоялый двор пойдем, к русскому.

– Что, прямо к нему?!

– Ну ты и дурень! Конечно же, так, издалека, посмотрим. Ну, как всегда.

Сдвинув на затылок круглую кожаную шапку, Михаэль сдул с кружки пену и, с наслаждением прикрыв глаза, сделал длинный глоток:

– Ох и пиво же тут нынче! Нектар.

– Бросай кружку – идем! – неожиданно встрепенувшись, словно старый сторожевой пес, дядюшка Гюнтер вскочил на ноги. – Вон он!

– Угу, сейчас… Расплачусь только.

Давясь, Михаэль в два глотка допил пиво, кинул подбежавшему слуге деньги и бросился догонять напарника, шедшего за высоким парнем с длинными темно-русыми волосами. Русский! Он!

– Ну, вот. А ты говорил – упустим.

Русский был одет не особенно богато, но вполне изысканно и со вкусом, как и полагается добропорядочному молодому бюргеру средней руки: темные штаны-чулки, называемые модниками на французский манер – «шоссы», короткий камзол из синего бархата, шитый бисером по воротнику, легкий светло-голубой летний плащ из бумазеи и такого же цвета шапочка с небольшим белым пером. На ногах – желтые скрипучие башмаки из свиной кожи. Обычный молодой человек, не из «золотой молодежи», но не бедный и за собой следящий.

– Все понять не могу, – болтал по пути Михаэль, – вот этот русский – такой молодой и уже… уже с поручениями!

 

– Мы с тобой тоже – с поручениями. – Дядюшка Гюнтер ухмыльнулся и прибавил шагу.

– А я вот так думаю, – не отставал говорливый напарник, – если мы все про него знаем, так почему б не схватить да не пытать?

– Э, дурная твоя голова! Схватить! Это уж только в самом крайнем случае.

– Да почему ж?!

– Да потому что этого мы уже знаем, – терпеливо пояснил дядюшка Гюнтер. – Он, кстати, тоже знает, что мы знаем, потому как не дурак – дураков на такие дела не ставят. Слышал песенку? «Если ставишь ты на дело девять дураков, будешь ты десятым смело – ты и сам таков». Так что не дурак, нет… И нас с тобой наверняка уже в лицо знает – мы ведь давненько за ним приглядываем.

– И какой же тогда толк?

– А такой, что всякий человек слаб и рано или поздно какую-нибудь ошибку все равно сделает – и тут уж мы с тобой, Михаэль, должны быть начеку. А уж ежели что упустим…

– Так я ж и говорю – схватить!

Гюнтер помотал головой:

– Вот дурень! Говорю ему, говорю… Да! Еще одно: там, в Новгороде, на немецком дворе тоже наши люди имеются – о которых кому надо знают. И, ежели мы тут кого прижмем, они там – наших. Все по-честному и вполне справедливо, а потому, как говорит наш ратман герр Енеке, делай свое дело спокойно и службой – гордись! На тайной страже весь порядок и держится.

– Да я б гордился. – Не спуская глаз с русского, Михаэль шмыгнул носом. – Жалованье бы только побольше, а то что это – сорок гульденов в год!

– Не всякий ганзейский приказчик столько имеет! – строго прикрикнул напарник. – А чтобы больше вышло – так послужи с мое.

С минуту оба агента шагали молча, потом остановились за углом, дожидаясь, пока преследуемый посетит книжную лавку. Хозяин лавки был давно прикормлен, так что на этот счет соглядатаи особо не волновались: ежели что, будет на кого списать промах – на лавочника!

Старый агент Гюнтер довольно щурил глаза от солнца, а его молодой напарник искоса посматривал на женщин – молодых привлекательных дам и сопровождающих их не менее привлекательных служанок с большими плетеными корзинами – видать, на рынок отправились. Тоже не такое простое дело, недаром в той же книжной лавке специальное наставление продается – как, когда, где и что правильно купить.

– Эх, хорошо, – протянул Гюнтер. – А ты, Михаэль, послужи, послужи…

– А правда, дядюшка, что скоро стажевые отменят?

Старый агент едва не закашлялся:

– Что-о?! Это где ж ты такую ересь слышал?

– Да так… болтали…

– А ты и уши развесил, дурак! – сердито засопел дядюшка Гюнтер. – Кто ж тогда работать-то будет? Такие молодые ослы, как ты? А учить-то вас кому? Так что не-ет, шалишь, на стажевые никто покушаться не будет… разве уж только полные дурни, задумавшие все дело развалить – вражины! О! Смотри, смотри: выходит. Пойдем и мы.

Соглядатаи вновь поплелись за своим объектом, который вел себя прилично: парик не надевал, бороду не клеил, в женское платье не переодевался, даже не пытался ускользнуть проулками. Одно удовольствие за таким ходить!

– Прежний-то похуже этого был, – на ходу учил молодого дядюшка Гюнтер. – Как только ни чудил – и бегал, и скрывался, как-то раз даже нанял какое-то отребье с дубинами… ну, мы сразу же стражу вызвали… Бедные были те дубинщики! А потом и сами… без начальства – послали людишек, да те и встретили нашего черта на узенькой улочке, переломали ребра. А ты не бегай! Не своеволь!

– Может, и этому стоит переломать?

– Не, этот себя прилично ведет. И ходит почти всегда по одним и тем же местам. Вот сейчас куда идет?

– Гуляет просто… Ай, нет – в контору ганзейскую… Слушай, дядюшка! А что же он новгородское подворье для своих дел не использует?

Гюнтер расхохотался:

– Там же полным-полно наших людей! Каждое слово ратманам известно будет… не-ет, этот русский далеко не дурак. Вот, сейчас зайдет в контору, поболтает с моряками… а нам бы неплохо послушать, у приказчиков-то и своих дел полно, чтобы они еще к болтовне разной прислушивались. Могут и не дослышать, не сообщить.

– Это – да-а!

– У каждого свое дело. – Старый агент задумался и хлопнул напарника по плечу: – Слушай, Михаэль, давай-ка, обгони да прибеги в контору первым. Ежели там ставни да окна закрыты – так сделай так, чтобы распахнули. Усек?

– Усек. Дело нехитрое.

Молодой соглядатай быстро пошел вперед и, обогнав прогуливающегося по набережной русского, скрылся за углом – там был прямой путь к ганзейской конторе.

Ставни ее к моменту прихода русского были уже открыты. Вот под окошком-то и устроился многоопытный дядюшка Гюнтер, прислушиваясь к каждому доносящемуся слову. У другого окна слушал его молодой коллега.

Русский пробыл в конторе недолго, вышел еще до полудня и все так же, не торопясь, направился в гавань.

– Интересовался судами, отправляющимися в Нарву, – поспешно доложил Михаэль.

Гюнтер задумчиво кивнул:

– Я тоже слышал. Что ж, пошли в порт.

Из всех, отходящих в Нарву – и далее – в Новгород, кораблей, русского интересовали исключительно двух– и трехмачтовые суда, большие и надежные, каковых, если отбросить традиционно одномачтовые когги, оказалось четыре: трехмачтовая каракка «Святая Инесса», два нефа – «Золотая Дева» и «Бургундия», плюс новомодный двухмачтовый когг «Сигизмунд», недавно сошедший с гамбургской верфи.

По словам матросов, «приятный молодой человек» расспрашивал именно о надежности и мореходности судов, а также об их охране, никаких особых поручений не выказывая – кому-либо что-либо в Новгороде передать вовсе не просил.

– Зачем тогда приходил? – недоумевал Михаэль.

– А помнишь, в прошлый раз мы на «Бургундии» грамотку перехватили?

– Да-а… – Молодой агент довольно прикрыл глаза и чуть было не споткнулся. – Обещанную награду нам, кстати, так и не выплатили! А сколько уже времени прошло? Безобразие!

– Согласен, – отрывисто кивнул дядюшка Гюнтер. – В удобный момент напомню об этом герру Енеке.

– Х-хе! Давно пора напомнить, давно.

Войдя на постоялый двор, молодой человек в светло-голубом плаще с улыбкой кивнул хозяйке:

– Доброго здравия, любезнейшая госпожа Магдалена.

– И вас храни господь, герр Теодор. Не жарковато в плащике-то?

– Да нет, знаете ли, ветрено нынче.

– Вам обед, как всегда, в апартаменты подать?

– Да уж, сделайте такую милость, любезнейшая госпожа.

Герр Теодор еще раз улыбнулся хозяйке – пышнотелой, лет тридцати пяти даме с выбивавшимися из-под апельсинового цвета чепца медно-рыжими кудряшками – и, провожаемый загадочно-томным взглядом (хозяйка явно благоволила своему молодому постояльцу), поднялся на второй этаж, где снимал небольшую – зато с отдельным входом – комнату, пышно именуемую «апартаментами» и соответствующим образом стоившую. Что ж, за удобства нужно было платить – а деньги, слава богу, имелись.

Войдя в комнату, молодой человек уселся за стол и, пододвинув к себе стоявший на нем массивный ларец, открыл крышку. Губы юноши тронула легкая и немного презрительная усмешка: вот эта жемчужная пуговица лежала вовсе не так близко к стенке, а эта вот лента – совсем не той стороной… А в общем-то, нынче покопались аккуратно, почти и не заметно. Интересно, как в вещах?

Герр Теодор поднял крышку стоявшего у окна сундука… потом подумал и, открыв окно, распахнул пошире ставни… заметив, как поспешно отвернулась маячившая на углу парочка.

– Мои маленькие добрые друзья, – улыбнулся молодой человек. – Гюнтер и Михаэль, вы снова со мной. Ну, а как же? Думаю, на этот раз ратману Енеке уж придется поломать свою седую голову.

Герр Теодор прислушался, положив руку на подоконник, – на улице весело щебетали птицы. Да что б им не щебетать? Весна. Лето скоро.

Глава II
Серенада

Афанасия схватили прямо на улице, едва только он вышел с подворья. Просто взяли под руки, швырнули в возок, повезли… помчались. Интересно, кто такие? И куда?

Ехали, впрочем, недолго, отрок не успел и бока отбить, как распахнулась рогожка, и звероватого вида мужик в сером немецком кафтане нетерпеливо махнул рукой – вылезай, мол.

Выбравшегося на просторный двор – неужто княжеский?! – парня повели в хоромы, в высокую каменную башню, выстроенную не так давно, но уже снискавшую себе в Новгороде дурную славу.

«Пытать будут», – оказавшись в большом, освещенном факелами подвале, расстроенно подумал Афоня, краем глаза опасливо посматривая на дыбу и блестящие палаческие инструменты, аккуратно разложенные на длинном, покрытом окровавленной рогожкой столе. В глубине подвала жарко пылал камин, сильно пахло нагретым металлом… видать, калили… чтоб сподручней пытать.

Да за что же?!

Сглотнув слюну, отрок дернулся было, но тут же почувствовал на своем плече сильную стальную руку:

– Охолонь!

Юноша оглянулся – палач! Ну, точно – палач. Голый по пояс, потный, с перекатывающимися под смуглой кожей мускулами, такой и щелкнет – убьет! Пегая растрепанная бородища, на волосах – тоненький ремешок… Отвратительная, мерзкая рожа!

Зачем-то подмигнув парню, палач прищелкнул пальцами, и его помощники – тоже те еще гады! – проворно сорвав с жертвы рубаху, подвесили бедолагу на дыбу… потянули… захрустели выворачиваемые суставы, отрок дернулся, закричал:

– Ай!

– Цыть! – снимая висевший на стене кнут, кат обернулся, прикрикнул: – Не торопитеся, парни! Спешка, она в любом деле вредна, а особенно – в нашем.

– Всегда знала, что ты немного философ, Мефодий! – вдруг прозвучал в подвале дивный женский голос, певучий и властный. – А ну, подойди.

Кат тотчас бросил кнут, а висевший на дыбе Афоня приподнял голову, силясь увидеть ту, что имела здесь такую власть. Не увидел – лишь заметил, как шевельнулась бархатная портьера, делившая пыточную на две части. Портьеру эту отрок до того как-то не замечал, все больше на инструменты косился – страшно!

– Да, моя госпожа? – заглянув за портьеру, палач упал на левое колено.

– Не в полную силу, – шепотом приказала женщина. – Не жги! Так, попугай только… а потом поглядим.

Увы, Афанасий шепота этого не расслышал, а потому приготовился к худшему и, как только кат замахнулся кнутом, закусил губу…

Ожгло! Больно, да… но не так уж, чтоб совсем нетерпимо… Но это, вестимо, только начало… Такой оглоедище, ежели захочет, враз хребет перешибет, с одного удара!

– Не бейте меня, Христом Богом прошу, – взмолился несчастный отрок. – Я вам все, что надо, скажу… и все для вас сделаю.

– Что ж, поговорим, – снова послышался все тот же голос. – Мефодий, оставь нас… и людей своих забери… как понадобятся – кликну.

Палач с подручным исчезли, ровно их тут никогда и не было. Зашуршала штора, и запахло чем-то таким приятным… Так, верно, пахнет в раю.

– Ну, поведай, что хотел.

Афоня глазам своим не поверил, увидев перед собой ослепительно красивую молодую женщину, девушку, с виду лет двадцати. Златовласая, и волосы вовсе не прятала: светлые, словно бы напоенные летним солнцем и медом, локоны так и струились волнами по плечам, стянутые лишь узким серебряными обручем. Длинное темно-голубое платье в талию, какие принято носить в немецких землях, красные шелковые вставки, серебряный поясок… и лицо! Красивее, пожалуй, и не бывает! Губки розовые, пухлые… васильковые очи из-под длиннющих ресниц смотрят строго, а на щечках играют ямочки. Нет, то не дева – ангел!

– Ишь, смотрит… – усмехнулась дева. – Ты что же, парень, княгиню свою никогда не видал?

– Как же не видал, – Афанасий хлопнул ресницами. – Целых два раза. Правда, издалека – народищу-то вокруг толпилось.

– Поня-атно…

Хохотнув, красавица подошла к столу со страшными инструментами и вдруг, присмотревшись, вытащила какой-то свиток да тут же вслух и прочла:

– Како пичуги трепещут, а рыбы сверещут, тако и ясно всем – весна… Мефодий!

– Иду, госпожа!

– Да не иди пока. Там стой… – Дева неожиданно заулыбалась так весело, что и Афоне стало как-то светлее.

– Рыбы, Мефодий, между прочим, не «сверещут»… Да и вообще – я такого слова не знаю. Сам, что ли, выдумал?

– Выдумал, госпожа. Для рифмы.

– Ну-у… поэт ты изрядный, однако ж и размер строфы соблюдать следует… Ох, чувствую, уделает тебя Яков Щитник, он, говорят, уже поэму целую наверстал, по типу «Илиады».

– Яков Щитник, госпожа моя, на «Илиаду» точно не способен. Не Гомер – куда уж!

– Значит, уделаешь его?

– У меня, чай, тоже поэма приготовлена. Называется – «О красной полонянице-деве и о возлюбленном ее вьюноше Елисее».

– Вот как? Про любовь, значит… Смотри, я на тебя сто флоринов поставила… и двух сенных девок.

– Не подведу, госпожа моя.

– Ладно, скройся… Ну, так как тут у нас?

Прислушивавшийся к не вполне понятной ему беседе отрок не сразу и сообразил, что красавица именно к нему обращается. Дернув головой, заморгал:

 

– А? Что?

– Ну, поведай. – Усевшись рядом, на лавку, дева махнула рукой. – Что ты там хотел рассказать-то?

– Э… о чем, госпожа?

– О том, о чем уже говорил князю! Только на этот раз – правду, иначе пожалеешь, что и на свет белый родился!

А вот сейчас она на ангела вовсе не походила… нет, ангельски красивая – да… но такая, что, при нужде, прибьет, не задумываясь. Даже наверняка сама и пытать сможет. Запросто! Вон как глазищами зыркнула…

– Ну?!!

– Так я уже говорил, вот… – торопливо начал Афоня.

– Правду!!!

– Так я… госпожа… правду и говорил, зачем мне врать-то? Только…

– Что – только? – жестко переспросила красавица.

– Но то… мои думы только… мысли.

– Давай! Излагай мысли.

Отрок покусал губы:

– Я вот что подумал еще там… тогда. Гербы-то были тевтонские, да… одначе говорили рыцари промеж собой непонятно, не так, как тевтонцы… И еще! Серьга у одного в ухе была, а ведь устав орденский всякие украшения строго-настрого запрещает.

– Плевали они на устав, – презрительно отмахнулась дева. – А вот иная речь – это уже серьезно. Как говорили? Как аглицкие немцы? Французы?

– Как немцы германские… многие слова понимал, но не все.

Красавица вскинула брови:

– Так ты, значит, немецкую ведаешь.

– А как же, госпожа моя? Я ж приказчик.

– Хорошо. – Дева вдруг поднесла унизанные кольцами пальцы к губам… словно хотела погрызть ногти, да одумалась, спохватилась – не к лицу. – Надеюсь, ты все же правду сказал.

– Клянусь святой Софией! Чтоб мне…

– Чего ж князю про то не поведал?

– Так то лишь догадки мои… Как можно?

Девушка замолчала, задумалась, машинально перебирая палаческие инструменты. И так они звякали, так действовали парню на нервы, что тот не выдержал, осмелился подать голос:

– Госпожа… а что со мною теперь?

– Домой пойдешь, на черта ты мне сдался. Но язык за зубами держи, не то живо отрежем…

Очутившись на улице и вдохнув полной грудью теплый летний воздух, Афанасий не поверил своему счастью. Как же все-таки хорошо это все видеть, ощущать – и ласковое дуновение ветерка, и синее высокое небо, и блеск отражающегося в седом Волхове солнышка. Ах, господи-и-и… Неужели вырвался?

– Эй, парень, а ну-ка давай обратно. Что стоишь? Ты, ты!

Перст воинского человека – слуги – уткнулся отроку в грудь.

И не убежишь – поймают! Вон, до ворот-то – далеко, хоть и распахнуты настежь. А хоромы – да – княжеские! И что с того теперь?

Поникнув головой, Афанасий поплелся к башне… снова оказавшись в мрачной темноте пыточной. Злая красавица все так же сидела на лавке… вот обернулась:

– А ты… Вот тебе, за все твои страдания.

На узкой девичьей ладони золотом вспыхнули флорины… или гульдены, парню сейчас не до того было, чтоб приглядываться, разбираться.

– Ну, бери, бери же.

– На колени падай, дурак, – подтолкнув, зашептал позади кат. – Благодари княгинюшку…

Так вот она кто! Пресветлая великая княгиня Елена!

– Только матушкой ее не называй – не любит.

Отрок бухнулся на колени, тут же забыв все указания:

– Благодарю за добро, княгиня-матушка!

– Хм, «матушка», – скривившись, совсем как простая девчонка, передразнила княгиня. – Вот же черт худой! Да я ненамного тебя и старше! Ладно… с этим все. Ступай, парень!

– Благодарю, ма… пресветлая княгиня!

– Ступай, ступай… Мефодий! Рыжего сюда давай. Поглядим, что там были за кораблики. Да! Нянькам скажи, пущай Мишеньку на улицу выпустят – погодка-то, эвон!

Княгиня очень любила маленького своего сынишку. Конечно, не так, как мужа, великого князя Егора, – к маленьким детям и в те времена (да и в более поздние) не принято было слишком привязываться – детишки мерли словно мухи, особенно во младенчестве. Из десятка родившихся выживали, дай бог, трое-четверо, вот и у Елены с Егором второй ребенок во младенчестве умер. И после этого князь вдруг озаботился устройством в Новгороде и других русских городах канализации и водяных уборных по типу того, что было в древности в Риме или в той же Орде, ныне вассальной. Ах, Орда… Вспомнив позорное рабство, бывшая ордынская пленница княгиня Елена не удержалась, заскрипела зубами да ноготь погрызла в волнении – снова ведь мысль пришла, та самая, что уж не раз приходила. Снова подумалось: а что, если б не случился тогда в Орде князь Егор? Даже не князь еще, а атаман разбойной ватаги, князем это уж потом Елена его сделала, за что собой по сию пору гордилась! А как же? И с Москвой справились, и с Ордой, все русские земли себе подчинили, прихватили и Польшу, и Литву, и Константинополь. Почти полмира! И все эти успехи – юная княгиня это точно знала – достигнуты во многом благодаря ей! Благодаря ее уму, сметливости, хватке… ну, и красоте, конечно. Была б уродкой – полюбил бы ее Егор? Даже если б и взглянул, так и то – с жалостью. Ах, Орда, Орда… Еленка оказалась там еще совсем юной, преданная и проданная родным дядькой, захватившим заозерский трон, на который именно она, Елена, имела все права…. И права эти так бы и остались попранными, кабы не Егор… да не сообразившая что к чему Елена. Ну, что светило в Орде знатной пленнице? Ничего хорошего. Даже если и выкупят, так дорога одна – в монастырь. Уж что делают в Орде с пленницами, было известно каждому, какая тут потом чистота крови? А Егор на то не посмотрел, замуж позвал… то есть это Еленка ему намекнула, что, мол, неплохо бы… И ватага у любимого имелась верная, так что любой князек – попробуй, вякни! За жену – муж в полном ответе, а связываться с Егором желающих находилось мало. Сначала – атаман, потом – благодаря Елене – князь заозерский, а ныне – уже и великий, всея Руси! Хорошо, удалось змеищу московскую – Софью Витовтовну – в монастырь заточить. Еленка, конечно б, ее и прибила не моргнув глазом, да муж не дал… добрый и благородный человек.

Юная княгиня любила мужа, но понимала, что совсем его не боится – а это… это какая-то странная любовь: будоражащая, нежная, сладостная… Это ведь совсем новые ощущения, когда знаешь, что муж тебя никогда не ударит, не приласкает по голой спине кнутом, не оскорбит даже! Оттого сперва как-то не по себе было, но потом… Сейчас кажется – иного и не надобно! Никогда! Несмотря на юность, Елена многому научилась в Орде – научили! – знала, как ублажить мужчин, но мужа поначалу стеснялась… недолго. Он все воспринял так, как она и хотела… даже обрадовался. Добрый, поистине святой человек… немножко не от мира сего. Как-то Егор рассказывал всякие забавные небылицы про волшебное княжество, где якобы когда-то жил, а в Заозерье, мол, очутился благодаря какой-то колдунье… и с помощью колдуний же хотел вернуться обратно, да не вышло. Еленка, конечно, всем этим глупостям не поверила, однако колдуний да волшбиц на всякий случай извела, почище римской святой инквизиции. А чтоб муженька не смущали, прелестницы!

– Государыня! – заглянула в подвал сенная девка – статная, рослая, черноокая, к Мефодию-кату неровно дышащая. – Государыня! Князь великий зовет по важному делу.

Сказав так, девица низенько поклонилась, бросив на мускулистого палача полный девичьего томления взгляд.

– Зовет? – Княгиня поднялась. – Ну, пойду… раз по важному. Мефодий, рыжего отпускай тоже – все, что нужно, узнала и так.

– Слушаюсь, моя госпожа.

Поклонился и кат, а Елена быстро вышла во двор и, поднявшись по каменным ступенькам крыльца, вошла в горницу.

Великий князь Георгий (для Еленки – Егор) – статный, с густыми светло-русыми локонами, небольшими усиками и бородкой, настоящий красавец – находился в горнице не один, а с архиепископом Симеоном, коего юная княгинюшка давно уже приручила, превратив в верного своего соратника. Симеон был умный, глупых людей Еленка терпеть не могла, хоть и использовала без всякой жалости.

– Вот и краса наша, солнышко! – Поднявшись с лавки, князь одернул длинный кафтан из темно-голубого шелка, какой носили только особы королевской крови, и, приобняв жену за талию, поцеловал ее в щеку, ничуть не стесняясь проявлять свои чувства даже и при архиепископе. За это, кстати, Елена его еще больше любила!

– Здрав будь, муж мой, – улыбнулась княгиня. – Почитай, с тобой спозаранку не виделись. А с вами, святый отче, со вчерашнего дня. Случилось что?

Елена, как и дражайший супруг ее, давно уже научилась не тратить зря время на разные условности, о деле говорила сразу, того же и от других требовала.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru