Время собирать камни. Том 2

Александр Михайловский
Время собирать камни. Том 2

Часть 5
Мы наш, мы лучший мир построим

14 (01) октября 1917 года, Полночь. Петроград. Казачьи казармы на Обводном канале.

Эти трехэтажные здания строгого казенного вида на берегу Обводного канала знал каждый петербуржец. В них уже более полувека располагался Лейб-гвардии Казачий полк, сформированный из лихих наездников, выходцев с берегов Тихого Дона. Правда, сейчас, когда уже четвертый год шла страшная и кровавая мировая война, настоящих гвардейских казаков в этих казармах практически не осталось, так что в солдатских и офицерских корпусах жили обычные станичники из казачьих полков.

Большая часть их уже успела повоевать, понесла немалые потери, вдоволь хлебнула лиха, и была отведена в Петроград на переформирование. Здесь полки и застряли в ожидании приказа, который решил бы их судьбу. Правда, на фронт никому из казаков уже не хотелось: воевать неизвестно за что, нести потери и кормить вшей на фронте. И это в то время, когда другие – окопавшиеся в тылу интендантские крысы, и мальчики из богатых семей в мундирах «земгусаров» – разворовывали военное имущество, набивали карманы шальными деньгами из государственной казны и целыми вечерами не вылезали из дорогих ресторанов, прогуливая наворованное в обществе дорогих проституток.

Нельзя сказать, что казачки сочувствовали большевикам, но и за правительство Керенского они отнюдь не рвались класть свои головы. Во время передачи власти, когда юнкера в военных училищах попытались выступить против нового правительства, казаки заявили прибывшим сладкоголосым агитаторам, призывавшим их «спасти Россию от новой власти, возглавляемой немецкими шпионами Лениным и Сталиным», что они хранят политический нейтралитет, и в столичные политические игры играть не собираются. Пусть господа политики поищут дураков в других местах.

К тому же многие из станичников сразу засомневались насчет «немецких шпионов». Ведь в газете «Рабочий путь», которая дошла и до казачьих казарм, сообщалось, что эти «шпионы» уже ухитрились как следует врезать германцам при Моонзунде. «Вот так шпионы! – думали казаки. – У германцев, почитай, целый корпус в море бесследно сгинул. Не, братцы… – чесали они в затылке, – что-то тут не так. Пообождать надо и приглядеться, а то как бы впросак не попасть…»

Об этой самой большевистской эскадре, корабли которой отличились в сражении с германцами, среди казаков ходили самые разные слухи. Также поговаривали и каких-то не менее таинственных войсках, что должны со дня на день прибыть в Петроград. Возможно даже и такое, что эти войска уже прибыли, просто казаки, в силу своей оторванности от городских новостей, этого просто не заметили.

Старший урядник Горшков клялся и божился, утверждая, что, находясь у своей зазнобушки в Стрельне, своими глазами видел какие-то удивительные боевые машины, двигавшиеся по Петергофскому шоссе в сторону Путиловского завода.

– Братцы, – говорил старший урядник, размахивая зажатой в руке дымящейся трубкой-носогрейкой, – было это, значится, аккурат двадцать девятого. Сижу я, стало быть, у Катьки, чаи с вареньем гоняю – тут шум, грохот, лязг… Ажно дом затрясся. В окно выглядаю, смотрю – по Петергофскому шоссе прут такие чудные железные коробки. Каждая с твой сарай размером, и с пушкой не меньше трехдюймовки – вот ей-Богу! И прут, и прут, и прут, и прут… Братцы, я до двух десятков, досчитал и сбился. И у каждого на боку знаки – белый номер из трех цифирей и флаг андеевский. Я, братцы, с августа четырнадцатого на фронте. Все довелось повидать, но вот такое впервой…

Учитывая, что старший урядник два года был на фронте, где за отменную храбрость и находчивость получил два «Георгия», в военном деле он разбирался неплохо, и о разной боевой технике знал не понаслышке.

Хорунжий Тимофеев, в свою очередь, рассказал, что, прогуливаясь по Кирочной утром все того же двадцать девятого сентября и проходя мимо Таврического сада, он стал свидетелем удивительнейшего события. Дескать, в сад, на площадку, на которой раньше богатые горожане обучались верховой езде, прямо с неба опустился странный аппарат с двумя винтами сверху, а на борту андреевский флаг намалеван. Из аппарата, как заводные, повыпрыгивали какие-то чудные солдаты, в невиданной ранее пятнистой форме, вооруженные такими же невиданными карабинами. Они что-то выгрузили, что-то погрузили в этот аппарат, после чего тот свечой взмыл в небо и умчался куда-то в сторону Выборга.

Казаки понимали, что события в Петрограде приобретают весьма странный оборот. Где это видано, чтобы правитель России сам, без борьбы, отдавал власть сопернику и удалялся в отставку? Командование казачьих полков, еще раз посовещавшись, решило, что не стоит лишний раз влезать в дела политические. Власти сами разберутся, кто из них самый главный. Ну а простые казаки и тем более придерживались старой солдатской мудрости – быть подальше от начальства и поближе к кухне.

Избранные еще летом этого года полковые комитеты 4-го и 14-го казачьих полков находились под сильным влиянием большевиков. Их делегаты решили отправиться в Смольный, чтобы там разобраться в происходящем. Вернувшись оттуда, они собрали сход всех членов полковых комитетов и долго о чем-то шушукались. Ну, а потом заявили, что и в самом Смольном, где находился ЦК большевистской партии, сам черт ногу сломит.

Оказалось, что одни из видных большевиков, многие годы боровшихся против царизма, выступают за новую власть и председателя Совета Народных комиссаров Сталина, а другие – за тех, кто называл себя «старыми большевиками». Главным среди «старых большевиков» был Андрей Уральский, или, как его еще называли, Яков Свердлов. О предательстве народной революции в Смольном говорил также председатель Петросовета Лев Троцкий. Говорил он много и красиво – заслушаться можно.

Так получилось, что делегаты казачьих полковых комитетов первыми в Смольном попались к противникам новой власти. Да это и не удивительно, ведь сторонники Сталина занимались в это время не прекраснодушной болтовней, а созданием Совнаркома – это именно ему предстояло вытаскивать Россию из той задницы, в которую ее провалили краснобаи вроде Керенского. Короче, поболтавшись по Смольному, казаки попали в объятья сладкой парочки Свердлов-Троцкий и вдоволь наслушались о том, что Сталин предал революцию, окружив себя генералами-золотопогонниками, и теперь хочет отправить казачьи полки на фронт, чтобы бросить на германские пулеметы. А потом вообще уничтожить все казачьи вольности, а войсковые земли на Дону отдать иногородним. От таких известий и речей у многих станичников голова пошла кругом. Они не знали, кому и верить. Положим, на то, предал Сталин революцию или нет, им было глубоко начхать. Но в тоже время им совсем не хотелось ни идти под пулеметы, ни отдавать свою землю иногородним. Расея большая, и земли в ней много, нехай идут куда-нибудь еще.

Но в том же самом Смольном у одного из членов полкового комитета 14-го полка, подхорунжего Круглова, состоялась случайная встреча с одним интересным человеком. Подхорунжий шел по коридору, и вдруг увидел одного из тех самых «пятнистых» солдат, о которых два последних дня было так много разговоров. Три лычки унтер-офицера и общий подтянутый вид «пятнистого» подсказали Круглову, что перед ним человек знающий и бывалый.

Унтер сидел на широком подоконнике и, прижимая локтем к боку короткий карабин со странным изогнутым магазином, пил из жестяной кружки горячий чай. Рядом с ним на тумбочке стоял горячий чайник и лежала пачка галет. Подхорунжий, не евший с утра, почувствовал, что в животе предательски забурчало. Он поднял глаза и встретился с казаком взглядом. Неожиданно лицо его озарила широкая улыбка.

– О, зёма! – сказал он странное для подхорунжего Круглова слово. – Присоединяйся!

Подхорунжий не стал отказываться. С первых же слов по характерному произношению Круглов понял, что унтер откуда-то из их краев. И действительно оказалось, они земляки – оба родом из Второго Донского округа Области Войска Донского, из станицы Нижне-Чирской. Правда, этот унтер, назвавшийся Федором Мешковым, служил не в казачьих частях. Хотя, по его словам, он происходил из казаков, а не из иногородних. И звание его, как выяснилось, не унтер-офицер, а невиданный в русской армии сержант. Да и часть, где он служил, тоже была не совсем понятной – какая-то краснознаменная гвардейская бригада морской пехоты.

– Это вроде пластунов кубанских? – поинтересовался у него подхорунжий.

– Нет, – словоохотливо ответил старший сержант, – хотя чем-то наша служба и похожа. Но мы воюем не на коне, как кавалерия, и не на своих двоих, как пехота и пластуны. Мы идем в бой верхом на броне, с корабля прямо на бал. Ты наши машины боевые видел?

– Это те, которые у входа в Смольный? – спросил подхорунжий. – У них еще колес аж восемь штук. И еще другие, с четырьмя колесами, как у обычных авто, и с пулеметом сверху? Они что, и в самом деле бронированные? Не похожи они, Федя, на броневики. Я видел машины бронеотряда под Перемышлем. Хорошая штука, но вот только они могут передвигаться лишь по дороге. Чуть в сторону съехал – и сразу застрял, да так, что и дюжиной лошадей не вытащить.

– Эх, зёма… – с усмешкой ответил ему унтер Мешков.

Он принялся рассказывать такие страсти, что у подхорунжего волосы вставали дыбом…

– То, что похоже на обычное авто – так это «Тигр», он для начальства и для разведки. Машина с восемью колесами называется бронетранспортер или просто БТР. Ни в какой грязи он не застревает, ходит везде и всюду, да в придачу еще и плавает. При этом БТР перевозит отделение бойцов и вооружен пулеметом КПВТ, калибра семь линий, который на дальности в две версты уложит и слона. По пехоте с пятисот шагов – девятерых навылет, в десятом застрянет. Причем если пуля попадает в живот, от человека остаются две половинки – верхняя и нижняя. Но это так, легкая кавалерия, а для серьезных дел у нас есть боевые машины и посильнее, чем те, что ты видел. Их просто в город не пускают, боятся всех перепугать, да и порушить они могут немало. Тот же танк Т-72 проедет этот Смольный насквозь, и не заметит. Водила скажет: ну, в поворот не вписался, зрение плохое.

 

Подхорунжий поежился, представив, как огромное железное чудовище, рыча мотором и плюясь вонючим дымом, проламывает себе дорогу через это здание.

А странный земляк тем временем продолжал:

– Так что для боя у нас есть такая техника, что ты даже себе и представить не можешь. Зёма, нашей ротой местный полк положить – раз плюнуть, только патронов жалеть не надо. В этом смысле нам что папуасы с копьями, что мужики с трехлинейками – все едино.

Наконец Круглов осторожно задал главный вопрос:

– А вот тут, в Смольном, один из этих, из «большевиков», только что нам говорил, что такие как ты, Федя, которые Сталину служат, собираются всех казаков повывести…

– Это Троцкий, что ли? – с презрением процедил сквозь зубы старший сержант, – так ты его еще послушай, такой соврет – недорого возьмет. У нас даже пословица есть – «треплется как Троцкий». Да и Свердлов – это тот, который в черной коже с головы до ног – тоже еще та сука. Вот кто нас, казаков, под корень извести собирается. Ты, зёма, среди той компании хоть одного казака или хотя бы москаля видел? Нет? Вот то-то же. Я еще к вам заеду в гости и покажу бумагу, которую подготовили Свердлов с Троцким. Поверь мне, там такое понаписано, что твоя рука сама к нагану или шашке потянется.

– Да что ты говоришь? – удивился подхорунжий. – А ведь они так складно нам обо всем говорили. О вольностях Тихого Дона, о казаках, которые русским совсем не родня, и которые должны жить по своим, казачьим законам. О наших атаманах, что с царем воевали, за волю нашу головы клали…

– А это, зёма, – сказал старший сержант, – такая ихняя хитрозадая политика. Чтобы нас всех между собой поссорить и заставить воевать друг с другом. А они будут делать на этом свой обычный гешефт под сто процентов годовых. Ничего личного, только бизнес.

Подхорунжий взорвался:

– Значит, на самом деле выходит, что эти обманщики бессовестные, волки в овечьей шкуре, мечтают на нашей казацкой крови урвать себе власть…

– Да не выходит, а так и есть, – кивнул Мешков. – Слушать, что тебе говорят разные люди, конечно, надо, но и своей головой думать обязательно. – Тут у него в кармане что-то запищало, и он, легко спрыгнул с подоконника, лязгнув подковками ботинок. – Ну, пока, зёма, бывай! Пора мне – служба. Ты это… – унтер оглянулся и понизил голос. – У нас в батальоне не я один такой, есть и еще станичники с Дона и Кубани. Так что готовься встречать гостей, господин подхорунжий, на днях заедем к вам в гости в казармы на Обводном. Встретите земляков?

Круглов машинально кивнул, допивая чай, а странный унтер, подхватив чайник, рванул куда-то по длинному и темному коридору Смольного.

Подхорунжий разыскал своих из полкового комитета и все им рассказал. Потом еще долго степенные казаки чесали затылки, размышляя, что бы это все значило.

Вот с такими вестями и слухами вернулись в казармы делегаты донских казаков, а потом долго думали думу, решая, чью сторону принять в случае возможной заварухи в городе. Но, так ничего и не решив, уже за полночь постановили расходиться, понадеявшись, что утро вечера мудренее, и время подскажет, как жить дальше.

И тут случилось вот что. На ночной дороге за Обводным каналом полыхнули яркие лучи фар, и стал слышен тот специфический лязгающий грохот, о котором так красочно рассказывал старший урядник Горшков. Мысли об отдыхе моментально вылетели из казачьих голов, и они гурьбой высыпали на набережную, не зная, куды бечь и кому сдаваться.

Ревя двигателями и лязгая гусеницами, три приземистые коробки двигались по набережной Обводного канала. Теперь казаки точно поняли, что ЭТИ прибыли по их душу. В свете фар было видно, что на этих грозных машинах восседают, словно мужики на телеге с сеном, вооруженные люди.

Пока железные коробки приближались к казармам, в первые ряды глазеющих на них казаков протолкнулись члены полковых комитетов. Страха не было. Во-первых, казачки по натуре своей были не из робкого десятка, а, во-вторых, им почему-то думалось, что русские люди не должны стрелять в своих же, русских. Большевики на этот раз пришли к власти тихо, без пальбы и кровопролития, никого не напугав, кроме разве что питерских гопников и послов Антанты. Но ни мнением первых, ни тем более мнением вторых казаки, в общем-то, не интересовались, им вполне хватало и своих забот.

Поэтому никто из них даже не вздрогнул, когда все три машины остановились шагах в двадцати от толпы. С первой из них ловко спрыгнула высокая плотная фигура.

– Здорово, земляки-станичники! – сказал военный (должно быть, главный среди незваных гостей).

Следом за ним с брони посыпались и остальные. В темноте не было видно, что механики-водители и наводчики-операторы БМП остались все на своих местах.

Казачки в ответ тихо загудели и вытолкнули из своих рядов хорунжего Платона Тарасова, одного из самых уважаемых и степенных казаков.

– И вам здорово, добрые люди, – осторожно ответил Платон, потом немного помолчав, спросил: – вы чьи же такие будете?

Офицер-поручик (в свете фар блеснули три маленькие звездочки на погонах) сделал шаг вперед.

– Господин хорунжий, не знаю, как там вас по имени-отчеству, мы роду-племени казачьего, и служим лишь России-матушке и товарищу Сталину, а более никому.

– Сталину, говорите… – почесал в затылке Платон. – А почто ваш Сталин всех казаков под германские пулеметы погнать хочет? Чтобы всех казачков извести, а землю нашу иногородним отдать? – Он с победным видом обернулся назад. – Верно я гутарю, братцы?

– Верно, верно! – загудела толпа.

– И кто тебе сказал такую ерунду? – со смехом выкрикнул из темноты один из прибывших.

– Так такой же большевик, Яковом Свердловым его кличут, – степенно сказал Платон Тарасов. – Своими ушами слыхал – что, дескать, по наущению Сталина нас, казаков, генералы-золотопогонники пошлют под Ригу, в самое пекло, прямиком под германские пулеметы. И когда никого не останется, Сталин нашу землицу для иногородних-то и заберет. Так что отвечай, поручик, почто нехристю служишь?

– Ты, станичник, до седых волос дожил, да только ума не набрался, – язвительно ответил морской поручик. – Это кто же нехристь-то, товарищ Сталин что ли? Да чтоб ты знал, грузины в православии постарше даже нас будут. А товарищ Сталин – так он вообще в семинарии учился, не доучился только. Пошел за правду бороться, как Христос заповедовал.

– Точно, дядь Платон, он правду гутарит, – крикнул откуда-то сзади молодой голос, – православные они, грузины эти.

Хорунжий Тарасов, уже имеющий вид «сижу в луже», возвысил на молодого казачка голос:

– Цыц, Митрофан, не лезь в разговор старших! Ума-разума сначала наберись! Без тебя знаю, что православные они, это я так, проверял.

Если Платон Тарасов и собирался кого этим заявлением запутать, то он дал маху. Грохнул такой взрыв хохота с обеих сторон, что дезавуированный «авторитет» тихо и незаметно покинул площадку, чем моментально воспользовался его оппонент.

– Станишники, да вы что, совсем из ума выжили? Кому вы поверили? Тем, для кого, как они сами говорят, «Россия – это охапка хвороста, брошенная в мировой пожар революции»? Да вы для них быдло, которое должно убивать друг друга для торжества ИХ революции. Вот что говорил Свердлов о русской деревне… – Поручик вытащил из кармана лист бумаги и стал читать вслух: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, мы сможем разжечь там гражданскую войну». Ну? Понятно теперь, что им нужно?

Из толпы казаков раздались возмущенные голоса: «Ироды!», «Так вот они что хотят!», «Убить за такое мало!»

– Но и это еще не все. Тут и про вас написано. Хотите почитать, что он про «искоренение казаков как сословия» говорил? Вам прочитать вслух? – спросил поручик.

– Толпа жадно выкрикнула:

– Давай! Читай, что там эти ироды еще придумали!

И поручик начал читать: «Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества, путем поголовного их истребления…»

Толпа, услышав эти слова, ахнула от возмущения. А поручик продолжал читать страшные для казаков слова человека, который совсем недавно клялся в любви к ним: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно… Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем сельскохозяйственным продуктам… Провести разоружение, расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи… Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах…»

Поручик не дочитал все, что было когда-то сказано Свердловым и воплощено когда-то в жизнь на казачьих землях… Станичники буквально ревели от ярости. Какие-то горячие головы уже размахивали над головой обнаженными шашками и порывались тут же рвануть на Смольный, чтобы порубить в капусту Свердлова с его подручными.

А поручик, решив окончательно довести казачков «до кондиции», сначала подождал, пока они немного успокоятся, потом продолжил:

– А вот с этим, «кожаным», был еще один, с бородкой, кучерявенький такой. Троцкий его фамилия. Хотите знать, что он о вас говорил?

Услышав рев толпы, который можно было посчитать за знак согласия, поручик снова развернул свой листок.

– Вот что было написано в газете, которую редактировал этот Троцкий: «У казачества нет заслуг перед Русским народом и русским государством… Дон необходимо обезлошадить, обезоружить, обезнагаить. На всех их революционное пламя должно навести страх, ужас, и они, как евангельские свиньи, должны быть сброшены в Черное море…»

Страшно было смотреть на то, что творилось сейчас на набережной Обводного канала. Все казаки, даже те, кто считал, что не надо соваться в неказачьи дела, готовы были порвать в клочья голыми руками Свердлова и Троцкого. В казачьи казармы им дорога теперь была навек заказана.

Когда крики доведенных до бешенства казаков стихли, оказалось, что в толпе, в которой оказались и приехавшие на боевых машинах морские пехотинцы, бок о бок стоят старые знакомые – подхорунжий Круглов и сержант Мешков.

– Это правда, Федя? – спросил Круглов, показывая рукой на помятый лист бумаги, который держал в руке выступавший перед казаками поручик.

– Самая что ни на есть правда, – ответил Федор, – вот, возьми. – Он достал из своей жилетки со множеством карманов пачку листовок, напечатанных на серой газетной бумаге. – Товарищ Сталин и его правительство делает все, чтобы эта правда с бумаги дошла до вас и до ваших станиц. – Сержант повысил голос. – Казаки, смотрите, чтобы вас не провели эти краснобаи, как детей малых!

– А как насчет того, что нас хотят послать под германские пулеметы? – выкрикнул кто-то из задних рядов. – Ведь ваш Сталин и вправду дружит с генералами. А эти золотопогонники солдат и казаков за людей не считают: мильеном больше, мильеном меньше – им все едино, лишь бы новый чин получить или награду за это.

– Генералы генералам рознь, – степенно ответил поручик, – воевать-то можно по-разному. Где с умом, а где и без ума. Кто прет на немецкие пулеметы, не считаясь с потерями, а кто людей бережет, и воюет так, как Александр Васильевич Суворов и Матвей Иванович Платов учили – не числом, а умением. Насчет же того, что, когда и как, я вам сейчас ничего не скажу, потому как сам не знаю, ибо военная тайна. А о том, как мы воюем, рассказывать долго, проще поглядеть. Завтра в десять пополудни на пустыре у песчаного карьера что у Фарфоровского поста будут учения нашей броневой техники бойцами Красной Гвардии. Кто хочет, станишники, может прийти, может, чего и поймете. А сейчас прощевайте, поговорили мы хорошо, встретимся завтра – еще погутарим.

Поручик обернулся к своим и крикнул:

– А ну, орлы, по коням!

Снова взревели моторы, лязгнули гусеницы, и облепленные людьми боевые машины снова рванулись в темноту.

Еще немного посудачив после отъезда странных гостей, члены полковых комитетов, посовещавшись, приговорили – послать завтра с утра сразу две делегации. Одну – к песчаному карьеру, посмотреть на обещанные хитрые маневры. А другую – на Путиловский завод, где, по слухам, квартируют эти странные солдаты.

15 (02) октября 1917 года, Утро. Тобольск.

Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов.

– И повелели тя, твое бывшее величество, доставить в Петроград со всем возможным поспешанием, вместе с чадами и домочадцами. Завтра придет пароход, вот вас с последним рейсом в Тюмень и отправим. А там – фьють! – скорый поезд Тюмень – Санкт-Петербург, аллюр три креста. Не пройдет и недели, господа хорошие, и вы уже там…

 

Комиссар Временного правительства перед визитом к бывшему императору для храбрости в меру выпил, и теперь с трудом удерживал себя, чтобы просто не начать куражиться. Ведь что, по мнению, бывшего народовольца, а ныне правого эсера Василия Панкратова могла означать телеграмма, требующая срочно отправить бывшего царя в Петроград? Правильно – суд и расстрел!

Бывший царь выслушал это известие молча, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. Что ж, еще один удар судьбы. Сколько их уже было, таких ударов – начиная от неожиданной болезни и безвременной кончины отца, за которым Николай чувствовал себя как за каменной стеной, и кончая заговором господ генералов в феврале этого года. В его царствование судьба была крайне скупа на радостные и приятные события. Царь шутил: «Это оттого, что родился я в день поминовения Святого Йова Многострадального, и мне свыше предназначено много страдать».

Находясь в великом смятении духа, Николай поднялся на второй этаж, где и проживала его семья. Он еще ничего не знал о том, что произошло в Петрограде, и потому недоумевал, отчего так резко изменилось настроение Временного правительства. Дело в том, что новости о событиях в Петрограде пока еще не дошли до такого медвежьего угла, как Тобольск. И не дойдут еще долго. В ТОТ РАЗ об Октябрьском восстании тут узнали лишь через десять дней. А пока в Тобольске никто не ведал ни о сражении в Рижском заливе, ни о разгроме немецкого десантного корпуса на Эзеле, ни об отставке Керенского, ни о передаче власти правительству Сталина. Тишина и покой. Так бывший царь вместе с семьей почти два месяца и наслаждались этим покоем, отдыхая душой.

Но всему приходит конец. В Петрограде вдруг вспомнили, что у них в запасе имеется целое царское семейство – можно сказать, настоящие живые трупы, над которыми легко устроить судилище, а потом повесить на потеху толпе. Николай хорошо помнил судьбу своих царственных коллег по несчастью. В Англии королю Карлу I Стюарту мясники Кромвеля отрубили топором голову, во Франции короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту отправили на гильотину. Размах жестокостей идет по нарастающей, и теперь, вполне возможно, Керенский и Ко вознамерились убить всю его семью.

Николай помнил, как еще до его ссылки в Тобольск бесновалась так называемая «прогрессивная общественность», с пеной у рта вопившая: «распни его, распни!». Всеобщая ненависть постоянно преследовала семью бывшего царя. И нельзя сказать, что ненавидящие были чем-то лучше. Нет, совсем не так. Так же, как и он, новые правители России оказались бессильны что-либо исправить или что-то сделать лучше.

Поднимаясь по лестнице, на полпути Николай столкнулся с Александрой Федоровной. Лицо императрицы было бледным.

«Она все слышала, – догадался Николай, – эта пьяная скотина орала так, что было слышно и в спальнях наверху». С запоздалым сожалением царь подумал, что следовало повесить этого Панкратова еще лет двадцать назад – всего-то и делов.

Александра Федоровна, не говоря ни слова, бросилась на шею мужу.

– Нас повезут в Петроград, – тихо сказал Николай на ухо супруге, – комиссар сказал, что Керенскому хочется устроить судилище. Наверное, его дела совсем плохи, и он желает отвлечь внимание толпы от своей драгоценной персоны. Завтра в Тобольск с последним рейсом придет пароход. На нем мы и отправимся в Тюмень, а уже оттуда по железной дороге в Петроград. Крепись, душа моя. Христос терпел, и нам велел.

– Пойдем помолимся за наших детей… – так же тихо ответила Аликс. – Пусть хоть их минует чаша сия.

И царская чета направилась в спальню, чтобы, может быть, в последний раз в жизни спокойно помолиться перед иконами. Немного позже к родителям присоединились дочери Ольга, Мария, Анастасия и Татьяна, и сын Алексей.

Еще раз явившись к Романовым, Панкратов заявил, что он-де сам возглавит переезд, а поскольку средства на него выделены ограниченные, то, кроме бывших царя и царицы, а также их детей, в Петроград поедут только ближайшие слуги: лейб-медик Боткин, лейб-повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова… и двадцать наиболее революционно настроенных солдат для охраны. Говоря эти слова, старый революционер, народоволец и правый эсер думал о германском пистолете маузер, лежащем у него в чемодане. Если что-то пойдет не так, и по дороге царя вместе с его выводком попытаются освободить, то, пока солдаты будут отстреливаться, двадцати патронов в его магазине вполне хватит на то, чтобы лишить смысла эту затею.

15 (02) октября 1917 года, Утро. Петроград, Таврический дворец,

Председатель Совнаркома Сталин, Тамбовцев и старший лейтенант Бесоев.

Сталин поднял от бумаг покрасневшие от усталости и недосыпа глаза и посмотрел на Александра Васильевича Тамбовцева, который тоже сейчас выглядел неважно. Тяжкое это дело – тащить из болота огромную страну, куда ее загнали предыдущие правители. Это что-то вроде аттракциона с участием барона Мюнхгаузена, который вытаскивал сам себя за косу из непролазной топи. И это при том, что в государственном аппарате, как крысы в амбаре, чиновники и прекраснодушные болтуны, мнившие именно себя «мозгом нации», продолжали активно разрушать все, до чего могли дотянуться. «А на самом деле они говно», – вот тут Ильич был абсолютно прав. А еще лучше сказал об этой «образованщине» великий русский писатель Антон Павлович Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр». Да, недаром Сталин так любил Чехова…

Вот и сейчас борьба за народное счастье сменилась в умах этих людей борьбой за какую-то абстрактную свободу, которой якобы угрожают эти ужасные большевики. И пусть от голода умрет половина Петрограда – правительство Сталина должно пасть.

С другого фланга активизировалась вся ульталевая шушера, которой лишь бы кровь лить: Свердловы, Троцкие, Урицкие и прочие Эйхе. Для сторонников «революционной» войны с Германией правительство Сталина тоже было хуже, чем свиное ухо для раввина. И среди всех этих забот немалое место занимала семья бывшего царя. Чтобы успокоить волнения, необходимо действовать, с одной стороны, твердо и решительно, а с другой стороны, не совершая резких движений, способных раскачать лодку, которую и так носит по штормовому морю. Правда, нет никакой гарантии, что такие движения не начнут совершать другие люди. Но на то есть НКВД, товарищ Дзержинский, полковник Антонова, подполковник Ильин и прочие бойцы невидимого фронта.

Но сейчас дело не в этом. Сейчас товарища Сталина беспокоит та информация, которую он почерпнул, читая книги, предоставленные пришельцами из будущего.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал председатель Совнаркома, – вот вызвали мы сюда бывшего царя с семьей. Я понимаю, что оставлять его в Тобольске было нельзя. Но если, к примеру, его пристрелят по дороге? Что тогда делать будем? Я тут прочел, что комиссаром Временного правительства при царской семье был некто Василий Панкратов. Старый революционер и политкаторжанин, начинал еще в 1883 году в движении Народная Воля, с 1903 года в партии социалистов-революционеров. В ВАШЕЙ ИСТОРИИ после Октябрьской революции не принял Советскую власть и развернул с ней активную борьбу. Поддерживал Колчака… – Сталин внимательно посмотрел на Тамбовцева. – И как вы думаете, что сделает такой человек, когда по мере приближения к Петрограду узнает, КОМУ именно понадобились Романовы? Не получим ли мы вместо Ипатьевского дома Ипатьевский вагон?

– Вполне возможно, что и получим, – немного подумав, кивнул Тамбовцев. – Я, в общем-то, как-то не обратил внимание на такие детали, думал, что сидит в Тобольске какой-нибудь мальчик-одуванчик из студентов-недоучек. А тут старый террорист…

В этот момент в кабинет Сталина, постучавшись, вошел старший лейтенант Бесоев.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru