Яблоневый сад

Алмагуль Абикеновна Умирбекова
Яблоневый сад

Посвящается моему дедушке Омаркали Умирбекову

Часть I. Яблоневый сад

Глава 1. Дед и сад

В последнее время все чаще снится мне мой дедушка. Вот вчера опять увидела его во сне. Стою я на берегу небольшой горной реки. Бурный поток, стекая вниз, у самого подножия сталкивается с огромными каменными валунами, сошедшими с гор во время селя. Мне надо попасть на другой берег, но страх так сильно сковывает все тело, что я не могу сделать даже шаг.

Страх во сне был настолько реалистичен, что, даже проснувшись, я еще чувствовала его послевкусие. И вот, когда я уже, собрав все силы, решилась шагнуть в воду, вдруг увидела до боли знакомое лицо… Старец на маленьком ослике на противоположном берегу спускается вниз по узкой горной дорожке. Коричневый колпак, усы, осанка… Да это же мой дед, он самый! Я кричу во сне что есть сил, чтобы он меня услышал: «Аташкааааа!». Но крик застревает где-то глубоко в гортани. Я осознаю, что не могу издать ни единого звука, а горло распирает ноющая боль. Он меня не услышал, скрывшись в горной тишине вместе со своим верным осликом.

Я проснулась в холодном поту от собственного сдавленного хрипа. Что это было? Почему дед не остановился и даже не взглянул на меня??? Может, он на что-то обижен? Или я редко о нем вспоминаю? Мне, сироте военного времени, дед заменил отца и мать. А я его забываю?

Оказывается, чем старше становишься, тем острее воспоминания, связанные с детством… В памяти то и дело яркими вспышками всплывают события давних лет, мелькают лица родных людей, которых давно уже нет.

Дедушка… Осознание, что роднее его нет и не было человека на этом белом свете, пришло с годами. Его звали Омаркали. Любовь наша была взаимной. Я выросла без отца, сгоревшего в танке под белорусским городом Борисовым, без матери, вынужденной оставить меня в военные годы по разным причинам. Так получилось, что дед мне их заменил. Я и сейчас чувствую прикосновение его шершавой натруженной руки, прямо как тогда, в детстве, когда он гладил меня по голове и желал хороших снов на ночь. Иногда мне даже кажется, что он где-то рядом, сейчас появится и начнет ворчать своим скрипучим голосом.

У него были особенные глаза, глаза человека, который тебя любит просто за то, что ты есть, ничего не требуя взамен. Красивый и сильный, он всегда был рядом. Я всегда чувствовала его защиту. Уж он-то никогда не даст меня в обиду!

Дед родился на стыке веков, в 1898 году. У его отца Умирбека было два сына: дед и его младший братишка Кадыркали. Генеалогический род деда уходит корнями к Великому казахскому джузу, старшему роду по имени Ысты. Меня всегда поражало, насколько легко дед ориентировался в сложных родовых связях, а предков своих он знал наизусть аж до седьмого колена! Жаль, что его записи не сохранились, а память моя многое стерла…

Моя семья проживала в окрестностях Алма-Аты, в ауле, который сейчас называется Раимбеком. Там прошло мое детство, школьные годы, оттуда я уехала во взрослую жизнь. Помню, что недалеко от колхоза располагалось ущелье Ушконыр. Дедушка, каждый раз проезжая на нашем ослике мимо, любил рассказывать про своего предка по линии матери, которого звали Сат. Дед говорил, что и ущелье раньше называлось Сат. Согласно легенде деда, тот был очень зажиточным человеком, и стада его скота исчислялись тысячами голов. Дед, как я замечала, вообще души не чаял в своих “нагашы” (так у казахов называют родню по линии мамы). Он часто сажал меня на своего коня, и мы ехали к ним в гости, а они и рады были нашим частым визитам.

Во времена Октябрьской революции 1917 года и становления Советской государственности моему деду было всего 19 лет. Он был свидетелем великих перемен в казахской степи и живым очевидцем истории своего народа. Красивый, харизматичный, душа любой компании. А как его любили девушки! По рассказам тетушек, он разбил немало девичьих сердец. Да и сами тетушки его обожали, называя нежно «смуглым воробышком».

А еще, даже в молодости, дед пользовался огромным авторитетом, к его мнению прислушивались даже самые уважаемые старейшины села. Трудовую карьеру он начал простым рабочим и дослужился до председателя своего родного колхоза. Сколько его помню, дед всегда был с людьми, со своим народом, и в радости, и в горести. Человек великой, уже ушедшей, эпохи.

Будучи практически ровесником многострадального двадцатого века, он стал невольным свидетелем великих перемен, потрясших казахскую степь в годы становления советской власти. Можно сказать, что его судьба и есть история казахов, перенесших тяжелые времена революции, гражданской войны, НЭПа, коллективизации и голодомора в тридцатых годах прошлого столетия. “Голодный человек в те времена мог умереть даже от запаха еды…”– грустно рассказывал он. И всякий раз плакал. Он вообще много плакал. Слезы омывали его больную душу всю жизнь, до последнего вздоха.

Первую жену деда, мою бабушку, звали Аспет. Она была киргизкой, родом из Бишкека. Так и рассказывали в селе, что привез ее дед из-за высокой горы, разделявшей две республики. Красоты, говорят, она была неописуемой. Высокая, белолицая, черноглазая. Дед влюбился в нее с первого взгляда. Да, так бывает, прямо увидел ее и сразу влюбился, и больше не мог жить без нее ни минуты. После ее смерти никто так и не смог занять ее место в разбитом дедовском сердце. Аспет умерла рано, и дед еще долго жил один, в одиночку воспитывая маленьких детей, восьмилетнего сына Абикена (моего отца) и трехлетнюю дочку Щекер. Вот так всего каких-то девять лет сердце деда замирало от внезапно нахлынувшего огромного, но короткого счастья, а смех Аспет долго еще звенел в его осиротевшей душе…

Когда я жила в Уральске, я часто рассказывала своим уральским друзьям историю о киргизской любви своего деда. Они порой так проникались моими историями, что, случайно встретив заезжих киргизов в городе, тащили их домой на щедрое уральское застолье, называя их при этом сватами.

Забавный случай произошел и с нашим семейным другом Тихоном. Он, как-то встретив на улице киргизского паренька, который потерял документы, подрабатывая на местной стройке, решительно взял его под свою опеку, одолеваемый привитыми мною родственными чувствами к киргизам. Паренек поселился в его доме, Тихон привел его в порядок, накормил, обогрел, а потом отправил в Бишкек на поезде, снабдив деньгами и провизией. А оказалось, что паренек тогда только вышел на свободу из одной из уральских колоний!

Сельчане рассказывали, что много женщин осаждали молодого и лакомого холостяка после смерти жены. Но дед был привередлив. Многие потенциальные «кандидатки» покидали его дом, так и не найдя дорогу к его израненному сердцу. В конце концов его выбор все же пал на юную красавицу Рысты. Она была дочерью очень богатого саркантского кулака по имени Турысбек. Росла девушка в роскоши и достатке, ни в чем не нуждаясь. В 16 лет ее помолвили с сыном другого богатого человека. Все складывалось хорошо, пока не нагрянула революция. Богачи в те времена массово бежали в Китай, скрываясь от раскулачивания. Бежали вместе с многочисленным скотом. Дедушка сразу заприметил юную красотку среди беженцев из Сарканта. Ну и, недолго думая, посватался по всем традициям. Все знали, что основным требованием деда было обязательное условие: найти путь к сердцам его маленьких осиротевших деток. У молоденькой шестнадцатилетней Рысты это получилось, ведь она и сама еще была почти ребенком. Дети ее полюбили, а деду большего и не надо было.

Дедушка вообще очень трепетно относился к своим детям, а уж как он любил меня, дочь погибшего на войне единственного сына, словами не передать! Он всегда беспрекословно во всех ситуациях был на моей стороне. По-другому и быть не могло.

Ах, как же он верил в меня и всячески потакал моим детским капризам! Его было легко провести, и я часто этим пользовалась. Любовь затмевала ему глаза, и он верил всему, что я говорила. Помню, как в старших классах мы повально увлеклись чтением «Тысячи и одной ночи». Девичьи сердца замирали от романтики любовных историй! Ну и я тоже от других не отставала, тщательно скрывая от деда свое тайное чтиво. А если он внезапно «застукивал» меня за чтением запрещенной в доме книжки, я ловко изворачивалась, подменяя «Тысячу» на авторитетный «Тихий Дон» или учебники по физике и математике, которые всегда были рядом. Довольный, он радостно удалялся, приговаривая: “Моя дочка молодец, всегда уроки учит! Не то что эти вертихвостки!”.

Он вообще очень любил, когда я училась. Знания у него были в особом почете. Самому-то не пришлось сидеть за школьной партой, вот и мечтал, чтобы из внучки вышел толк. Не хотел он обычной судьбы для меня, заурядной судьбы казахской женщины. Например, мое временное увлечение шитьем он сразу забраковал. А когда я ему показала сшитое собственноручно платье из синего ситца, нахмурился и проворчал: «Когда ты вырастешь, этого добра будет предостаточно, лучше учись, набирайся знаний, пока я есть!».

Дед, всячески оберегая меня, очень сильно ревновал меня к родне по линии мамы. Так уж вышло, что мама, овдовев в свои 22 года, спустя некоторое время вышла замуж. У нее появились свои дети во второй семье, а я осталась у деда. Росла я в сытости и благополучии, но все же родителей мне очень не хватало! Я так завидовала другим детишкам, у которых они были! Мамина родня жила на соседней улице, и меня всегда подсознательно туда тянуло. Там жили многочисленные дядюшки и тетушки, а еще мои подружки – девочки Жибек, Кульшат и Кульжамал. Главным в доме был, конечно, дядя Садвакас. Такой большой, уютный и добрый. Помню, как он важно усаживал меня на свои грузные колени и, нежно обнюхивая мои косички, поглаживал по голове. Так было хорошо на его коленках! А потом мы все усаживались за круглый низкий стол и пили горячий крепкий чай. Пока увлеченно болтали, хозяйка приносила огромное блюдо с горячей красной свеклой. А запахи! Запахи детства! Дядюшка Садвакас за столом торжественно предоставлял мне слово, это было время моих «бенефисов», болтала я без умолку, тараторя и смеша дядюшку и подружек. Когда те прыскали от смеха, дядя строго на них смотрел и жестом приказывал замолчать, чтобы они не мешали мне дальше городить околесицу. А мне только этого и надо было! Уж как меня несло от такого авторитетного внимания и почтения, оказываемого мне милым дядюшкой.

 

Еще помню Нурбапу, старшего двоюродного брата. О, он был местным вожаком, которого боялись все. Нурбапа держал под контролем все улицу. Да что улицу, весь колхоз! Все прятались по углам только при одном его появлении. Он был крутым, а я пользовалась его беспрекословной репутацией. Никто даже пальцем не смел меня тронуть, зная, что он мой брат. Все мы были под его «крышей».

Дедушка отпускал меня к маминой родне на соседнюю улицу очень редко и только на один час. Без его согласия убегать туда было невероятным преступлением. Однажды так и случилось. Дед, узнав, что я убежала без спросу, в бешенстве взнуздал коня и примчался в дом дяди Садвакаса с криками и бранью: “Где моя внучка! Верните мне ее немедленно!”. Попались под горячую руку и снохи. А посуды было перебито тогда просто немерено. Мы с моими маленькими подружками в страхе спрятались в чулане и наблюдали жуткую картину через щель в двери. Когда дед направился к чулану, маленькая Жибек натолкала мне в рот талкан (сухое пшено), чтобы я случайно себя не обнаружила. Пшено забилось мне в горло, забив трахею. Я посинела и стала задыхаться, еле меня тогда спасли.

Сейчас, спустя годы, я, конечно, понимаю, чего опасался дед. Я была единственным его сердечным лекарством, бальзамом на горестную душу. Он плакал всегда. Знать, что сын сгорел в танке, что не осталось даже могилы… Что он чувствовал, мой бедный дедушка, о чем думал по ночам? Наверное, каждую ночь с того самого дня, когда пришла «похоронка» и до самой смерти он ежесекундно «сгорал» в том самом танке вместе с единственным сыном. Каждый раз, когда дед возвращался домой на своем коне, он рыдал в голос, и только я могла его успокоить. Он тогда садился на землю, обнимал меня и тихо выл. Все тише и тише.

Мамина родня была опасным вражеским станом, который, не дай бог, мог посягнуть на общую внучку. Они же тоже имели на меня права. Но деда было не переубедить! Что уж тут говорить, если он ревновал меня даже к бабушке Рысты, своей второй жене. Та ко мне всегда хорошо относилась, даже как-то по-особенному сердечно и тепло. Я даже иногда боялась, вдруг она исчезнет и бросит меня. Засыпая, я всякий раз наматывала на руку подол ее длинного шелкового платья, чтобы в случае, если она задумает скрыться, сразу же ее разоблачить. Рысты меня по-своему любила… Или жалела…

Поколотила она меня только разок, но того раза хватило ей на всю оставшуюся жизнь. В те времена, а дед мой был председателем колхоза как- никак, очень ценилась хрустальная посуда, которую хозяева обязательно выставляли напоказ, демонстрируя таким образом степень своей зажиточности и благосостояния. Так вот однажды я разбила любимую бабушкину вазу. Рассматривала через нее солнышко и уронила. Ох, как бабушка тогда расстроилась! Да так расстроилась, что наградила меня увесистой пощечиной. А я еще та артистка! Меня же не то, чтобы не били, с меня пылинки сдували. Уж я устроила тогда истерику и от потрясения слегла с высокой температурой. Таким злым дедушку, как в тот день, я больше не видела! Он тогда так рассвирепел, узнав, что Рысты меня побила! В доме разразился огромный скандал, а бедной бабушке так влетело, что, думаю, она навсегда запомнила, что от меня надо держаться подальше. А потом дедушка весь день носил меня на руках и кормил всякими сладкими вкусняшками. В общем, мне еще и привалило.

А вообще дед и Рысты жили дружно, все всегда делали вместе. Она и проводила его в последний путь, заменив ему любимую жену Аспет, его детям – мать, а мне – бабушку. Впрочем, почему заменив? Другой бабушки у меня не было, и я ее очень любила. Она всех нас подняла на ноги, заботилась о каждом, и я ей очень за это благодарна. Рысты пыталась и сама стать матерью, родив с десяток детишек, но все они умирали один за другим. Одни – при родах, другие – в раннем младенчестве и детстве. Не дал ей бог своих детей, видимо таким образом оберегая потомков умершей Аспет, которая и на том свете беспокоилась, что, если у Рысты появятся свои дети, Абикен и Щекер потеряют часть ее тепла и заботы. Но это только мои домыслы.

Справедливости ради надо сказать, что одна из дочерей Рысты и деда, Кенескуль, все же дожила до целых шести лет! Дед рассказывал, что она была очень смышленой, наизусть читала стихи и быстро располагала к себе людей. Умерла она скоропостижно. И знаете, что удивительно, я появилась на свет как раз в тот день. Люди, пришедшие на похороны девочки, утешали плачущих родителей: “Бог забрал одного ребенка, но подарил вам другого! Забрал дочку, а подарил внучку!». Уж не знаю, за что Рысты было послано столько испытаний. Это же уму непостижимо, потерять столько детей! Еще одна ее дочка Арзанкуль, с которой мы росли вместе, умерла от острой инфекции. Причем заболели мы вместе, нас лечили местные знахари, отпаивая травяными настоями и зачитывая спасительными молитвами. Выжила только я. Теперь понимаете, что с какой стороны ни посмотреть, я одна была эликсиром от душевной боли для своего изможденного потерями деда.

Шла война, лишившая тысячи семей детей и кормильцев.... Абикен, дедов сын и моей отец, был студентом второго курса Казахского горного института. Его забрали на фронт еще в 1940 году, точнее – в Саратовское танковое училище. Страна уже готовила офицеров-танкистов для грядущей войны. Моему будущему отцу тогда было всего двадцать лет, а маме – восемнадцать. Когда Абикена забрали, его молодая жена осталась в колхозе, беременная мною.

Вслед за сыном на фронт забрали и единственного дедова брата Кадыркали. По рассказам он был очень веселым, легким и ироничным человеком с огромным чувством юмора. Всегда всех разыгрывал, включая моего легковерного деда. Кадыркали, кстати, был председателем местных советов. Он тоже во мне души не чаял и, наделенный документальной властью, будучи бездетным, перед уходом на фронт в архивах записал меня как свою дочь. Представляете? По документам я и его была дочкой, и своего отца дочкой. Мы об этом узнали намного позже. Вот такой он был чудак. Может чувствовал, что не вернется уже с той войны…, хотел, чтобы у Алилы, его женушки, осталась самая настоящая документально оформленная дочка… Или просто пошутил, как обычно.

Алила была под стать своему веселому мужу. Вот уж они точно были «два сапога – пара». Алила, человек с широчайшей душой, была активистка, красавица, веселушка и певунья. Характер при этом у нее был стальной, уж у нее-то не забалуешь. Мужчин на работе она строила, как настоящий генерал в юбке! Алила была, кстати, коммунисткой. Это о многом говорит, потому что вступить в партию тогда, да еще для простой сельской женщины, было делом не простым.

Работала она за десятерых, пела за десятерых, да и жила за десятерых! Овдовев, безутешная Алила «вцепилась» в меня как в их с Кадыркали дочку, практически поверив в историю, сочиненную дядюшкой перед уходом на фронт. Я и для нее стала тем якорем, который держал на плаву ее хрупкий кораблик жизни. Она рано вставала, чтобы накормить меня лепешкой со сметаной перед школой и собственноручно заплести косички. Таких косичек, которые придумывала Алила, ни у кого в классе не было, и все девочки мне завидовали.

Алила и ее сестры были очень дороги нашей семье. Одна из них, Камила, вышла замуж за самого близкого друга моего отца, Азимхана. В колхозе говорили, что два друга были просто «не разлей вода». Ниточка и иголочка. Где один, там и второй. Оба не вернулись с той страшной войны. У Азимхана тоже остался сыночек, Азимжан. Говорили, он учился в консерватории. Камила была моей крестной. Сколько ее помню, всегда дарила мне дорогие и памятные подарки. Помню, однажды даже притащила в дом деда швейную машину Зингер. Это была единственная швейная машинка в колхозе, а обладать ею было сравни обладанию автомобилем. Вот такая была моя крестная тетя Камила, сестра моей названной матери Алилы.

Проводив сына и брата на войну, дед затосковал и … вскоре тоже подался на фронт. Вот так наш дом покинули сразу трое мужчин: дед, мой отец и мой дядя. Вернулся живым только дедушка. Наверное, боженька пожалел меня, осиротевшую дважды, и вернул деда живым и невредимым.

Дед получил ранение и был признан непригодным к военной службе. Так вот слушайте, как это было. Как сам дед рассказывал, немцы – народ очень дисциплинированный, война войной, а обед – по расписанию. Какие бы военные действия ни происходили, в полуденное время немцы неизменно складывали оружие и обедали. Как-то во время одного из таких обеденных перерывов, рассказывал дед, «наши» и немцы расположились в противоположных окопах. Время обеда, слышно постукивание алюминиевых ложек об алюминиевые миски. Заскучав, дед высунул голову из окопа, чтобы подсмотреть, чем там занимаются немцы. В ту самую минуту и один из немцев из противоположного окопа, заскучав, высунул голову, чтобы подсмотреть, чем это таким эдаким занимается наш дед. Ну и выстрелил в деда. А чего он подсматривает?! Выстрел оказался не смертельным, а любопытный немец, сам того не зная, вернул мне моего деда живым и целехоньким. Так шутил дедушка. Правда это или нет, судить вам. За что купила, за то и продаю, как говорится.

Так уж получилось, что большую часть своей сознательной жизни я прожила далеко от дедушки, в городе Уральске, на границе с Россией, куда мы, молодые журналисты, приехали по распределению после окончания Университета в начале шестидесятых годов. Вот сколько там жила, столько и тосковала по деду и его яблоневому саду. В те советские времена отпуск предоставлялся только один раз в году. Так я и жила от отпуска до отпуска, скучая и тоскуя по малой родине. Зато один раз в году аж целый месяц мы проводили в Алма-Ате! Вот это было счастье! И для меня, и для деда! Мы всегда ждали этой встречи! А иногда дед, не выдерживая годовой разлуки, завершив летние дела по хозяйству, тоже наведывался к нам в Уральск. Вот так мы и жили, от встречи до встречи.

Дед очень любил моего мужа Гарика, любил как своего сына. Они могли болтать часами на самые разные темы. Даже сватать невесту своему другому внуку он категорически отказался ехать без зятя. Специально вызвал его из Уральска, отложив сватовство. И только когда Гарик смог приехать, отправился с ним за невестой для внука. Через горы. Как когда-то – за своей красавицей Аспет…

Мне всегда казалось, что мой красивый дедушка будет жить вечно, я ведь никогда и не видела его дряхлым и больным. Или он всегда хорохорился и старался, когда мы редко встречались. В общем, смерть деда застала меня врасплох. Последняя поездка в Алма-Ату на последнюю встречу с ним произошла летом 1980 года. Поездка, во время которой я должна была с попрощаться с моим верным другом.

Он уходил в страданиях по своей матери, сыну и мне. Так мне рассказали очевидцы. В одно солнечное алма-атинское утро он встал, попил чаю, собрал небольшую котомку с вещами и ушел из дома, оставив позади любимый яблоневый сад. Маленькому правнуку, игравшему во дворе, он сказал, что поехал к Алмагуль. Ко мне.

Рейтинг@Mail.ru