Непобедимая и легендарная: Непобедимая и легендарная. Призрак Великой Смуты. Ясный новый мир

Александр Михайловский
Непобедимая и легендарная: Непобедимая и легендарная. Призрак Великой Смуты. Ясный новый мир

Я понял, что этот разговор Алекс завел неспроста, что он хотел им дать мне пищу для размышлений. Ведь мой собеседник – непростой человек. Если честные люди не будут стремиться во власть, то их место займут негодяи.

На следующий день, когда субмарина уже была в Северном море на подходе к Гельголанду, мы вдруг обнаружили, что вокруг нас полно минных банок, противолодочных сетей, британских миноносцев, корветов и вооруженных траулеров. Некоторое время спустя был обнаружен и центр, вокруг которого клубился весь этот британский «зверинец». Им оказался линейный крейсер типа «Лайон», патрулировавший Северное море и, скорее всего, являвшийся флагманом и защитником всей этой мелюзги. Что же, он зря оказался прямо на нашем пути к базе, не в том месте и не в то время. Какой же настоящий подводник сможет спокойно пройти мимо такой роскошной добычи?

Фрегаттен-капитан Павленко приказал перейти на батареи, убрать РДП и продолжать подкрадываться к цели в самом малошумном режиме. Вы спросите, что такое РДП? Это гениальное русское изобретение, позволяющее использовать дизеля и вентилировать отсеки, находясь на перископной глубине. По-немецки это устройство называется «шнорхель», и теперь им будут оснащаться все немецкие подводные лодки, на горе и ужас британцев.

Хотя здесь и было все значительно сложнее, чем при охоте на «Мавританию», но малошумный режим для этой лодки – нечто невозможное в наши дни.

Мы подкрались на дистанцию торпедного выстрела, не поднимая перископ и ориентируясь только с помощью акустики. Таким образом, нам удалось до самого последнего момента оставаться незамеченными для многочисленной свиты британского линейного крейсера.

Двухторпедный залп, тиканье секундомера… Сначала мы услышали сдвоенный взрыв, а потом грохнуло так, что вздрогнула вся лодка. На британском корабле, похоже, взорвались то ли артпогреба, то ли котлы, то ли и то и другое одновременно… И нам стало ясно, что у британского короля стало на один линейный крейсер меньше. Нас при этом даже не заметили.

Тут дело было в еще одной хитрости русских. В наших торпедных аппаратах торпеда выбрасывается наружу сжатым воздухом, и местоположение подводной лодки выдает лопающийся на поверхности воздушный пузырь. У русских все хитрее. У них сжатый воздух толкает поршень, который вытесняет воду, в свою очередь выбрасывающую торпеду из аппарата. Никакого пузыря воздуха нет, и лодка не демаскируется.

Пока британцы суетились, искали того, кто потопил их флагмана, и занимались спасательными работами, мы тихо-тихо проскочили прямо к базе, всплыв чуть ли не у самых боновых заграждений.

– Алекс, – сказал я фрегаттен-капитану Павленко, когда все закончилось и мы были в безопасности, – думаю, что британского льва кто-то хорошенько растревожил, раз уж прямо возле наших баз они проявили такую активность.

– Арно, – ответил он мне, – скорее всего, они так торжественно хотели встретить нас с тобой. Очевидно, что британцы уже догадались, чьих рук дело – потопление «Олимпика» с «Мавританией», и теперь они желают отчитаться перед своими американскими союзниками об уничтожении нашей подлодки. Ведь обычная германская субмарина была бы весьма уязвима для такой облавы, возвращаясь в базу на дизелях и в надводном положении… Но, как говорят у нас, лимонники пошли по шерсть, а вернулись стрижеными. В следующий раз они будут уже осторожнее.

– Да, – сказал я, подумав, что следующий раз буду один перед лицом проблемы, – они точно будут еще осторожнее.

А на пирсе нас торжественно встречал сам гросс-адмирал Тирпиц с оркестром, цветами и двумя жареными молочными поросятами. Оказывается, есть у русских подводников такой вкусный обычай, по поросенку на потопленный корабль. Я намекнул, что неплохо бы прибавить еще одного поросенка, ведь на нашем счету был потопленный нами корабль, причем не менее ценный, чем два трансатлантических лайнера.

Прямо же тут, на пирсе, я получил из рук моего любимого адмирала погоны корветтен-капитана, большой крест ордена Красного орла с дубовыми листьями и мечами и приказ о назначении командиром большой подлодки U-157, которая должна стать флагманом целого отряда из шести однотипных кораблей.

Попрощавшись со своими русскими друзьями, я немедленно убыл в Гамбург, где велась подготовка к первому групповому походу отряда подводных лодок в Атлантику. Моей задачей было, используя мой опыт похода с русскими, проверить – все ли сделано правильно, и не надо ли еще чего еще изменить или исправить, пока есть время. Алекс, кажется, называл такие отряды «волчьими стаями». Ведь волки не охотятся в одиночку.

В войне на море против Британии наступал новый этап, и наступающий 1918 год должен будет определить победителя в этой борьбе.

13 декабря (30 ноября) 1917 года, утро.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом

Утром 13 декабря по старому стилю железнодорожная станция Новоалексеевка и пристанционный поселок выглядели так, словно через них прошла банда буйных ландскнехтов герцога Валленштейна. Выбитые стекла в окнах вокзала, разгромленные лавки. Холодный сырой ветер, дующий с Сиваша, раскачивал труп повешенного на фонаре мужчины в окровавленном исподнем. Местные жители в ужасе попрятались по домам и не показывали на улицу носа. Но это не спасало их от расправы тех, кто сейчас правил бал в Новоалексеевке.

Захватчиков интересовали две вещи – самогон и бабы. Ну, и чужое барахло, естественно. В поисках всего этого они были беспощадны. Насилия и убийства стали в Новоалексеевке обыденным делом. Станцию, не подберешь другого слова, «взял на шпагу» отряд р-р-революционных матросов, называвших себя большевиками и анархистами, в середине ноября самовольно отправившихся из Севастополя на Дон «бить Каледина». А чего было его бить? В этой версии истории войсковой атаман Донского Казачьего войска генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин находился в весьма невнятном положении, поскольку ход событий просто не давал ему повода к чему-нибудь такому контрреволюционному.

Приход к власти правительства Сталина и начало новой фазы революции на Дону поначалу просто не заметили, настолько буднично и обыденно это случилось. Еще одна проходная фигура – решили все. И ошиблись. Тем более что в те дни все внимание было приковано к сражению, разыгравшемуся в водах Балтики вокруг острова Эзель. Местные газеты, не получая из Петрограда достоверной информации, занимались придумыванием подробностей разгрома немецкого флота и десанта. Впрочем, они отмечали некую несуразность и фантастичность всего происходящего. Давно на фронте не случалось ничего подобного. Да и газетам на Руси к этому времени уже перестали верить.

Первые декреты нового правительства «О земле» и «О мире» на Дону встретили тоже, в общем-то, положительно. Казаки не остались в стороне от так называемого черного передела земли, происходившего в России летом семнадцатого. Не тратя время попусту, они оперативно растащили по своим станицам и хуторам имущество немногочисленных в Донской области помещичьих усадеб. Да и воевать непонятно за что казакам давно уже надоело.

Подтверждение новым правительством территориальной целостности России, воссоздание МВД, сталинский декрет «О беспощадной борьбе с преступностью» и последовавший за этим разгром мятежа Свердлова – Троцкого, произведенный с неожиданной решительностью и даже жестокостью, настолько соответствовали самым глубинным чаяниям атамана Каледина, что он даже послал председателю Совнаркома товарищу Сталину поздравительную телеграмму. Было такое дело.

В ответной телеграмме Сталин поблагодарил атамана за правильное понимание политического момента и сообщил, что «при соблюдении лояльности к центральной власти и принципа неделимости территории России, а также при соблюдении советского выборного законодательства казачьи войсковые круги могут быть уравнены в правах с местными Советами со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Насколько эта телеграмма, кстати, напечатанная в донских газетах, успокоила Каледина и его окружение, настолько же она встревожила руководство местных Советов, в основном имевших влияние в промышленных городах области войска Донского: Ростове и Таганроге.

Совнарком занял примирительную позицию по отношению к казачеству, а это ставило крест на планах полного захвата власти и сведения старых счетов. Среди рабочих промышленных городов, солдат запасных полков, иногородних и слоев беднейшего казачества была развернута бешеная агитация за силовое свержение «калединщины». Товарищи в Ростове решили взять власть силой и поставить Сталина перед фактом. Ну, не понимали эти недоумки, что ставить Сталина перед фактом – вещь чреватая большими для них неприятностями.

Тем временем события понеслись галопом. В течение короткого отрезка времени случились: отмена осенних выборов в Учредилку и назначение на весну всеобщих выборов в Советы всех уровней, обращение к народу бывшего императора Николая II, заявившего о поддержке правительства Сталина. И самое главное – как гром с ясного неба – Рижский мир. Заключение мирного договора с Германией и прекращение боевых действий с Австро-Венгрией стало приятным сюрпризом для населения России, воспринявшего это событие положительно. Для союзников по Антанте оно стало громом среди ясного неба. Им предстояло теперь сражаться один на один с армиями Германии и Австро-Венгрии. Эмиссары Антанты наперебой стали осаждать атамана Каледина, требуя, чтобы он разогнал на Дону Советы, ввел военное положение и объявил «самостийную Донскую область», заявив ему при этом о «верности союзническому долгу» и о «продолжении войны до победного конца». Только их никто и слушать не хотел. Казаки, досыта наевшиеся бессмысленной войной, отнюдь не рвались воевать с немцами или с кем-либо другим, о чем этим «союзникам» и было прямо и грубо заявлено.

Все это еще больше обострило желание местных революционеров взять власть. И тогда, чувствуя, что дело пахнет керосином, 27 октября по старому стилю атаман Каледин разогнал Советы в Ростове и Таганроге, арестовал их вожаков и, «не желая проливать кровь», выслал за пределы Донской области.

 

Дон замер в ожидании: «Как отреагирует на все это Петроград?» А Петроград вообще и Сталин лично не реагировали никак. Тем более что у них и других забот хватало. К тому же разогнанные Советы были, мягко говоря, далеко не лояльными Петрограду. Заседавшие в них демагоги часто кроме умения произносить длинные и трескучие речи о «торжестве мировой революции» больше ничего не умели.

Изгнанные члены донских совдепов «пошли солнцем палимы». А тут им навстречу катят в эшелонах «братишки-черноморцы», которым сам черт не брат. Правда, до границ Донской области из двух с половиной тысяч моряков доехало меньше половины. Остальные по дороге «самодемобилизовались». К тому же в поход на Дон они отправились, можно сказать, самовольно – ведь Первый Общечерноморский съезд военных моряков им на то санкции не давал. Большая часть делегатов справедливо опасались того, что этот поход станет первым актом гражданской войны. Но к тому времени в Севастополе уже царила полная анархия, когда все были себе командирами. Например, кроме большевистско-анархистского «похода на Каледина» еще восемьсот матросов-украинцев с оружием в руках отправились на помощь Центральной Раде. Правда, до Киева они так и не доехали, бесследно сгинув на бескрайних просторах Незалэжной, пополнив ряды многочисленных банд и отрядов «вольных казаков». В Севастополе же в общем-то даже были этому рады этому исходу – удалось сбагрить значительную часть наиболее отмороженных и неуправляемых «братишек».

А вот отряд революционных матросов на Дону оказался бит в хвост и в гриву. Причем не мифическими войсками атамана Каледина, которых просто не существовало в природе, а отрядами самообороны, мгновенно образовавшимися при их приближении в станицах и хуторах. Ни казаки, ни иногородние совсем не желали, чтобы какие-то пришлые устанавливали у них свою власть, попутно занимаясь «революционными реквизициями», или, говоря проще, самым обычным грабежом. С точки зрения «классового чутья» крестьянских парней, выходцев из нищих нечерноземных губерний, на зажиточном Дону все живущие там казались «буржуями и иксплататорами». Так что грабеж был поголовным.

Местные отвечали пришлым не менее «горячей любовью». А так как верховодили в отрядах самообороны уже частично вернувшиеся с фронта старые вояки, то для матросов, имеющих низкую дисциплину и не имеющих опыта боев на суше, все было «без шансов». В нашей истории часть из этих отрядов стали Первой и Второй красными Конными армиями, часть составили основу сил Краснова и Мамонтова. В этой истории пока еще было неизвестно – что и куда повернется. Но уже была надежда, что все кончится вполне благополучно, и войны брата против брата удастся избежать.

А пока эти отряды, на время забыв вражду между казаками и иногородними, сообща врезали пришлым «братишкам», да так, что в течение недели боев от тысячи с небольшим штыков, добравшихся до Дона, осталось только триста.

На этой почве дисциплина у флотских окончательно упала до нуля, и революционный отряд превратился в самую настоящую банду.

Расстреляв по обвинению в измене единственного среди них офицера – лейтенанта Скаловского, – «братишки» решили вернуться в Севастополь и сорвать зло на тамошних «буржуях», преподав тем «кровавый урок».

Правда, перед этим они еще хотели пристрелить тех «товарищей», что позвали их на Дон. Но те, вовремя почуяв опасность встроенным в пятую точку национальным чувством самосохранения, своевременно слиняли в неизвестном направлении, очевидно решив поискать помощи против Каледина где-то еще.

В это время по Украине уже двигалась бригада Красной гвардии, устанавливая по пути истинную советскую власть и, как снежный ком, обрастая добровольцами. Киев, Винница, Житомир, Одесса. Даже самым большим тугодумам стало понятно, что всем не желающим добровольно подчиниться правительству Сталина в скором времени придет пушистый полярный лис.

Погрузившиеся в эшелон остатки матросского отряда с максимальной скоростью двинулись в сторону Севастополя, останавливаясь в пути только для того, чтобы пограбить местных жителей да набрать самогона и баб.

Но на Чонгаре их ждал облом. Выставленный в самом узком месте перешейка у села Сальково войсковой заслон под командованием полковника Достовалова из состава исламизированной 38-й запасной пехотной бригады, подчинившейся законам самозваного крымско-татарского курултая, потребовал полного разоружения «братишек». В случае отказа дорога на полуостров будет для них закрыта. Ну, а вы бы пустили в свой дом обезумевшую от крови и безнаказанности стаю вооруженных бабуинов, единственным смыслом жизни которых стали грабеж и резня «классовых врагов»?

Вот и крымские татары вполне закономерно опасались нашествия «братишек», хотя их заслон был выставлен как раз не против них, а против группы Османова, сведения о которой уже докатились и до Крыма.

Руководство этого крымско-татарского курултая, объявившего себя Учредительным собранием Крыма и созданного им правительства, названного Директорией (не надо путать с Украинской Директорией), справедливо опасалось, что если отряд майора Османова доберется до Севастополя и построит всех там по ранжиру, то идее крымско-татарской государственности придет полный и окончательный кирдык. Ну, не понимали неразумные, что настоящим «специалистам» их заслон из разжиревших запасников будет всего на один зубок, а вооруженное сопротивление центральным властям закончится тем, что они отправятся туда, куда Макар телят не гонял.

В общем, к тому моменту, как к Новоалексеевке приблизилась группа Османова, «братишки», окопавшиеся в этом многострадальном населенном пункте, резвились уже третий день. Они даже успели совершить набег на Гениченск за выпивкой и бабами. За это время из их состава исчезло еще около сотни человек. У местных появилась надежда, что все рассосется само собой. Но нет, не рассосалось.

Утром 13 ноября по старому стилю спецпоезд Красной гвардии был остановлен на семафоре начальником маленькой станции Рыково, находящейся в тринадцати верстах от Новоалексеевки. Молва о Красной гвардии вообще и об отряде Османова в частности докатилась не только до Симферополя, но и до прочих мест, не всегда обозначенных на генеральной карте бывшей Российской империи. Потому у местных жителей появилась надежда, что, наконец, нашлись люди, которые наведут порядок и прекратят царящую в глубинке вакханалию грабежей и насилия.

Командир приданного майору Османову взвода морской пехоты, сержант контрактной службы, считавшийся старшим поезда, немедленно связался по рации с кавалерийской группой. Ни у кого, даже у бывшего анархиста комиссара Железнякова, не возникло никаких сомнений в том, что банду «братишек» надо, как говорили морпехи с эскадры адмирала Ларионова, «зачищать». По всем людским понятиям Красной гвардии, все творящееся в Новоалексеевке находилось за пределами добра и зла.

После краткого совещания было принято решение прямо в Рыково спустить на землю оба БТРа и выгрузить из вагонов всех оставшихся в эшелоне казаков, для того чтобы, после их объединения с кавгруппой, ударить по засевшей в Новоалексевке банде с двух сторон. Морские пехотинцы под прикрытием пулеметов, расположенных на платформах поезда, должны войти в пристанционный поселок вдоль железной дороги. А казаки и хлопцы Нестора Махно – атаковать при поддержке БТРов вдоль Железнодорожной улицы со стороны шоссе Мелитополь – Чонгар, проходящего в двух верстах от станции.

Главной целью операции должно было стать здание вокзала, в котором и окопалась банда. В случае почти неизбежного вооруженного сопротивления все «братишки» должны быть уничтожены на месте безо всякой жалости. Уж слишком много на них было крови.

– Скажите, Мехмед Ибрагимович, а разве нам не нужны пленные? – спросил у Османова адмирал Пилкин спустя некоторое время после того, как кавгруппа медленной рысью начала движение к тому месту, где на шоссе выходила узкая проселочная дорога. – Например, для того, чтобы выяснить у них обстановку в Крыму.

– Точной обстановки они все равно не знают, – меланхолично ответил Османов, – их не было в Крыму больше месяца, а в общих чертах я и сам могу рассказать вам о ней. В Севастополе и других городах полуострова бардак и безвластие, Советы еще бессильны, структуры Временного правительства, которые подгребла под себя Центральная Рада, тоже ничего не могут, кроме как чесать языками. Каждый делает все, что хочет, и к тому же в Советы под красивыми политическими лозунгами лезет всякая уголовная шушера. В Симферополе, в придачу к этому бардаку, татарские националисты-автономисты пытаются образовать свое «правительство». Собственно говоря, они никого не представляют – кроме самих себя любимых, и силой реальной не располагают. В нашей истории никаких заслонов у въезда в Крым татары не выставляли, а, значит, все кто ни попадя шатались через Перекоп туда-сюда. Вот кого надо брать в плен и допрашивать по полной программе. Ничего, я с ними еще поговорю лично, на их родном языке. Но этим мы займемся чуть позже.

– Они же ваши единоверцы, Мехмед Ибрагимович, – с усмешкой заметил Миронов, – как же так можно быть с ними таким жестоким?

– Собачьи дети они, Филипп Кузьмич, а не единоверцы, – вздохнул Османов. – Они хотят получить всю власть над Крымом, чтобы тут же передать ее тому, кто больше им заплатит. В нашей истории они тут же легли под немцев, потом, когда немцы проиграли войну, перебежали к Антанте. Верить таким – себя не уважать. Да и боевые качества их весьма посредственные. Вы же в курсе, что когда Суворов вводил русские войска в Крым, то Турция эвакуировала свои гарнизоны. И возмутившихся татар генерал Суворов усмирил на раз-два – казачки и драгуны разогнали их скопища одними нагайками. Да и в нашей истории в самом начале Гражданской войны все их формирования были разгромлены даже не регулярной Красной Армией, а полуанархическими отрядами матросов. Вроде того, который мы сейчас будем приводить в божеский вид. И после этого никаким особенным образом крымские татары себя в Гражданской войне не проявляли. Опасность с их стороны сейчас, конечно, есть. Но лишь в условиях полного безвластия.

– И что же дальше? – спросил адмирал Пилкин.

– А ничего, – ответил Османов. – Сперва надо жестко, но без лишнего кровопролития, поставить на место их верхушку. Потом долго и нудно работать с населением, постепенно меняя его образ мыслей.

– И вы, Мехмед Ибрагимович, думаете, что у вас это получится? – поинтересовался Пилкин. – Если уж, как вы говорите, они такие все нехорошие.

– Должно получиться, – ответил Османов. – Поскольку Всевышний запрещает истреблять целые народы, то, как говаривал один еще никак не проявивший себя американский уголовник: «Добрым словом и револьвером можно сделать куда больше, чем просто добрым словом».

Махно и Каретник переглянулись.

– Хорошая мысль, – сказал Махно, – надо ее запомнить.

– Запомните, Нестор Иванович, – сказал Османов. – Есть, конечно, отдельные негодяи, на которых доброе слово не действует вообще. Но к целым народам это не относится. Люди все разные. К тому же значительная часть дела уже проделана за время нахождения Крыма в пределах Российской империи, и татары уже совсем не те, что были во времена Гиреев. Воспитывать народ, по моему разумению, надо как посредством пропаганды в газетах и всеобщего государственного образования, так и через соответственно настроенных духовных лидеров. Например, казанские татары исповедуют ислам и вполне мирно уживаются с православием и светским образом жизни. Почему бы не организовать в Казани свой Исламский университет и не посылать туда на учебу молодых мусульман со всей Советской России для распространения этого положительного опыта? Пройдет лет двадцать, и обстановка на этом фронте разительно изменится.

– Религия – опиум для народа, – попытался вставить свои пять копеек комиссар Железняков.

– Вы не совсем точно цитируете Энгельса, товарищ Железняков, – сказал Османов, – он говорил: «Религия опиум народа», что имеет несколько иной смысл. Стоило Ильичу один раз изменить эту цитату, как все за ним принялись ее повторять. К тому же сегодня для большинства людей религиозные установки и составляют тот самый тонкий налет цивилизации, после исчезновения которого человек превращается в дикого зверя. Тем, как это выглядит на практике, вы будете иметь честь полюбоваться через какие-то пару часов.

– Не буду с вами спорить, товарищ Османов, – ответил Железняков, – но я все равно останусь при своем мнении…

– Тихо, – сказал войсковой старшина Миронов, подняв правую руку. – Кажись, приехали!

Впереди, метрах в ста, у поворота на Рыково, стояли два БТРа, а рядом с ними ожидали оставшиеся казаки из приданной Османову сотни. Хотя, по правде говоря, до полной сотни отряд Миронова не дотягивал, насчитывая в своем составе всего семьдесят две сабли.

 

– Так, – сказал Османов, когда отряды соединились, – отсюда до поворота на Новоалексеевку чуть больше часа на рысях. Поскольку мы вступаем на территорию, где возможна внезапная встреча с противником, все разговоры прекратить и смотреть в оба.

– Филипп Кузьмич, – обратился он к Миронову, – прикажите выслать передовой дозор и развернуть фланговое охранение. За дозором идут БТРы, а за ними уже основная группа. Пусть погода мерзкая и шанс встретить праздношатающихся «братишек» минимальный, но, как говорится, «береженого и Бог бережет». Без крайней необходимости не стрелять, рубить молча. Если кто-то из бандитов подымет руки – брать живьем. Жалко, что знамени у нас нет. Было бы неплохо, чтобы все видели, что идет не кто-нибудь, а Красная гвардия.

– Будет сделано, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Миронов и начал отдавать распоряжения.

– Насчет знамени – это вы хорошо придумали, – вздохнул комиссар Железняков, – надо бы заказать его, да только где…

– У сводных групп вроде нашей, – ответил Османов, – знамен не бывает по определению. Насколько я понимаю, боевое знамя в Красной гвардии сейчас существует лишь в единственном экземпляре. Это знамя бригады, а теперь уже корпуса полковника Бережного. До остальных знамен у нас руки пока не дошли.

– В любом случае, – продолжал настаивать Железняков, – когда мы войдем в Крым, то знамя Красной гвардии станет для нас предметом первой необходимости. Раз уж и тут люди уже знают про Красную гвардию, то именно по нашему знамени они должны будут отличать нас от местных большевиков, которых вы сами, товарищ Османов, и в грош не ставите.

– Уговорили, – кивнул Османов, – я согласую этот вопрос с Центром, и если получу добро на ваше предложение, то будет у нас и знамя. – Османов немного подумал и добавил: – А когда наша миссия закончится, то мы сможем вручить это знамя сотне товарища Миронова, с пожеланием, чтобы она со временем стала бригадой или даже корпусом. А может, и армией?

– Спасибо, Мехмед Ибрагимович, за доверие, – сказал подъехавший Миронов. – А сейчас у нас уже все готово. Так что, рысью, господа и товарищи, марш-марш!

Час спустя отряд майора Османова, так никого и не встретив по пути, вошел в Новоалексеевку. Впереди, занимая всю ширину Железнодорожной улицы, борт о борт, медленно двигались два БТРа. А за ними, колонной по три, шагом, три десятка конных, включая хлопцев Махно, и тачанки. Остальных казаков Миронов направил веером по флангам, для того чтобы перекрыть противнику пути отхода.

Вся Новоалексеевка в начале века – это три улицы: Деповская, Железнодорожная и Привокзальная. Впереди, примерно в версте, в конце улицы уже было видно здание вокзала. Слева теснились обывательские одноэтажные дома и дворики, причем некоторые дома были закопчены огнем недавних пожаров, и выглядели так, словно по ним прошелся хан Мамай.

Справа, параллельно улице, пролегала еще одна железнодорожная ветка от Новоалексеевки на Гениченск, и далее по Арбатской стрелке на Керчь. Но Османову пока туда было не надо.

Пристанционный поселок выглядел вымершим. Ставни на окнах домов были плотно закрыты, не брехали собаки, и на улицах не было видно людей. Первой живой душой, встретившейся отряду, был седой дед, вышедший на крыльцо дома и непонимающе уставившийся на проезжающие мимо бронетранспортеры.

Османов подъехал к хлипкому штакетнику и, повысив голос, чтобы перекричать рычание моторов БТРов, спросил:

– Здравствуй, отец! Матросы в поселке есть?!

– Есть, как им не быть, антихристам. В вокзале оне, опять пьянствуют, – ответил старик, а потом спросил, подозрительно оглядывая проезжающих мимо и побрякивающих амуницией казаков: – А вы сами-то кто такие будете, люди добрые?

– Мы – Красная гвардия! – ответил Османов, пришпоривая коня. – Спасибо тебе, отец!

– Это вам спасибо, – сказал старик, мелко крестя проезжающих. – Храни вас Господь, сынки.

Неожиданно где-то впереди, у вокзала, длинными очередями истерично замолотил «максим», и выскочившая на крыльцо старуха утащила своего неразумного супруга в дом, подальше от греха и шальных пуль.

Видимо, у матроса-пулеметчика с большого бодуна тряслись руки, потому что первые его очереди ушли «в молоко», в серое небо Тавриды. В ответ же гулко и солидно, короткими очередями загрохотали башенные пулеметы БТРов, гася крупнокалиберными пулями обнаруженную огневую точку, а казаки, пригнувшись в седлах, постарались максимально прикрыться от пулеметного огня броней боевых машин.

Следом за пулеметом, который, впрочем, довольно быстро заткнулся, беспорядочно затрещали винтовки. Но тут, окончательно поставив «братишкам» шах и мат, по первому пути на станцию со скоростью пешехода вполз поезд Красной гвардии, поливая перрон пулеметным огнем со своих блиндированных платформ. Морские пехотинцы из XXI века, в полной экипировке и с устрашающим боевым гримом на лицах, короткими перебежками стали продвигаться вдоль Деповской улицы.

Хлопнули несколько разрывов гранат из подствольников, и пьяная матросня, увидавшая это явление природы, сразу позабыла о желании сопротивляться и порскнула разом толпой из здания вокзала, как тараканы из-под тапка. В удвоенном темпе замолотили пулеметы поезда, отрезая беглецам путь за линию железной дороги. А на Железнодорожной улице БТРы приняли в стороны, открывая казакам дорогу для того, чтобы гнать и рубить удирающих «братишек».

Вытянув из ножен шашки, со свистом и гиканьем казачки с места взяли в карьер, стремясь догнать и зарубить каждого, кто не догадается остановиться и поднять руки. А где-то там, со стороны Привокзальной улицы, куда направила свои стопы основная масса беглецов, избежавших пулеметного огня с поезда, уже коротко и зло трещали карабины группы, направленной в обход. Некоторое время спустя все было кончено. Живым не ушел никто. Пятерых «братишек», догадавшихся вовремя поднять руки, взяли в плен. Еще троих нашли мертвецки пьяными в задымленном, провонявшем махрой и нечистотами здании вокзала.

Кроме вдрызг пьяных «борцов за революцию» при зачистке вокзала были обнаружены тринадцать молодых женщин, частью почти девочек, разной степени раздетости и избитости. В помещении камеры хранения бойцы Красной гвардии нашли четыре окоченевших обнаженных женских трупа. Жертвы сексуально озабоченных бандитов были заколоты штыками. Пятеро из освобожденных женщин заявили, что им некуда идти, и пусть их расстреляют на месте, но не бросают здесь среди чужих людей на произвол судьбы.

Майор Османов переглянулся с комиссаром Железняковым. Вопрос был ясен, как слеза младенца. Обычно невозмутимый бывший анархист побелел от ярости.

– Вы здесь командир, товарищ Османов, – сказал Железняков, – а потому – принимайте решение. Я поддержу любое.

– Никто вас расстреливать, конечно, не будет, – обратился Османов к женщинам. – Теперь вы под защитой Красной гвардии. Сейчас вас проводят в хозяйственный вагон, где товарищ сержант выдаст вам обмундирование и предоставит возможность привести себя в порядок. Обмундирование мужское, но это все же лучше, чем то рванье, которое сейчас на вас. В меру сил будете помогать нам по хозяйству. Насилия можете не опасаться. Вы теперь нам как сестры. Узнаю, что кто-то распускает руки, сам оскоплю, как барана. Я это умею. Будете с нами до конца пути, а там посмотрим. В том числе и на ваше поведение. В Красной гвардии никто не ест хлеб даром. Идите.

– Женщина на корабле – к несчастью, Мехмед Ибрагимович, – тихо заметил адмирал Пилкин, дождавшись, когда подрагивающие от холода бывшие пленницы удалились вслед за своим провожатым.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60 
Рейтинг@Mail.ru