Стерегущие золото грифы

Анастасия Перкова
Стерегущие золото грифы

Пролог

«Бойся одноглазых аримаспов и стерегущих золото

грифов, встреча с ними грозит тебе только смертью. […]

Грифы живут в холодном краю, среди высоких гор,

где снежные хлопья похожи на птичьи перья».1

Давным-давно это было. Когда люди знали, что обитают духи бок о бок с ними. Когда верил народ, что каждая гора, каждая река, каждый лес – живые и душу имеют. Когда смерти не было, а продолжал человек земной путь на пастбищах небесных, а те, кто пуще других жаждал вечной жизни, – те не уходили вовсе, засыпая во льдах в ожидании своего часа.

Давным-давно это было. Жил в сердце мира, в благословенных горах алтайских, народ. Из дальних земель пришёл он, а как называл себя и куда сгинул – про то не ведомо.

Племенами жил народ – мелкими и крупными. Правил каждым племенем свой зайсан2, а над всеми зайсанами каан3 стоял: и суд вершил, и споры разрешал, и рассорившихся мирил. За то племена дань платили каану.

Каждое племя свой промысел имело. Кто пушного зверя да маралов по богатой тайге бил. Кто коней да овец разводил на привольных и сытных пастбищах. Были и такие, кто во чрева гор дорогу отыскал и брал оттуда застывшую кровь древних алыпов4-великанов и поверженных ими чёрных врагов. Другие же укротили огонь и делали эту кровь такой, какой была она прежде: раскалённой и кипящей, текучей да бурливой. И тогда из чёрной крови явилось железо рукам на подмогу, а из редкой богатырской – золото очам на радость.

Кузнечный молот умельцев превращал золото в тончайшую фольгу. И покрывали ею людские и конские украшения из дерева, чтобы в блеске своём уподобиться солнцу. О золоте том, о сказочных кладах и поныне молва твердит. Мол, лежат в земле священных гор груды сокровищ. А что память людская – золото, про то не думают. И в земле поистине сокрыты богатства – для тех, кто хочет узнать, а то и вспомнить, как было на самом деле.

Из недр алтайских гор, из ледяных объятий, из лиственничных чертогов среди прочих пришли в наш мир двое: мужчина и женщина. Они принесли весть о канувшем в века народе. Явились поведать истории, которые помнят лишь камни на урочище Пазырык5 да о которых поёт ветер над плато Укок6. И вы послушайте.

А называть тех людей станем пазырыкцами – по месту, где в былые времена раскинулись их древние станы и где упокоились великие кааны. Видите? Вот выезжают кочевники из тайги. Женщины равны мужчинам, всадники неотделимы от скакунов. Как вихрь несутся они сквозь годы, стоит лишь представить их. Женщины в ярких одеждах, с мудрёными причёсками. Мужчины в лохматых шубах и шапках, увенчанных головками птиц. Стерегущие золото грифы.

Путеводная звезда. Сказание о Темире


Пещера эта – вовсе не то, чем кажется. Не зря мать строго-настрого запретила сюда забираться. Стоило ноге шестилетнего Темира7 переступить через невидимую границу мира духов, как скала под ним угрожающе задрожала, будто растревоженная рыком чудовища. Темир сделал скачок назад, отпружинив ногами, как лесная кошка. Вовремя. Внутри пещеры вспыхнуло зловещее красное пламя, свод резко опустился вниз, щелкнув клыками-сталактитами. Ожил Адыган8.

Темир опрометью кинулся к крутой тропке и кубарем скатился к подножью скалы, грохоча мелкими камнями и подняв вихрь пыли. Не озираясь, но спиной чувствуя дыхание великана, мальчик ринулся в долину, хрипло дыша. Летящий навстречу ветер остужал мгновенно выступивший пот. Темир обернулся лишь раз, чтобы в ужасе увидеть, как грозный Адыган отрывает от земли огромную ступню. Рот-пещера исказился от ярости.

– Не догонишь! – нарочито весело крикнул Темир, высунув язык. – Я лёгкий! Я быстрый!

Чудовище издало рык, полный грозной ярости, и, подняв с земли приличного размера валун, швырнуло его вслед улепетывающему сорванцу. Да, пусть он и не мог состязаться с мальчиком в беге, но рука его была сильна и точна. Валун со свистом описал дугу и накрыл Темира стремительно растущей тенью. Мальчик ничком упал наземь, защищая голову руками и понимая, что это конец.

– Темир! Вот где тебя ветер носит! – сердито прикрикнула мать и, приподняв мальчика за пояс штанов, поставила на ноги.

– Матушка, великан! – задыхаясь, выпалил Темир, округляя в испуге глаза и указывая рукой туда, где ещё мгновение назад силился сделать шаг его противник.

– Исцарапался весь, штаны порвал, – ворчала мать как ни в чем не бывало.

– Бежим! Там, там… сам Адыган! – Темир вцепился в материнский подол и тряс его руками.

– Э, мне ещё разорви юбку! Дрожит весь, как новорождённый жеребёнок. Иди в дом, отец зовёт. Да остерегись ему свои выдумки рассказывать.

Подгоняемый матерью, Темир покорно поплелся впереди, озираясь на скалу, которая вновь стала просто скалой с раззявленной пастью-пещерой. Не было и летевшего вдогонку валуна – только небольшая тучка зависла над долиной, отбрасывая тень на землю.

– Матушка, когда же я смогу носить оружие? – жалобно и тихо спросил Темир. – Хоть коротенький кинжал. Я убью Адыгана!

– Вот выдумщик, мечтатель! – всплеснула руками мать. – В кого только блаженный такой? Сказка это, Темир, сказка. Нет великанов. А если и были, то, как и сказывают, давно горами стали. А горы не ходят.

Темир надул губы и нахмурился. Адыган – не выдумка, и однажды он будет повержен им, Темиром.

***

Отец сегодня принимал гостей. В деревянном восьмистенном аиле9 было душно. Служанки таскали блюда с мясом, лепешками и сладким сыром. Они едва успевали наполнять чаши мужчин вином из кожаных тажууров10. Терпко пахло зажжённым курением.

Отец Темира был кааном над всем кочевым народом. Именно зайсаны разных племён и собрались у гостеприимного очага. Они привезли дань и подарки, взамен прося совета, помощи или защиты. Отец Темира правил мудро, хоть зачастую и относился к кочевникам как к людям низкого пошиба.

 

Мать торопливо привела Темира в порядок, оттерев грязь с его лица краем юбки и стряхнув пыль со штанов. На миг прижав сына к могучей груди, легонько толкнула его в спину, и мальчик робко вышел на середину дома. Отец ласково поманил Темира рукой – он уже изрядно захмелел, потому был непривычно внимателен к домашним. Темир поймал почему-то сочувствующий взгляд старшего брата.

– Поди, Темир, сюда. Поди, сынок.

Темир приблизился к мужчинам. Коснулся дрожащими пальцами лба, потом груди и слегка склонил голову, оказывая почтение собравшимся. Зайсаны одобрительно загудели.

– Вот, Темир, это – Зайсан наших родичей с Укока, – кивнул каан в сторону лысеющего человека с раскосыми тёмными глазами.

Темир поклонился гостю.

– Его племя уже откочевало на зиму. Рано зима идёт в этом году, – продолжал отец. – Завтра он двинется в обратный путь, и ты с ним.

Темир непонимающе оглянулся, ища поддержки у матери. Та всхлипнула и затихла, зажав рот рукой и опустив глаза. Её широкие плечи ссутулились.

– Навсегда? – вымолвил Темир, сдерживая слёзы и смертельно побледнев.

Он был воином. Воину негоже плакать от разлуки с родными. Так Адыгана не повергнешь.

– До зимы не успеешь вернуться. Перезимуешь на тамошних пастбищах. На Укоке живет великая Шаманка. Я хочу, чтобы ты повидал её, а она поглядела на тебя. Это моя младшая сестра.

Последние слова он прошептал мальчику на ухо, обдав его парами выпитого вина. Темир кивнул, сжав зубы, – приказы отца исполняются без вопросов и возражений. Он слышал что-то о Шаманке, но все это говорилось шёпотом и казалось сплетнями и слухами. Похоже, отец предпочитал молчать о существовании такой родственницы, хотя говорящие с духами обычно служили причиной гордости каждого рода.

И уже следующим утром маленький мальчик царских кровей, шести зим отроду, качался на лошади позади незнакомого Зайсана. Путь был далёкий и монотонный. Вот бы сидеть впереди этого человека, чтобы с высоты роста длинноногого красавца-скакуна обозревать окрестности. Но попросить Темир не решался. Так и сидел, оцепенев и вперив невидящий взгляд в чёрную шубу наездника, по которой туда-сюда моталась тонкая серая косичка, сплетённая из остатков волос.

Иногда Темир бросал взгляды на окружающих всадников: суровые обветренные лица, уверенная посадка в седле, распахнутые шубы, открывающие голую грудь. Дикари – отец правильно говорил. Темиру стало отчаянно стыдно за свою чистенькую белую шубку, под которую была надета светло-коричневая рубаха с красным воротом. Простые кочевники рубах не носили. Он поежился и попытался запахнуться плотнее.

Они останавливались только на ночь или когда уставали кони. Усталость людей никого не волновала. К ночной стоянке Темир всякий раз был зверски голоден и жадно набрасывался на незамысловатую еду: вяленое мясо и уже засохший хлеб. Всадники Укока смеялись над ним беззлобно, без издёвки. Выставив дозорных и усевшись вокруг костра, они принимались разговаривать, рассказывать разные истории и охотничьи байки – всё это Темир слушал с жадным любопытством, как всегда бывало и дома. Лица, суровые во время езды, смягчались, и мальчик расслаблялся – может, среди этих людей жить будет не так уж плохо. Темир обладал легким нравом и любил смеяться, поэтому обычно нравился всем. Оставалось только полюбить незнакомцев в ответ.

Зачем отец отослал его – об этом мальчик не думал. Особенно когда у костра звучала очередная леденящая кровь история о встрече с лесными людьми, косматыми и красноглазыми, или чудесная сказка о речных девах, чьи волосы отливают бирюзой и зеленью. Темиру хотелось спросить, есть ли в их стане кайчи11, которых он боготворил. Но с мальчиком никогда не заговаривали, а сам он не мог первым обратиться к старшим.

Луна уже похвалялась сытыми, круглыми боками, когда горы стали такими высокими, каких Темир прежде не видал. Окружающий путников лес редел и приближался к своей верхней границе. Тропа извилисто шла всё ввысь и ввысь и настолько сузилась, что всадникам пришлось пустить коней по одному. Медленно, вереницей, один за другим взбирались они на перевал, и Темир закрывал глаза всякий раз, когда из-под копыта одного из животных отлетал камень и срывался в зияющую справа бездну, рождая волны громкого эха. Далеко внизу Темиру удавалось различить верхушки кедров и плутающую между ними ленивую реку, укрытую рваными клочьями тумана.

Привалы стали временно невозможными, потому ехали и ночью без сна. На перевале уже лежал снег, и Темир стянул тесёмки на рукавах шубы, пряча руки. Ему удалось выглянуть из-за спины Зайсана и разглядеть впереди, в голубом мареве, снежные шапки далеких гор. Это величественное зрелище наполнило сердце восторгом и благоговением, и мальчик поклялся себе в этот миг полюбить Укок и его жителей.

Иногда тропа круто забирала в сторону, и Темир диву давался – настолько спокойны всадники. Да и лошади шли уверенно, почти не спотыкаясь. Сколько раз они уже проходили здесь?

Мысли несли мальчика всё дальше и дальше, когда он понял, что задремал. Темир вздрогнул и крепче вцепился в мех шубы Зайсана.

– Чего ты? – слегка обернулся тот, впервые заговорив с Темиром.

Темир увидел дружелюбную улыбку на загорелом лице.

– Уснул. Испугался, что упаду, – тихо ответил он, прочистив отвыкшее от разговоров горло.

– Ниже земли не упадёшь, а упадёшь – так встанешь, – пожал плечами Зайсан.

Тут Темир наконец заметил, что дорога идет уже не над пропастью, да и дороги-то никакой нет. Перед ними лежала степь, покрытая высокой сухой жёлто-бурой травой. Дул пронизывающий ветер, набрасывающийся сразу со всех сторон. Трава шелестела и склонялась до земли, словно приветствуя хозяина гор. Да, это ветер господствовал тут, выдувая почти весь снег с бескрайней равнины, оставляя на зиму пищу стадам и табунам.

Темир никогда не видел такой обширной, ровной, как блюдо, земли. Как и раньше, он приметил на горизонте массивные матово-белые вершины и неуверенно, загибая пальцы, сосчитал их – пять.

Мальчик нетерпеливо заёрзал на спине лошади, предвкушая конец перехода. Впереди изгибалась молочного цвета река, по берегам которой рассыпались постройки, будто проходивший мимо Адыган обронил из поясного мешочка конопляные зерна. Наверное, там и обитают эти суровые всадники.

– Укок, – коротко сказал Зайсан, отвечая на немой вопрос Темира.

***

Народ высыпал из деревянных зимников, не имевших ни единого украшения или знака отличия. Люди радостно встречали вернувшихся. Мальчишки, босоногие несмотря на холод, визжали и путались под ногами лошадей. Всадники смеялись и легонько, в шутку, охаживали ребятню плетками. Лай собак, человеческие голоса и запах дыма совсем согрели сердце Темира – здесь будет почти как дома.

Зайсан спешился и стянул мальчика с коня. Темир покачнулся на затекших ногах и неуверенно посмотрел на Зайсана снизу вверх. Тот показал рукой на один из аилов и подтолкнул мальчика в ту сторону. У входа в аил стояла, подбоченившись, ужасного вида старуха в чёрной шубе до пят. Видневшаяся из распахнутой шубы одежда была украшена порезанными на ленты цветными лоскутами, а на груди болтались бусы из нанизанных на нитку то ли камней, то ли костей. Темир не разобрал – так всё поплыло у него перед глазами. Волосы старухи, седые и нечёсаные, были распущены сзади, а по обе стороны от лица убраны в две тонкие косы, завершающиеся бронзовыми бубенцами. В руке она держала курительную трубку.

«Пельбегень12», – подумал Темир, и его губы задрожали. Он оглянулся, ища помощи у Зайсана, но тот уже отошёл далеко, и на его шее висели две девочки – должно быть, дочери. Темир снова посмотрел на старуху: высокое угловатое тело, косматые седые брови, глаза непонятного оттенка, тёмный цвет лица и большой нос. Мальчик был уверен: открой она рот – это окажется зияющая беззубая дыра. Неужели отец отдал его на съедение? Беды ли какие грозят их народу, что понадобилась помощь Шаманки-людоедки? А в уплату – царское дитя, как полагается в сказках? Неужели это и есть отцова сестра?

Каково же было изумление Темира, когда жуткое лицо озарилось материнской улыбкой. Губы женщины раздвинулись, обнажив два ряда превосходных зубов.

– Иди, не съем! – весело крикнула она, и Темир наконец сдвинулся с места.

Женщина приоткрыла полог и втолкнула его в пятистенный зимник. В очаге тлели угли, и, когда глаза Темира привыкли к темноте, он увидел скромное жилище Старой Шаманки. Три шкуры, брошенные на пол у дальней стены. На каждой – по войлочному одеялу и по набитой сухой травой подушке. Возле правой стены – горшки, котелки и каменное блюдо на коротких ножках. Вот и все нехитрое убранство дома, где предстояло поселиться Темиру, привыкшему к войлочным коврам с ярким орнаментом и занавесям, отделявшим спальное место каждого члена семьи.

В центре аила, у очага, сидела девочка зимы на четыре старше Темира. Она с неприятным скрежещущим звуком соскребала сажу с котла, собирая её в треснутую деревянную миску. Услышав шаги, девочка подняла глаза – большие чёрные омуты в обрамлении тёмных ресниц. Она бросила котёл так, что тот покатился со звоном, и кинулась к Темиру. Тот от неожиданности сделал шаг назад, наткнувшись на Шаманку.

– Приехал! – всплеснула руками девочка. – Устал? Замёрз? Голодный?

– Ш-ш-ш ты, сорока, – оборвала её Шаманка. – Ясное дело: уставший, замёрзший и голодный. Какой же он ещё тебе будет? А чем спрашивать – кумыса налей да хлеба дай. А ты раздевайся. Шубу у огня просуши.

Темир послушно снял шубу и несмело опустился на колени у очага, принимая из рук девочки чашу с кумысом, который она налила из большого рогового сосуда.

– О-о-о, – восхищённо протянула девочка, щупая двумя пальцами тонкую ткань его дорогой рубахи.

– Каанский сынок, что ты хотела? – усмехнулась Шаманка, скидывая шубу и подсаживаясь к детям. – Как там братец мой единственный? Вижу, не бедствует.

Темир покраснел и поджал губы.

– Ладно, – махнула рукой Шаманка. – После будем разговоры разговаривать. Зима долгая, ой, долгая. Пока ешь да ложись отдыхать. Вон, дочка уже постелила тебе.

***

Темира разбудил тихий стук. Он приподнялся на локте. Огонь очага плясал, весело потрескивая. Дочка Шаманки сидела на прежнем месте и что-то толкла пестом в той самой деревянной чашке, куда прежде собирала сажу.

– Ночь только пришла, – сказала она, заметив, что мальчик не спит. – Видишь, огонь разожгли. Ночи здесь суровые, земля замерзает. Без огня никак нельзя. Ты ложись до утра.

– Раз проснулся, нужно так, – проскрипела из темноты Шаманка. – Готово у тебя?

– Готово, – кивнула девочка, ставя миску на утоптанный земляной пол.

Темир вытянул шею. В миске была какая-то чёрная кашица. Шаманка, кряхтя, поднялась и прошла в круг света, шаркая обутыми в войлочные чулки ногами.

– Неси что требуется, – велела она.

Девочка отошла к стене и вернулась с тряпицей, положив её рядом с миской.

– Поди к огню, – теперь Шаманка обращалась уже к Темиру.

Темир нехотя выбрался из-под тёплого одеяла и сел рядом с Шаманкой, а та уже разворачивала загадочную тряпицу. Внутри оказались несколько деревянных палочек толщиной в палец. На конце каждой из них торчало по острой железной игле разного размера. Металл зловеще блеснул, поймав свет.

Темир с опаской глянул на непонятные орудия, потом перевёл глаза на девочку и старуху. У них были сосредоточенные, серьёзные лица.

– Зачем это? – к стыду, голос Темира дрогнул.

– Рубаху снимай, – Шаманка оставила его вопрос без ответа.

Вмиг ослабевшими руками мальчик вытянул рубаху из штанов и снял через голову. Дочка Шаманки взяла у него одежду и, аккуратно сложив, убрала прочь. Потом бросила горсть семян на каменное блюдо с горячими углями. Тут же вверх взвилась струйка сизого дурманящего дыма.

– Ещё ближе сядь. Руку дай, – отрывисто приказывала Шаманка, выбирая иглу.

– Какую руку? – прошептал мальчик.

– Какую сердце подскажет, та и верная.

Он робко протянул Шаманке левую. Старуха цепко схватила его за запястье и вывернула руку ладонью вверх. Закрыла глаза, покачалась немного вперёд-назад и резко, без предупреждения вонзила иглу в кожу пониже сгиба локтя. Темир дёрнулся, но не издал ни звука.

 

«Не плакать, не плакать, воин…», – твердил он себе, вспоминая тело каана, полностью покрытое узорами, которые мальчик с упоением рассматривал, когда отец позволял.

Игла быстро и ловко ходила вверх и вниз. Кожу жгло огнем, кое-где выступили алые капли. Глаза Шаманки были пустые и страшные.

– Твой отец в прошлый раз передавал мне весть о тебе, Темир, – заговорила Шаманка потусторонним голосом, не прекращая работы. – Говорил, что боится за тебя. Говорил, духи ходят за тобой, мутят разум. Говорил, сказками живешь, не видишь жизни вокруг. Блаженный ты, говорил. Дам друга тебе, защитника, иначе пропадешь. Мал ты ещё да ничего. Рука вырастет – поправим рисунок.

Темир никакого рисунка не видел. Там, где прошлась игла, кожа вздувалась уродливыми красными буграми. Рука онемела, и он уже ничего не чувствовал. Сидел ссутулившись и покорно ждал, когда Шаманка его отпустит. А она отложила иглу, придвинула ближе чашку с чёрным месивом, зачерпнула немного и принялась усердно втирать в руку Темира. Краска мешалась с кровью, образуя грязные потеки, похожие на талый снег, пополам с землей бегущий весной с гор. Боль вернулась ослепляющей вспышкой, и Темир почти потерял сознание.

– Погляди-ка, – голос Шаманки снова стал ласковым.

Конопляный дым уже рассеялся. Старая женщина вытирала его руку тряпкой. Под кожей Темира расправил сильные крылья каан-кереде – могучий орёл. Он вывернул хищную шею и всем телом изгибался назад, будто силясь побороть встречный ветер. Каждое перо было прорисовано с величайшей точностью и отливало свежевыкованным железом, а глаз птицы пристально смотрел на Темира. Мальчик восхищенно ахнул.

– Орёл. Каан-птица, – продолжала Шаманка. – Высоко летает, далеко видит, зорко. На добычу, врага ли камнем падает, в когтях держит цепко. Издали опасность увидит, успеет предупредить тебя. Несгибаемым будешь, как железо. Крепким будешь, как имя твоё. Теперь спи, до рассвета есть время. Да мордашку-то утри. Развел сырость – до утра огонь не высушит.

Темир вспыхнул и коснулся пальцами лица. Щека была мокрой от слёз. Он плакал? Когда? Позор воину, позор царской крови. Он, как был на коленях, отполз к своей постели и укрылся с головой. Слышал, как ложится Шаманка – тяжело, устало. Вот она уже и засопела громко, задышала мерно. Видимо, искусство её отнимало много сил телесных и душевных. Но она не спала. Сказала ещё:

– Спим по очереди вполглаза, кормим очаг. Потухнет – закоченеем к утру. Вчера мой черёд был не спать, сегодня – дочки. Стало быть, завтра тебе в дозор, воин.

Рука горела. Темира трясло под одеялом. Он не умел ни разводить, ни поддерживать огонь в очаге. В доме отца это было заботой слуг. Ему стало очень одиноко, и тоска по дому охватила так остро, предлагая картинки привычной жизни. Вот старшая сестра расчёсывает длинные косы, думая, как бы улизнуть тайком на свидание. Вот братья затеяли шуточный кулачный бой, а старая служанка прикрикивает, чтобы шли дурачиться во двор, а не громили дом. Вот мать вышивает в неверном свете очага, тихонько напевая. Вот отец сам чистит своего скакуна, не доверяя слугам. Интересно, выпал ли дома снег? А здесь, здесь не будет его? Голой, безжизненной представлялась теперь мальчику эта земля. А в большом стане мальчишки сейчас мастерят из конского навоза лежаки, поливая водой и терпеливо ожидая, пока застынет. Потом тащат их в гору и, плюхнувшись на лежак животом, вниз головой катят по склону с оглушительным свистом, сбивая с ног любого, кто окажется на пути.

Темир заплакал жалобно, с подвыванием, поджимая ноги к животу и ещё сильнее натягивая на голову одеяло. Ему стало безразлично, услышит ли кто. Бесконечная зима на чужом ему Укоке с чужими людьми.

– Эй, ты как тут? – послышался громкий шёпот.

Дочка Шаманки скользнула к Темиру под одеяло, тоже с головой. Обняла мальчика, прижавшись тёплым животом к его спине и неловко целуя в макушку.

– Уходи. Не понимаешь, – буркнул Темир, отодвигаясь.

– Чего не понимаю? Тоски по дому не понимаю? Боли не понимаю? – мирно спросила девочка. – Завтра покажу под солнцем свои рисунки. Один совсем свежий, не зажил ещё. Никому не показываю, а тебе можно. Шаманка сказала, тебе можно.

Темир не ответил, но расслабился и позволил девочке крепче себя обнять.

– Отчего у тебя волосы, как солнечные лучи? И глаза, как летнее небо? – спросила вдруг она.

– Мать говорила, родила меня летним днем да в траве забыла. Солнце целовало меня и гладило, чтобы не плакал один без матери. Вот и выгорели и глаза, и волосы, – доверительно сообщил Темир.

Девочка счастливо засмеялась.

– Я слышала, как Шаманка говорила, будто ты сказки любишь.

– Угу.

– Хочешь, расскажу тебе про людей со звёзд?

– Со звёзд? – удивился Темир. – Как Адыган и его братья?

– Не совсем, нет, – задумалась девочка. – Другая это сказка, но ты никому её больше не сказывай. Пусть будет наш секрет.

– А ты никому не говори, что я плакал. Не скажешь?

– Не скажу, – заверила Дочка Шаманки. – Да только плакать не стыдно, когда плачешь не о себе, а о тех, кто далеко, кого любишь.

И она поведала чудесную историю, непохожую на те, что обычно поют кайчи и рассказывает простой народ. О жизни людей на далёкой звезде. О том, как влекомые зовом других миров построили они чудо-колесницу и отправились в неведомое. И там, отыскав новую землю, стали частью живущего на ней народа. Опустошенная слезами душа Темира стала наполняться мерцающим звёздным светом. Он растворялся в чёрной небесной выси, увлекаемый тихим голосом девочки, и не заметил, когда сказ перетёк в сновидения.

***

Обучаясь понемногу пастушьему мастерству, езде на лошади и стрельбе из лука, Темир прожил среди укокских всадников до самой весны, пока не стаял снег на перевале. Тогда стало возможным возвращаться назад в цветущие долины, где отощавший скот станет щипать молодую нежную траву, а промёрзшие до костей люди отогреются под весенним солнцем.

– Разве вы не живёте здесь всегда? – удивленно спросил Темир Дочку Шаманки, когда стан загудел пчелиным роем, собирая вещи и радостно предвкушая спуск с плато.

– Нет, глупый, – прыснула она в рукав. – Там, внизу, летом есть сочный корм для скота. И прохладная таёжная тень. Так хочется вдохнуть запах исполинских кедров! А здесь что? Ветер, один непрекращающийся ветер, скука и тоска. Да солнце днем будет сжигать заживо, вот увидишь. А ночами все тот же холод.

Предав земле своих мёртвых, коих за ту зиму оказалось пятеро, тронулись люди в обратный путь. Медленно, обременённые бестолковыми овцами и табуном коней. Да ещё женщины, дети, старики – все верхом. Они оставили позади пустые зимники, приторочив к седлам мешки с домашней утварью и постелями, да у каждой семьи был переносной войлочный аил, украшенный красными узорами по белому. Аилы расставляли не всегда, чаще спали под отрытым небом, чтобы сберечь время.

– А одежда какая есть – вся на нас. Меньше груз лошадям, – смеялась Дочка Шаманки, придерживая скакуна, которому невмоготу был такой неторопливый шаг.

Клочьями вылинявшие овцы останавливались всякий раз, когда находили хоть немного молодой травы. Они тупо смотрели на орущих погонщиков, неспешно перекатывая челюстями сочный комок. Дочке Шаманки, по всей видимости, задержки в пути были так же невыносимы, как и её коню, поэтому она каждый раз принималась с воодушевлением помогать взрослым, нещадно лупя плеткой облезлые спины замешкавшегося скота. Словно злой дух гнал её прочь с Укока.

Темир ехал с ней вместе, держась за хрупкую талию и чувствуя пальцами, сколько силы и ловкости в тонком теле. Вот они уже были на той самой тропе, которая вынуждала караван вытянуться длинной цепочкой. Несколько овец с жалобным блеянием сорвались в ущелье.

– Йа! – послышался сзади звонкий крик, и их обогнал нескладный темноволосый подросток, едва не отправив вороного коня в пропасть.

– Что делаешь? – возмутилась девочка. – Убьёшься!

Он обернулся через плечо, отпустив поводья. На его лице, чем-то похожем на лицо Дочки Шаманки, появилась самодовольная ухмылка, но глаза пылали диким отчаянным огнём, непонятным маленькому Темиру.

– Хороший конь ни с того ни с сего в пропасть не прыгнет, – ответил смельчак. – Он знал, что пройдёт, поэтому пошёл. А ты осторожнее держись, а то как бы каанская дочка не свалилась вниз вслед за овцами.

– Я – воин, – пискнул Темир, задрожав от ярости и бессилия.

– Ха, воин, – усмехнулся паренек. – За женскую юбку держишься. Наши все рождаются сразу на лошадиной спине. Ходить ещё не умеют, а уже в седле сидят.

– Перестань немедленно, – оборвала насмешника девочка. – Темир – гость, нельзя так с ним говорить.

Они долго молчали и смотрели друг другу в глаза. Темиру было любопытно, какое у девочки сейчас лицо. Он никогда не видел, чтобы она сердилась, но живо представил, как она сдвинула к переносице густые чёрные брови. Лицо нахального юноши смягчилось, и он отвернулся, не отвлекаясь больше от дороги.

Темиру понравились обитатели Укока, к тому же они приняли его как своего. Укокцы много рассказывали мальчику, учили разным занятиям, добродушно посмеиваясь над его неудачами, и были дружным народом. Но этого паренька Темир выделял из всех. Он больше молчал, редко смеялся и не упускал возможности поддеть Темира, напомнить, что он здесь чужой, или просто бросить в него снегом. А ещё Темир заметил, что тот был единственным другом Дочки Шаманки. Они часто уезжали вместе пасти скот или просто убегали куда-то вдвоем. В остальное время юноша ходил за ней незаметной тенью.

– Что он так? – зло шептал Темир, комкая пальцами белую рубашку девочки. – За что он меня не любит? За что? Раз он твой друг, раз я тебе нравлюсь, то и ему должен. Разве нет? Нет?

– Сложно объяснить, – мягко ответила Дочка Шаманки. – Он хотел бы, чтобы вокруг меня никого не было. Чтобы только ему улыбалась. Поэтому его злит, что мы с тобой подружились, Темир. Да только у меня и так нет никого, так что его ревность напрасна.

Недетская горечь была в словах девочки, но Темир не понял до конца ни чувств её, ни слов.

– Я вырасту и убью его, – сказал он.

– Не надо, маленький, – засмеялась девочка. – Если ты его убьёшь, я стану плакать.

– Ладно, – тут же сдался Темир. – Тогда я убью великана Адыгана и его голову принесу, чтоб всем показывать. Тогда никто смеяться не станет и каанской дочкой называть не будет.

– Вот это дело. Да перестань же щипать меня за бока!

***

– Я поеду, отец! – твердо сказал Темир.

– Нечего тебе там делать, – возразил каан в очередной раз. – Неотесанные пастухи – что это за компания для моего сына?

– Они – твой народ! – негодовал Темир. – Наша семья властвует над ними, так не должны ли мы лучше их узнать? И не думай, что они хуже нас. Мы сидим на месте и жиреем, а там – опасность на каждом шагу.

– Вот именно, опасность на каждом шагу. Поэтому тебе там делать нечего. В первый раз по делу посылал тебя, теперь дела никакого больше нет.

– Там настоящие люди живут, властитель. Там каждый может и за овцой уследить, и хищника стрелой сразить. Как я стану великим воином, мира не видя, людей не зная? Сколько сидеть у твоего очага?

Отец устало прикрыл глаза рукой.

– Ты как ребёнок. Какие воины? Зачем они нам? Или в голодной степи мы, где все проглядывается вперёд на два дня пути? Бурные потоки – наши воины, горы – наши стражи. Нет здесь врагов. Только кто из наших племён может взбунтоваться. Но что с ними тогда делать – этого тебе нищие кочевники не подскажут. На то я и учу тебя мудро править, чтобы не допустить такого.

– Отпусти. Есть же кроме меня у тебя сыны, не единственный я, – взмолился Темир. – Не то убегу и не вернусь. А отпустишь – через зиму возвращусь.

– Не единственный, – передразнил отец. – Раз трое наследников, так можно их и не беречь? Выдумал. Где ты найдёшь-то их, своих бродяг?

– Найду. Один из охотников недавно их встречал. Сказывал, менять приходили войлоки на пушнину. Догоню ещё.

– Ступай, несчастье, – отмахнулся каан. – Жил бы как люди. Куда тянет тебя вечно? Сгинешь.

– Не сгину! – весело воскликнул Темир, бросившись наружу – седлать коня.

– Стой! Передай же их Зайсану, задолжал он дань мне за два года, – крикнул вдогонку каан и покачал головой. – Нет, такому наследнику народ нипочём не доверишь…

Девять зим минуло после возвращения с Укока. Теперь Темир мог скакать верхом без седла, без рук, удерживаясь одними только крепко сжатыми бёдрами. У него был свой конь и, разумеется, всё полагающееся мужчине оружие: и крепкий боевой лук, и приличный запас стрел – и простых деревянных, и с костяными наконечниками. В петле, пришитой к поясу штанов Темира, висел хорошо заточенный чекан13, дорогое железо которого отливало голубым цветом, как и лезвие кинжала в деревянных ножнах. Юноша уже не так верил в существование Адыгана – каан-кереде ли на руке привёл мысли в порядок или Темир просто повзрослел. Но он помнил давнюю обиду на грубого мальчишку, а ночами, в полудрёме, видел, как скачет на своём коне Дочка Шаманки и её чёрные волосы летят по ветру, укрывая землю непроглядной тьмой.

1Геродот. «История IV».
2Зайсан – родовой князь.
3Каан – государь, властелин над всеми племенами.
4Алып – богатырь.
5Урочище Пазырык находится в долине р. Большой Улаган близ села Балыктуюль (Улаганский район Республики Алтай). В 1929 году экспедицией академика С.И. Руденко в тех местах были раскопаны усыпальницы пазырыкской племенной знати. Пазырыкская культура – археологическая культура железного века (VI—III вв. до н. э.). Имеет черты скифской и древнеиранской культур.
6Укок – высокогорное плато с зимними пастбищами, расположенное на высоте около 2500 м. над уровнем моря на юге Горного Алтая.
7Темир – железо (южноалт.)
8Адыган – персонаж алтайских легенд, один из четырех братьев-великанов, спустившихся на землю с Ориона после Всемирного потопа и ставших горами. Гора Адыган – одна их вершин хребта Иолго в Северном Алтае, достигающая отметки 1858 м. над уровнем моря.
9Аил – отдельное жилище (юрта или шалаш).
10Тажуур – кожаный узорный сосуд для хмельных напитков.
11Кайчи – певец-сказитель, исполняющий героический эпос под аккомпанемент народных инструментов. Отличительной чертой кайчи является горловое пение – кай.
12Пельбегень – персонаж алтайских легенд, женщина-людоедка.
13Чекан (клевец) – боевой короткодревковый молот, имеющий ударную часть в форме клюва, плоского, гранёного или круглого в сечении, который может быть разной длины и обычно в разной степени изогнутым книзу.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru