Только неотложные случаи

Аманда Макклелланд
Только неотложные случаи

© 2018 Amanda McClelland

© И. Д. Голыбина, перевод, 2018

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *


– У тебя когда-нибудь будет нормальная жизнь?

Моя сестра широким жестом обвела приметы такой «нормальной жизни»: мы сидели в просторной гостиной ее нарядного дома в Квинсленде с белым заборчиком по фасаду и бассейном на заднем дворе. На стене висел громадный телевизор, в гараже стоял внедорожник, а в одной из многочисленных комнат спал ее ребенок.

У меня ничего этого не было – ни красивого дома в пригороде, ни дорогого джипа, ни бассейна, ни детей, но на то имелись веские причины. Почти двадцать лет я ездила по миру с гуманитарными миссиями. Помогала жертвам гражданских войн, засух, цунами, эпидемий – и мне это нравилось. Моя работа и была нормальной жизнью, по крайней мере, для меня. Просто немного другой.

1
Маленький город Элис

Дорога, ведущая в Элис-Спрингс и из него, всего одна, и она тянется в каждую сторону на полторы тысячи километров. Точка на карте в центре трассы Стюарт, среди пустыни, Элис – крошечный пыльный городишко с редкими пальмами, выжженными добела улицами, парой пивных баров и затоптанным футбольным полем. Четырехэтажный госпиталь там – самое высокое здание, по крайней мере, было, когда я приехала. Мне исполнился двадцать один год, я только что получила диплом медсестры. С Элис все и началось.

Вообще, я никогда не собиралась становиться медсестрой. Не мечтала, как буду перевязывать раны и выносить ночные горшки при свете ночника в халате с вышитым красным крестом на кармане. Я думала, что стану мультипликатором. Или учительницей. Потом всерьез планировала пойти служить в полицию, но мама меня отговорила. Ей казалось, если я стану полицейским, то никогда не обзаведусь семьей – как будто женщины-полицейские принимают обет безбрачия. Зато если работать медсестрой, можно нарожать детишек, рассуждала она. Однако тут я ее разочаровала.

Мама работала в процедурном кабинете, брала на анализ кровь. Она всегда считала, что мое призвание – помогать людям, ведь я хочу сделать мир лучше, но я решила стать медсестрой, потому что работа казалась мне интересной, а вовсе не потому, что собиралась спасать человечество. Собственно, у меня не хватило баллов, чтобы сразу поступить на физиотерапевта, поэтому я пошла на сестринское отделение, планируя потом перевестись. Но учеба оказалась такой захватывающей, что я передумала уходить.

За три года обучения я прошла несколько стажировок – на них мы знакомились с важными практическими аспектами будущей работы и составляли представление о разных областях медицины. Я работала в центре планирования семьи в Брисбене, в квартале красных фонарей, где медсестры консультировали беременных девочек-подростков и лечили венерические заболевания. Там я усвоила, как важно в нашей профессии общение (а еще приобрела стойкий страх перед заболеваниями, передаваемыми половым путем). Моя следующая стажировка проходила в психиатрической лечебнице, где один обаятельный джентльмен, одетый только в подгузник, убеждал меня в том, как замечательно пить кофе из детской соски. Потом я побывала в доме престарелых, и, в возрасте восемнадцати лет, впервые купала в ванне очень пожилого мужчину.

В тот раз я с трудом сдерживала хохот, но со временем подобные неловкие ситуации превратились для меня просто в часть работы.

Наконец, я оказалась в Королевском детском госпитале в Брисбене, чистеньком здании с персонажами мультиков на стенах. Стоило мне приступить к работе, и я сразу поняла, что хочу быть медсестрой в педиатрии. Дети оказались требовательными пациентами. Со взрослыми куда проще: ошибки персонала представляют для них не такую серьезную угрозу, и они всегда могут сказать, если с ними что-то не так. Дети ничего не говорят, а если им становится плохо, то стремительно. Права на ошибку в педиатрии практически нет, и для меня это очень важно. А еще в этой работе много радости. Да, я трудилась в поте лица, но в то же время делала зверей из надутых резиновых перчаток и играла с пациентами в PlayStation. И вообще, считала, что быть медсестрой в детской больнице – круто.

Помню, в самом начале я оказалась в ортопедическом отделении, куда только что доставили малыша после ампутации: ему отрезали ногу ниже бедра. Он отходил от наркоза, и все в отделении за него сильно переживали. Старшая сестра попросила меня понаблюдать за ребенком, пока остальные будут обсуждать с его родителями стратегию дальнейшей реабилитации. Ему придется заново научиться переворачиваться, садиться и потом, возможно, ходить. Пациенту предстоял долгий и трудный путь.

И только представьте – когда я вошла в палату, малыш уже стоял на ногах (ну, точнее, на одной). С заинтересованным видом он выглядывал между перекладинами кроватки, удивляясь, что все вдруг куда-то ушли. Стоило мне шагнуть вперед, как он плюхнулся на попку, все с тем же довольным личиком. Молодец, кроха! – улыбнулась я. В соседнем кабинете специалисты с серьезными лицами обсуждали, как заново научить его держать равновесие и вернуть подвижность, но мальчуган за пять минут сообразил все сам. Самой большой проблемой, с которой мы столкнулись в его случае, был подгузник, который никак не хотел держаться на месте, хоть скотчем его приклей.

У меня случилось прозрение. Я поняла, что хочу работать с детьми, потому что они полны жизненных сил и очень быстро приходят в норму. А когда результаты радуют, то и работа приносит настоящее удовлетворение. За прошедшие годы у меня появилось от него что-то вроде зависимости. Некоторые готовы трудиться всю жизнь ради маленьких, постепенных изменений, но точно не я. Я предпочитаю стремительный сюжет и эффектную развязку.


Закончив учебу, я вышла на постоянную должность в Королевский детский госпиталь и проработала там полтора года. Мне повезло, что меня пригласили, и работа нравилась тоже, но я не собиралась всю жизнь прослужить на одном месте. Меня поражали пожилые сестры, которые не работали больше нигде.

Молодежь поговаривала о годовой командировке в Лондон – у нас существовала программа обмена персоналом с госпиталем на Ормонд-стрит, – но я знала, что это не для меня. Я не хотела жить в перенаселенном европейском городе, а по выходным напиваться и ходить на вечеринки. Я думала лучше узнать Австралию, прежде чем ехать за океан.

Однажды к нам в госпиталь из южного Квинсленда привезли девочку, аборигена, с серьезными ожогами промежности и ягодиц. Она потянула с плиты горячую кастрюлю и ошпарилась кипятком. Родные быстро отнесли ее в ванную и стали поливать холодной водой, но не сняли подгузник. Кипяток затек под непромокаемую ткань и причинил сильнейшие ожоги, оставив на коже розовые язвы.

Когда маленький ребенок попадает в ожоговое отделение, персоналу нужна помощь его родителей. При тяжелых ожогах сестры промывают язвы и обрабатывают их, удаляя отмерший эпидермис. Конечно, ребенку дают седативное, но процедура все равно крайне болезненная, так что очень важно, чтобы родители были рядом, поддерживали и успокаивали малыша. Но мать этой девочки в палате не показывалась. Я слышала, как перешептываются медсестры, удивленные ее отсутствием. С момента поступления ребенка никто из родных ее не навестил.

Наконец, мать пришла – она выглядела растерянной и напуганной. В госпитале была сотрудница, отвечавшая за взаимодействие с представителями коренного населения, но она, равно как и медсестры, не смогла разобраться, что произошло и где та пропадала. Сотрудница спросила, воспользовалась ли она ваучером на такси, который ей дали, но мать понятия не имела, как вызвать такси. Выдали ей и банковскую карту, но она ими никогда не пользовалась. Женщина ничего не ела, потому что не знала, где взять еду. Идти в супермаркет она боялась. Почему-то – точно мы так и не поняли, – город ее ужасно пугал. Я не знала, чем ей помочь, но ясно понимала, что так быть не должно.

Примерно через неделю после той истории я наткнулась на объявление о вакансии в больнице Элис-Спрингс. Работа предлагалась в педиатрическом отделении с аборигенным населением, сосредоточенным посреди пустыни, в крошечном городишке, отстоящем от Брисбена на три тысячи километров по выжженному солнцем шоссе. Я подумала о той маленькой девочке и ее матери, о том, что могла бы сделать для них. Идея работать в глуши мне нравилась. Да и момент подходил идеально – я только что купила внедорожник.


Переезд в Элис-Спрингс превратился в целое приключение, первое в последовавшей за ним длинной цепи. После двух дней непрерывной езды мой джип сломался где-то в окрестностях Джулия-Крик. Все выходные я ждала, пока доставят запчасти, питаясь хот-догами на единственной тамошней заправке и отбиваясь от настойчивых ухаживаний любвеобильных дальнобойщиков. Я не рассчитывала задерживаться и боялась опоздать к началу своего первого рабочего дня, поэтому, починив машину, свернула на короткую дорогу, чтобы нагнать потерянное время. В результате я оказалась на разъезженном в месиво проселке, на полпути между Джулия-Крик и преисподней. Где-то на рассвете в мой джип сбоку врезался двухметровый кенгуру. Он возмущенно на меня покосился, а потом, живой и здоровый, ускакал прочь, оставив здоровенную вмятину на арке заднего колеса. Я до кости порезала руку, пытаясь выправить ее обратно, потом вымокла до нитки под внезапным ливнем и торчала на дороге в полном одиночестве, пока меня не выручили случайные автотуристы. В общем, так или иначе, на работу я опоздала. К госпиталю Элис-Спрингс я подкатила с головы до ног в брызгах крови и грязи, с рукой, кое-как замотанной бинтами, на джипе в спекшейся красной дорожной пыли. Народ там, однако, видал и не такое. Никто даже бровью не повел.

 

Меня направили в инфекционное отделение педиатрии. Оно мало чем отличалось от своего аналога в Брисбене, разве что оборудовано скромней. Частенько к нам привозили пациентов с менингитом, но главной проблемой педиатров в Элис-Спрингс был понос. Работа в педиатрической больнице аборигенного городка означала, буквально, копание в дерьме.

В отделение доставляли детей из глухих поселков, которым, в основном, было не больше двух лет. Мы распределяли их по палатам в зависимости от типа инфекции, бактериальной, паразитической или вирусной – шигеллеза, лямблиоза, кампилобактериоза. Детей с лямблиозом следовало изолировать от детей с шигеллезом, потому что они могли заразить друг друга, а потом мучились бы поносом сразу от двух возбудителей. Я быстро научилась различать бактериальные инфекции по цвету, консистенции и запаху детского стула – пенящегося, зеленого или липкого, – потому что у каждой имелись особые приметы. Совсем недолго проработав в Элис, я уже могла поставить ребенку диагноз, просто сменив пеленку.

Собственно, смена пеленок составляла большую часть нашей работы. Сложней всего было заворачивать их так, чтобы жидкие испражнения не вытекали наружу – добиться полной герметизации мне никак не удавалось. Мы работали в хирургических костюмах, потому что их проще было сменить, испачкав в дерьме. Пахло в отделении весьма своеобразно, но я быстро привыкла.

Дети аборигенов были прекрасны. Они привыкли, что их воспитывают всем поселком, поэтому легко шли на контакт. Они не возмущались, когда их забирали от матерей, и не требовали, чтобы те находились рядом, они не нуждались в постоянном внимании, но ухаживать за ними приходилось подолгу, не то что в Брисбене. Культурная среда здесь оказалась совсем другой: детей оставляли в больнице на длительное время, и персонал отвечал не только за лечение, но и за присмотр в целом. Частенько бывало, что я перемещалась по отделению с младенцем в каждой руке и парой малышей постарше, цепляющимися за мои ноги – этакая Мэри Поппинс в резиновых бахилах и хирургическом костюме.

Родные детей могли заглядывать в отделение время от времени в течение всего дня. Они жили за городом, и многие никогда раньше не бывали в Элис-Спрингс. Между визитами они навещали родню или закупались детской одеждой в местном супермаркете; порой дети уезжали из больницы, одетые куда нарядней, чем при поступлении. Многие мамаши любили прогуляться до пересохшего русла реки, пересекавшего городок, где местная молодежь устраивала попойки, но чудесным образом находили потом дорогу обратно.

По ночам мы клали на пол матрацы и доставали детей из кроваток, чтобы они спали вместе с матерью, как дома. Мамаши расстегивали больничные халаты до пупка, обнажая грудь, и дети могли сосать молоко, когда хотели – зрелище неортодоксальное, но для коренного населения вполне привычное. Нам приходилось как-то выкручиваться. Детей полагалось осматривать каждые два часа, вне зависимости от того, где они спали, поэтому я, бывало, ползала на четвереньках между матрацами, выискивая пациентов в темноте.


Говорили, кто трижды перейдет через пересохшее русло речки Элис, останется в городе навсегда. Похоже, постоянный персонал больницы в это верил. Они любили свою пустыню. Держались особняком от временных сотрудников. Они не были недружелюбны, просто привыкли смотреть, как другие приезжают и уезжают. Остальные жили все вместе в общежитии, вместе спали и ели, ну и пытались как-то развлекаться в перерывах между дежурствами. Правда, единственными развлечениями в Элис были парочка пабов и бассейн в нашем же общежитии. Никакого интернета: единственной точкой доступа являлся доисторический телефонный модем в городской библиотеке. В комнате отдыха в больнице имелся стол для пинг-понга.

Я впервые жила и работала с людьми, специально уехавшими из дома. Несмотря на разное происхождение и воспитание, у нас было кое-что общее: заурядная жизнь нас не привлекала. В Элис неплохо платили, но ехали туда не ради денег. Нам хотелось жить интересно. По крайней мере, я так думала – судя по себе. Зачем еще переезжать в обшарпанный городишко посреди пустыни?

Мне нравился буш и нравилось по нему путешествовать. Часто, закончив смену, мы прыгали в машину, ехали за город и ночевали под открытым небом, а поутру возвращались на работу, любуясь окрестными пейзажами. Улуру находилась совсем близко, рукой подать, и выглядела волшебно – гигантская красная скала, вздымающаяся из земли посреди пустыни.

Мы катались на внедорожниках и горных велосипедах, исследовали разные уголки буша и пили много пива – не без этого, признаюсь. Туризм и пиво всегда мне нравились. Сидеть, слегка опьяневшей, и любоваться Млечным путем – отличный способ скоротать вечерок, вы не находите?


Неделя проходила за неделей, и вскоре я начала замечать знакомые лица, появляющиеся в отделении снова и снова – десять-пятнадцать ребятишек, болевших чуть ли не постоянно. Помимо поноса, они страдали чесоткой и болезнями ушей. У них было постоянное обезвоживание и такой низкий уровень калия, что я не понимала, как они до сих пор живы. Белый ребенок в Брисбене с таким анализом крови немедленно попал бы в реанимацию, но дети аборигенов как-то выживали с крайне низким гемоглобином, поскольку падал он постепенно и неуклонно в течение длительного времени. Организм привыкал непрерывно болеть. Они гораздо спокойней переносили боль, как и их родители. Жара в пустыне была им нипочем; их жизнь, хотя и висела на ниточке, как-то продолжалась. Бесконечные болезни делали их до странности выносливыми, хотя по западным меркам им грозила серьезная опасность.

Дети страдали от недостатка веса, рост их тоже не дотягивал до нормы, как и многие другие показатели. Позднее я разобралась, что все это были симптомы недоедания, но в Элис так не говорили. Их состояние называлось «отставание в развитии» – интересный диагноз, полностью игнорирующий суть проблемы. Он указывал на ее последствия, а не на источник.

Меня сильно тревожило, что одни и те же дети поступают к нам вновь и вновь. Я приставала к другим сотрудникам с расспросами, особенно поначалу, но целостная картина, с медицинской точки зрения, у меня никак не складывалась. Я была дипломированной медсестрой и только начинала работать, так что плохо себе представляла, как организовано здравоохранение в целом. У меня имелось подозрение, что всему виной какая-то глобальная проблема коренных племен, но моей обязанностью было просто лечить детей, попадавших в госпиталь. В конце концов, меня так учили.

Со временем я узнала, что дети в аборигенных сообществах в окрестностях Элис ели тогда, когда ела вся семья, хотя дошкольники должны получать еду или перекусы четыре-пять раз в день. В удаленных районах сложно было найти чистую воду, не говоря уже о качественных овощах и фруктах, что усугубляло проблему. Многие дети так часто страдали от поноса, что их кишечник повреждался и не мог правильно усваивать питательные вещества. Стоило им более-менее оправиться от одной кишечной инфекции, как они подхватывали другую, ослаблявшую их еще сильнее. Кроме всего прочего, из-за недоедания их иммунитет не мог сопротивляться другим заболеваниям, в частности, менингиту и пневмонии, а сильная скученность в аборигенных поселениях приводила к стремительному распространению эпидемий. Получался замкнутый круг, лишь малая часть которого происходила у нас на глазах.

Тогда я не сознавала, насколько аборигенные племена пренебрегают элементарными правилами гигиены. Неоднократно я проводила с матерями беседы о необходимости мытья рук или о том, какое питание подходит детям. Будучи медсестрой, я, конечно, старалась заботиться об их благополучии, но формально в мои обязанности это не входило. Тем сильней оказалось мое потрясение, когда я поняла, что пока мы боремся с кризисом здравоохранения в странах третьего мира, он происходит прямо у нас под носом.


Однажды к нам в отделение доставили малыша в очень тяжелом состоянии, но мы никак не могли понять, что с ним такое. Внезапно, без видимой причины, он переставал дышать и становился синюшным – цвет его кожи откровенно пугал. Мы не могли подключить к нему датчик апноэ, поскольку он был совсем маленький, поэтому медсестры по очереди носили его на руках и растирали грудку, когда кожа начинала синеть, стараясь стимулировать дыхание. Я три смены проносила его по отделению, молясь, чтобы он не умер у меня на руках.

Пока мы бились над этой загадкой, мать ребенка куда-то исчезла. Мы понятия не имели, расстроилась она или рассердилась, знали только, что ее нет. Сотрудница по связям с аборигенами беспокойства не проявляла – но это вообще ей не было свойственно. Солидная пожилая дама с крошечными ножками и задом, но при этом с большим округлым животом, она славилась своей невозмутимостью и служила посредником между нами и коренным населением. Технически, в ее обязанности входило помогать нам ухаживать за детьми, но она редко снисходила хотя бы до смены пеленок. Когда доходило до бесед с неразумными мамашами, ей, однако, не было цены; не представляю, что мы бы делали без нее. В данном случае она говорила, что мать ребенка вернется, правда, не уточняя, когда.

Мать и правда вернулась – и привела с собой «нгангкари», шамана из своего племени. Они вместе побывали в каком-то потаенном месте, где откопали из земли ее плаценту и принесли в больницу кусочек пуповины малыша, замотанный в тряпицу. Шаман приколол его к белой рубашечке, в которую мы одели ребенка, и сотрудница по связям сказала, что теперь все будет хорошо. Мне в это как-то плохо верилось, однако в больнице неоднократно происходили вещи, которые я никак не могла объяснить. Мы уговаривали мать повременить с выпиской хоть пару дней, просто на всякий случай, но внезапные остановки дыхания у малыша в одночасье пропали, и наши врачи понятия не имели, почему. Еще два-три раза я носила его на руках, но больше он синюшным не становился.

Сотрудники по связям с аборигенами во взрослом отделении больницы Элис-Спрингс считали своей обязанностью поддерживать на стабильном уровне запасы питури – местной разновидности жевательного табака, содержащего вещества, близкие к никотину, – на случай абстиненции у пациентов. Когда однажды этот уровень угрожающе упал, та самая дама из педиатрии предложила мне вместе прокатиться туда, где питури растет. Она знала, что меня интересует ее культура, потому что я задавала массу вопросов. Я страшно обрадовалась такой удаче и даже уговорила мою приятельницу Антею поехать с нами.

Дама из отделения жила в домике из пеноблоков в аборигенном поселке, который находился от Элис в получасе езды. Мы с Антеей собрали еду для пикника и выехали пораньше, зная, что к полудню жара станет нестерпимой. Увидев нас в окно, дама вышла из двери в сопровождении двух молоденьких племянниц, и все трое взгромоздились в мою двухдверную «Ферозу», так что мы впятером оказались стиснутыми на одном длинном сиденье, щедро заливаемом горячим утренним солнцем.

Ехали мы куда дольше, чем предполагалось. Шоссе, совершенно прямое, упиралось куда-то в горизонт, такой широкий, что видно было, как закругляется земля. Внезапно, непонятно откуда, на дорогу выскочила игуана. Я вывернула руль, чтобы ее не задеть, но наша дама возмущенно вскрикнула и отвесила мне подзатыльник, приказывая остановиться, так что я ударила по тормозам. Не дожидаясь, пока машина встанет, она перебралась через меня и кинулась в буш, следом за игуаной. В больнице дама передвигалась не быстрей улитки, так что я была здорово удивлена. К несчастью, нагнать добычу ей не удалось. Босоногая и с пустыми руками, она вышла из кустов, осыпая меня проклятиями.

– В следующий раз езжай прямо на нее! – возмущалась она. – И лучше дави голову. Хвост – самое вкусное.

Примерно еще через час пути дама дала команду остановиться, и мы в полном составе отправились собирать питури. Она чуток схитрила: сама пошла по теневой стороне дороги, а нас с Антеей отправила на солнечную. Когда мы возвратились ни с чем, потратив битый час на поиски, дама сказала, что на солнце питури вообще-то не растет, хотя всегда не мешает проверить.

Пока нас не было, она со своими племянницами съела все наши припасы и выпила большую часть воды. Перевалило за полдень; градусник едва не закипал. Температура приближалась к 45 °С.

– Ну, зато у нас есть питури, – утешила я Антею. – Можно ехать назад.

– Вообще-то нет, – отозвалась наша предводительница. – Нам нужно дерево.

Жевательную смесь из питури изготавливают, смешивая листья растения с золой, которую можно получить только из коры определенного вида деревьев, растущих в буше. Надо было его найти – иначе никакого питури. Черт тебя подери! – ругнулась я про себя. Пот тек с меня градом, но я была решительно настроена довести дело до конца.

Весь следующий час мы разъезжали на джипе по бушу, время от времени указывая даме на разные деревья, но она лишь качала головой – нет. Когда, наконец, нужное дерево нашлось, она велела мне лезть наверх и сдирать кору. От обезвоживания я немного отупела и, только поднявшись до середины ствола, подумала, почему вместо меня она не послала кого-нибудь из племянниц. Я посмотрела вниз, собираясь задать им этот вопрос, но обе девицы и их тетушка исчезли. Они нырнули куда-то в кусты и теперь громко призывали нас с Антеей к ним присоединиться. Оказалось, одна из них обнаружила нору ехидны, и они страшно обрадовались перспективе разжиться к ужину свежей ехиднятиной. Еще сорок пять минут наша дама посиживала под деревом, пока мы раскапывали нору, чтобы выловить ее еду, но ловкая маленькая тварь оказалась проворней и сумела улизнуть. Правда, неподалеку нам попалось гнездо медовых муравьев, и вместо ехидны мы прихватили с собой его.

 

К тому времени, когда мы подрулили обратно к домику из пеноблоков, и я, и Антея просто умирали от жары. Дама пригласила нас на чашку чаю, и мы согласились, хотя страшно перепачкались, выбились из сил и мечтали скорей вернуться в общежитие, чтобы нырнуть в бассейн. Однако отказ ее бы обидел, так что мы остались, о чем впоследствии не пожалели. Она выжала в чай медовых муравьев, и вкус оказался потрясающим.

Позднее коллеги просветили нас, что «охота на питури» являлась своеобразной больничной традицией. Пожилая дама практически всех возила в буш, съедала припасенный ланч, выпивала всю воду и отправляла «бледнолицых» на дерево за корой. Конечно, она над нами издевалась, но это было частью веселья.


Мне очень нравилась одна маленькая девочка по имени Джун, частая гостья в нашем педиатрическом отделении. Она была относительно пухленькая – особенно с учетом того, как тяжело болела, – и предпочитала, чтобы ее носили на руках, а не сажали в кроватку. Меня сильно тревожило, что она попадает в больницу снова и снова. Я очень хотела разузнать, что происходит в ее семье, но она жила в глухой деревушке, и я понятия не имела, в каких условиях. Единственный, кто навещает таких пациентов на дому – полевые фельдшеры, но это совсем другая область здравоохранения. Они живут в местной общине, обычно у черта на куличках. Элис-Спрингс, конечно, тоже не центр Вселенной, но это был хотя бы город.

Фельдшеры, с которыми я пересекалась, восторженно отзывались о своей работе. Они обожали жить на природе и тесно общаться с коренным населением, которому помогали и в болезни, и в здравии. Некоторые из них перенимали обычаи аборигенов, носили дреды, сажали огородики и участвовали в шаманских ритуалах. Я не была готова к дредам и плохо смыслила в огородничестве, но идея пожить в каком-нибудь из племен мне понравилась.

Проблема заключалась в отсутствии у меня необходимого опыта. Фельдшеры работают в одиночку; они лечат и взрослых, и детей, так что мне предстояло освоить новые навыки. Через год после переезда в Элис я попросила перевести меня из педиатрии в отделение скорой помощи.

Работать там приходилось куда интенсивней, чем с детьми. К нам привозили взрослых пациентов с болями в груди и проблемами, вызванными диабетом, с пневмонией и прочими болезнями, чтобы мы направили их в нужное отделение, но в основном мы сталкивались с последствиями травм – ранами и переломами. Часть их относилась к стандартным, какие попадаются во всех отделениях скорой помощи, но с некоторыми можно было столкнуться только в наших условиях.

Вскоре после перевода меня отправили чистить рану пожилой женщине-аборигену, выдав пинцет и перекись водорода. Но я, вроде как, привыкла к тампонам и йоду.

– Это зачем? – поинтересовалась я.

– Вытаскивать личинок, – ухмыльнулась другая сестра мне в ответ.

– Заливаешь рану перекисью, личинки высовываются, и ты их вытаскиваешь за головы пинцетом.

Пожилая пациентка лежала смирно и ласково улыбалась все долгие часы, пока я промывала ей рану на ноге и охотилась на крошечных паразитов. У меня даже выработался собственный ритм, и это радовало. Как я впоследствии узнала, таких пациентов в больнице было навалом. Открытые раны на жаре немедленно привлекали насекомых, так что личинки плодились и множились. Помню, однажды мне попалась женщина с инфицированной раной на голове, у которой ими кишел весь скальп.

Еще одной проблемой, типичной для Элис, оказались травмы при ДТП. Поблизости ежегодно проходили гонки на мотоциклах, непременно сопровождавшиеся многочисленными авариями. Мотоциклисты разгонялись до бешеных скоростей на нашем пустынном шоссе и сталкивались, к примеру, с верблюдом. Немало неприятностей доставляли и туристы: они ехали через Элис-Спрингс с севера на юг в своих древних домиках на колесах с перетертыми ремнями безопасности. Когда такой транспорт с семью-восьмью пассажирами попадал в аварию, это было ужасно. Однажды при столкновении из крепления выскочил газовый баллон и проломил девушке грудную клетку. Когда ее доставили к нам, у нее в груди зияла дыра размером с этот баллон.

Следующим видом травм, распространенным в Элис, были последствия пьяной драки. Алкоголизм вообще представлял там серьезную проблему и, к тому же, приводил к насилию, отчего в больницу тек непрерывный поток окровавленных драчунов. Простого решения тут не существовало; со временем ты к этому привыкал, а кое-какие эпизоды казались даже забавными.

Помню, в один особенно загруженный день я отвечала за прием пациентов, пока старший персонал занимался двумя тяжелыми случаями с кодом 1: жертвой ДТП и сердечным приступом. В отделении царила неразбериха, в зале ожидания скопилась уйма людей. Моей обязанностью был первичный осмотр, в котором я тогда еще не поднаторела. Пациенты сильно возмущались длительным ожиданием. И тут на пороге появился Джонни, парень из аборигенов, завсегдатай пьяных посиделок, которые местные устраивали в пересохшем русле реки. Ему определенно не мешало помыться, и пахло от него неважно, кроме того, он почему-то был босиком. Пока он пробирался к моему посту, остальные в зале ожидания возмущенно фыркали. Чертовы расисты, – подумала я. Может, он не отличался любовью к водным процедурам, но все-таки был местным. Я хорошо его знала.

– Систер, – просипел он, – у меня чёт с ногами.

– Что ты имеешь в виду, Джонни?

– Да я вот шел сюда от самого центра, и теперь с ними чёт не то.

Я перегнулась через стойку, чтобы посмотреть на его босые ноги с мозолями и потрескавшейся кожей.

– Приятель, у нас тут куча народу, – сказала я ему. – Вряд ли мы сможем заняться ими сегодня.

– Систер, с ними вообще швах, – настаивал он.

– Ладно, Джонни, присядь. Посмотрю, что мы сможем сделать.

Он развернулся, и тут я увидела здоровенный нож, торчащий у него прямо между лопаток.

– О боже! Немедленно вернись, – воскликнула я, выскакивая из-за стойки и спеша навстречу ему.

– Что с твоей спиной, приятель? Как ты вообще стоишь на ногах?

Джонни покосился себе через плечо, рассматривая нож, как будто забыл, что он там есть.

– А-а, да, – просипел он. – Та женщина, очень плохая – она мне воткнула нож в спину, вот и пришлось к вам идти, от самого центра… и теперь с ногами чёт не то.


Всего я провела в Элис полтора года: год в педиатрии и шесть месяцев в скорой помощи. С тех пор немало воды утекло, но работа с аборигенным населением оставила у меня в душе глубокий след. Большинство его проблем было связано с условиями жизни, и я с грустью сознавала, насколько коренное население, обитающее в резервациях и собственных поселках, отчуждено от общества. Но что я могла поделать? Аборигены разрывались между традиционным образом жизни и городскими удобствами. Они хотели иметь под рукой KFC и супермаркеты, хотели, чтобы их дети учились, но для этого надо было переселяться ближе к школам. Они перестали быть кочевниками, но горожанами так и не стали, застряв где-то на полпути, в вечно подвешенном состоянии.

Медицинские работники в Элис были прагматиками. Они решали проблемы по мере поступления, не позволяя им взять над собой верх. Они старались максимально использовать свои ограниченные ресурсы, проявляли гибкость, которую вы вряд ли встретите в больших городских госпиталях. Многие из них, настоящие подвижники, посвятили всю жизнь работе с коренным населением.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru