Жаркая осень 1904 года

Александр Михайловский
Жаркая осень 1904 года

Мысленно чертыхнувшись, я кивнул ротмистру и намекнул ему, что, дескать, мы и сами с усами, и если что, то сможем сделать укорот слишком надоедливым и невоспитанным особам и без помощи начальника Дворцовой полиции. Но, как оказалось, я был несколько самонадеян. И покровительство ведомства генерала Ширинкина оказалось для нас совсем не лишним.

Во время одной из прогулок наши дамы на время покинули нас, чтобы ненадолго уединиться в заведении, в которое «короли ходят пешком». Мы с ротмистром, воспользовавшись их отсутствием, стали обсуждать наши недавние бакинские приключения. Михаил Игнатьевич еще раз упомянул имя генерал-губернатора Накашидзе, который, ведя двойную игру, пытался всех перехитрить, хотя на самом деле перехитрил лишь самого себя. Ротмистр сравнил Накашидзе с бараном…

Эту нелестную характеристику князя Накашидзе, произнесенную слишком громко, видимо, услышал проходивший мимо нас пожилой полковник. Судя по его наградам – Анна 2-й степени с мечами – он был не тыловой крысой, а боевым офицером. Об этом же говорила и медаль за Турецкую войну 1877–1878 годов.

Внешность у полковника была типично кавказская. Я своим наметанным глазом сразу определил – он родом из Западной Грузии, скорее всего, из Имеретии или Гурии. И не ошибся.

– Милостивый государь! – воскликнул он, обращаясь к ротмистру. – Да как вы смеете говорить такое о князе Накашидзе! Вы, несчастный шпак, который не знает, что такое свист пуль над головой и блеск вражеских сабель перед вашими глазами, позволяет оскорблять этого замечательного государственного деятеля! Это недостойно порядочного человека!

Полковник, выпалив эту фразу, выругался по-грузински, и я сразу понял, что не ошибся – передо мной был гуриец собственной персоной.

– Послушайте, господин полковник, – не выдержав, воскликнул я, – а тайком подслушивать чужие разговоры – это достойно порядочного человека?!

Не ожидавший такого ответа, полковник на какое-то время опешил. Потом он взорвался ругательствами на русском и грузинском языках. Он угрожал «свернуть нас в бараний рог и стереть в порошок». Я напряг свою память и стал вспоминать – где я видел физиономию этого хама. И вспомнил!

Передо мной стоял не кто иной, как будущий ялтинский градоначальник, Иван Антонович Думбадзе. Личность эта была весьма своеобразная.

В молодости он якшался с грузинскими националистами, мечтавшими оторвать Грузию от России. Но потом, видимо поняв всю вздорность идей своих соплеменников, Думбадзе кинулся в другую крайность – подался в «великорусские шовинисты».

В нашей истории он вступил в «Союз русского народа». Думбадзе не знал меры во всем и прививал любовь ко всему русскому самыми экстравагантными выходками. Будучи ялтинским градоначальником, он приказал выслать из Ялты больного 72-летнего тайного советника Пясецкого лишь за то, что тот отказался выписать для находившейся в его заведовании библиотеки-читальни газеты «Русское Знамя», «Вече» и прочие черносотенные издания, в которых превозносился сам Думбадзе и в которых оправдывались все его выходки. Когда же губернатор Тавриды Новицкий, в отсутствие Думбадзе, разрешил нескольким лицам, высланным ранее Думбадзе из Ялты, возвратиться в город, тот потребовал от Новицкого объяснения своих действий. «Я высылаю, а вы возвращаете тех же самых людей!» – воскликнул он. В ходе последовавшей за этим ссоры Думбадзе приказал выслать из Ялты самого губернатора Новицкого! После этого случая Думбадзе ждал смещения со своего поста, но дело было оставлено императором Николаем II без последствий.

И вот с таким самодуром нам «посчастливилось» сегодня повстречаться. Правда, полковник Думбадзе был пока еще всего лишь полковником 16-го стрелкового императора Александра III полка. Полк этот, дислоцировавшийся в Одессе, был отправлен в Маньчжурию. Но из-за того, что военные действия на Дальнем Востоке закончились досрочно, он с полдороги вернулся назад. Видимо, полковник Думбадзе решил на пару дней заглянуть в Ялту, где ему пришлось услышать от ротмистра Познанского весьма нелицеприятные слова в адрес своего родственника – бакинского генерал-губернатора Накашидзе.

Между тем оскорбленный донельзя полковник Думбадзе продолжал изрыгать проклятия, угрожая нам всеми земными и небесными карами. В конце концов мне все это надоело. Порывшись в памяти, я вспомнил несколько грузинских идиоматических выражений, связанных с пешим эротическим путешествием. Я произнес их, увидев, что наши дамы уже успели сделать все свои дела и, выйдя из «кабинета отдохновения», направляются в нашу сторону.

Услышав все сказанное мною, полковник Думбадзе сначала побагровел, потом побледнел. Мне даже стало немного жалко беднягу – еще чуть-чуть, и его может хватить удар. Не дожидаясь летального исхода, мы с ротмистром подхватили под руки наших дам и продолжили прогулку по Ялте.

Честно говоря, я ожидал «продолжения банкета», вплоть до получения от полковника Думбадзе вызова на дуэль. Но, видимо, нашлись компетентные товарищи, которые объяснили неугомонному полковнику – с кем ему пришлось иметь дело.

Во всяком случае, при следующей нашей встрече он, к нашему величайшему удивлению, криво улыбнулся нам и приложил руку к околышу своей фуражки. Наши дамы кивнули ему в ответ, а мы с Михаилом Игнатьевичем вежливо приподняли над головой свои котелки…

В любом случае губернаторствовать в Ялте господину Думбадзе уже не придется. И дело тут даже не в случившемся между нами конфликте. Просто когда император Михаил назначает на должность того или иного человека, то он всегда справляется, как тот проявил себя в нашем варианте истории. У господина Думбадзе такая слава, что его карьерные перспективы не имеют никаких шансов. Ничего личного, только государственные интересы. Государю-императору еще только пушечной стрельбы в мирное время на улицах курортной Ялты не хватало для полного счастья. Ей-ей, почетная отставка с мундиром и пенсией будет для господина Думбадзе куда лучшим итогом карьеры…

18 (5) августа 1904 года, позднее утро.

Окрестности деревни Красная Горка,

полевой лагерь сводной Тихоокеанской

бригады морской пехоты

Обычно с самого утра над Финским заливом начинал дуть устойчивый береговой бриз, несущий прохладу на разогретый августовским солнцем берег. В такие солнечные дни берег у считавшегося курортным Ораниенбаума тут же заполнялся множеством праздно слоняющихся дачников, и особенно дачниц, проводящих эти летние деньки в блаженном ничегонеделании. Зонтики, шляпки, платьица и смешные, в свете нравов конца ХХ – начала XXI века, купальные костюмы.

Именно поэтому временный летний полевой лагерь тихоокеанской бригады морской пехоты разместили подальше от всяческих соблазнов, в двадцати пяти верстах на запад от курортной зоны, в окрестностях деревень Старая и Новая Красные Горки. Земли эти принадлежали Ораниенбаумскому дворцовому ведомству, находящемуся в собственности герцогов Мекленбург-Стрелицких, и были населены пятью сотнями почти не знающих русского языка ингерманландских финнов и ижорян. Самое интересное, что ижоряне, в отличие от финнов, крещенные в православие и носящие русские имена и фамилии, также владели великим и могучим на уровне «твоя-моя не понимай».

В нашей истории примерно на том месте, где разбила свой лагерь бригада морской пехоты, впоследствии, после вступления России в Антанту, был выстроен прикрывающий подступы к Петрограду со стороны Финского залива знаменитый артиллерийский форт Красная Горка. В случае стратегического союза с Германией такое укрепление было нужно русской столице примерно как зайцу стоп-сигнал. Но само по себе это место, малонаселенное, но достаточно близкое к столице, но в то же время с железной дорогой и малопригодными для сельского хозяйства землями, так и напрашивалось на то, чтобы разместить здесь крупную воинскую часть.

Расположив поблизости от этих двух глухих деревень выведенную с Дальнего Востока бригаду морской пехоты, император Михаил, с одной стороны, избавил ее от праздного и докучливого внимания разного рода великосветских бездельников и назойливой опеки иностранных шпионов. С другой стороны, Красная Горка, расположенная на расстоянии чуть более шестидесяти верст от Зимнего дворца, здания Генштаба и Военного министерства, находилась, так сказать, в шаговой доступности для тех, кому это было положено по долгу службы.

Вот и сегодня утром на имя командира бригады Свиты его величества генерал-майора Вячеслава Николаевича Бережного пришла телеграмма, извещающая о том, что «к вам едет ревизор», то есть начальник ГАУ генерал-майор Василий Федорович Белый и его помощник полковник Алексей Алексеевич Маниковский по своим сугубо артиллерийским надобностям, и что примерно к полудню надо направить коляску на расположенный в двадцати пяти верстах вокзал Рамбова – так флотские называли Ораниенбаум. Ибо железная дорога до ближайшего поселка Лебяжье, находящегося в четырех верстах, и до самой Красной Горки, находилась пока что лишь на стадии планирования.

Коляску Бережной высылать не стал, а позвонил дежурному и распорядился выслать целый «Тигр» с водителем-сержантом и старшим машины молодым, только что с военной кафедры, командиром огневого взвода лейтенантом Головатовым, ставшим здесь подпоручиком и кавалером Св. Анны 4-й степени за операцию против армии генерала Куроки на Корейском полуострове. В те победоносные дни находящийся в отличном расположении духа наместник Алексеев щедрой рукой награждал всех, до кого мог дотянуться в рамках своей юрисдикции. Но вообще-то бравый подпоручик в глубине души был самый настоящий «пиджак с карманами», и даже этим гордился.

В назначенное время, когда к перрону вокзала Ораниенбаума подъехал дачный поезд из Санкт-Петербурга, из которого, помимо прочей публики, вышли генерал-майор Василий Федорович Белый, его заместитель полковник Алексей Алексеевич Маниковский и сопровождавший их адъютант в чине штабс-капитана. Представитель славного племени штабников, считавший, что только им одним открыта истина, недоуменно глядел на встречавших его царских любимчиков, не понимавших, что от добра добра не ищут. Ведь у нас уже есть лучшая трехдюймовка в мире, соответствующая наилучшей французской концепции полевой мелкокалиберной артиллерии: один калибр – один снаряд.

 

«Тигр», поданный к приезду высоких гостей на привокзальную площадь и тихо урчащий мотором, произвел впечатление не только на генерала Белого и сопровождавших его господ офицеров, но и на прочую праздную публику. По сравнению с дребезжащими бензиновыми моторами Даймлера и Бенца «Тигр» являл собой верх элегантности, совершенства и комфорта. Генерал Белый лишь окинул взглядом одетого «по-земноводному» подпоручика Головатова, остановившись на рукояти его кортика, где в центре рукоятки красовался медальон с изображением знака ордена Св. Анны 4-й степени, и понимающе кивнул. Сам Белый заработал такую же награду на Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, на Кавказском фронте, во время сражения на Аладжинских высотах, будучи сотником казачьей артиллерии, что соответствовало пехотному поручику. И было тогда ему всего двадцать три года.

Впрочем, спеси с адъютанта все это не сбило. Но никому до него не было никакого дела, и сам Белый и Маниковский относились к этому человеку как к неизбежному злу, доставшемуся им в наследство от предыдущего начальника ГАУ генерала-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича.

Ни генерал Белый, ни его помощник не знали, что адъютанта начальника давно и плотно опекает 2-й департамент ГУГБ (контрразведка), имеющий информацию о его связях с военным атташе Французской республики, и стрелка барометра в его судьбе остановилась между пометками «брать при первом удобном случае» и «брать немедленно». Теперь же приятное было решено совместить с полезным и взять агента во время встречи с его куратором. А в том, что после посещения бригады Бережного агент побежит на такую встречу, никто не сомневался.

Самобеглая коляска из будущего сократила путь по проселочному тракту до полевого лагеря бригады с двух с половиной часов до примерно сорока минут. Встречал гостей сам генерал Бережной и командир сильно разросшегося артиллерийского дивизиона подполковник Иса Шамильевич Искалиев. Кроме трех шестиорудийных батарей самоходных гаубиц МСТА-С, в состав дивизиона входили две батареи самоходных орудий-минометов НОНА-С и четыре батареи, каждая из четырех устаревших двух с половиной дюймовых легких десантных пушек Барановского.

Когда-то, во времена последней русско-турецкой войны, легкие пушки Барановского считались новинкой. А нынче эти пушки уже не отвечали современным боевым требованиям ни по дальности стрельбы, ни по углам вертикальной и горизонтальной наводки, ни по мощности фугасной гранаты и поражающему действию шрапнели и картечи.

Конечно же, генерал Белый и полковник Маниковский приехали посмотреть своими глазами совсем не на них, а на куда более грозные изделия разработки и производства начала XXI века.

Гаубица Мста-С ошеломила их своим грозным видом, размерами, калибром и длиной ствола. Но, в сравнении с шестидюймовой пушкой Канэ, она не представляла собой ничего особенного, за исключением механизма вертикальной наводки, позволяющего поднимать ствол на шестьдесят восемь градусов (у пушки Канэ – только двадцать), и имела снаряды улучшенной, по сравнению с нынешними, аэродинамической формы. Это позволяло поднять дальнобойность с восемнадцати до почти двадцати девяти верст, а их наполнение взрывчаткой вдвое превосходило таковое у фугасных снарядов пушек Канэ.

К великому сожалению для генерала Белого, даже буксируемый вариант Мсты был втрое тяжелее, чем это было необходимо для конной возки. Но оставался еще флот, крепости и железнодорожные артиллерийские батареи, о которых тоже не стоило забывать. В конце концов сошлись во мнении, что Обуховскому заводу стоит заказать пробную партию пушек Канэ с заимствованными от Мсты элементами конструкции и с применением новых сплавов. И после испытания этих орудий со снарядами обычной и улучшенной формы выдать итоговые рекомендации.

Параллельно с этим, под ту же линейку боеприпасов было необходимо разработать полевую гаубицу корпусного или армейского подчинения, по типу «нечто среднее» между гаубицей Шнейдера образца 1910 года и гаубицей Д-1 образца 1943 года нашей истории. Главные требования – раздвижные станины для быстрого маневра огнем по фронту, угол вертикальной наводки не менее сорока пяти градусов и вес орудия в походном положении не более двух с половиной тонн.

По ходу работы и Белый, и Маниковский непрерывно делали заметки в свои рабочие блокноты. 120-мм пушка-гаубица-миномет Белого с Маниковским не заинтересовала. И все у нее было хорошо: и вес, меньший, чем у трехдюймовой пушки образца 1902 года, и хорошая мощность снаряда, и достаточно высокая дальность стрельбы. Только вот система орудие-выстрел с готовыми нарезами на снаряде, для начала ХХ века была избыточно сложной и трудоемкой в производстве. Было решено отложить реализацию этой идеи до будущих времен и строить гаубицы меньших, чем шести дюймов, калибров как их уменьшенные копии.

Через несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату, начальник ГАУ и его заместитель закончили работу и засобирались обратно в Петербург, увозя с собой огромный объем впечатлений, множество заметок, образцов металла для анализа и другие ценные вещи. Как говорится, лучше один раз увидеть своими глазами и пощупать собственными руками, чем сто раз слышать: «халва, халва, халва».

А адъютанта агенты 2-го департамента ГУГБ взяли прямо во время встречи с французским атташе. Кому суждено быть повешенным за измену и шпионаж, тот не утонет даже в Финском заливе.

20 (7) августа 1904.

Санкт-Петербург. Новая Голландия.

Тайный советник Тамбовцев Александр Васильевич

«Евстраткины детки», как всегда, сработали на «пятерку». Филеры Особого отдела Департамента полиции, коими руководил их начальник, Евстратий Медников, сели на хвост человеку, который встречался в ресторане «Мало-Ярославец» с лидером эсеров-максималистов Михаилом Соколовым, и проследили – куда этот таинственный незнакомец направился из ресторана.

– Похоже, ваше превосходительство, этот Лупоглазый опытный в таких делах человек, – филер – крупный мужчина лет тридцати, с густой окладистой бородой, внешне похожий на дворника, лично докладывал мне все подробности слежки, – он сменил несколько извозчиков, потом перебежал улицу перед самым носом конки и сиганул в проходной двор. Мы с напарником вели его до меблированных комнат «Белград», что на Невском, дом 81. Он зашел туда и пробыл часа два. Потом Лупоглазый вышел и пошел по Невскому, по направлению к Адмиралтейству. По дороге он заглянул в кофейню «Доменик» на Невском, 24, где заказал чашечку кофе и пару пирожных. После он присел за столик и сыграл партию в шахматы с господином среднего роста, худым, со светлой бородкой и усиками, которому мы дали кличку Француз – уж очень он был похож на маркиза или графа. О чем они меж собой говорили, я не слышал. Но я видел, как Лупоглазый незаметно передал какую-то бумажку Французу. Потом, когда они наигрались, первым ушел из кофейни Француз, а потом и Лупоглазый. За Французом пошел мой напарник, а я отправился следом за Лупоглазым. Тот немного погулял по Невскому, а затем вернулся в меблированные комнаты Белград и больше оттуда не выходил.

– А куда направился Француз? – спросил я.

– Ваше превосходительство, – улыбнулся филер, – а ведь я не ошибся, когда дал ему эту кличку. Он направился по Литейному проспекту в направлении Сергиевской улицы, а там зашел в дом 10, где располагается посольство Австро-Венгрии. Этот Француз и на самом деле оказался французом. Зовут его Пьер Дюпон. Он служит в Австрийском посольстве секретарем. Это мне дворник тамошний рассказал. Он работает на охранное отделение.

– Молодец, – я искренне похвалил филера. – Вы со своим напарником славно поработали. Вот, возьмите, – я протянул ему конверт с двумя «сашеньками» – денежными купюрами достоинством 25 рублей. Свое несколько фамильярное название они получили из-за того, что на них был изображен император Александр III.

– Покорнейше благодарю вас, ваше превосходительство, – бородач отвесил мне чуть ли не поясной поклон.

– И не забудь поделиться со своим напарником, – напомнил я ему. – Да, кстати, а почему вы назвали наблюдаемого Лупоглазым?

– А он, ваше превосходительство, все время глазами лупает – туда-сюда, туда-сюда, – филер, довольный донельзя, спрятал конверт во внутренний карман своего пиджака, после чего еще раз поклонился и направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, я сел за стол и стал думать. Уж очень мне не нравилась вся эта развеселая компания. «Товарищ Герасим», оказавшийся гражданином САСШ Сэмом Гольдбергом и направленный в Россию махровым русофобом – банкиром Якобом Шиффом, отморозок-террорист Михаил Соколов и француз Пьер Дюпон, который, по имеющейся у нас информации, действительно служил в посольстве Австро-Венгрии и был доверенным лицом венских и парижских Ротшильдов. Этакий вот получается пасьянс, который в самом скором времени может изрядно нам попортить кровушки. А также пролить ее, причем в немалом количестве.

Поначалу первым моим желанием было отдать приказ об аресте Соколова и Сэма Гольдберга. У Медведя грехов хватит на три виселицы и на пять бессрочных каторг на сдачу. У «товарища Герасима» тоже, я уверен, найдется кое-что такое, что потянет на отправку его под конвоем в места не столь отдаленные. Ну, а месье Дюпона можно без особых заморочек объявить персоной нон грата, и пусть он с миром катится в свой родной город вальсов и оперетт, где, судя по досье, и находится его постоянное место жительства.

Но тщательно взвесив все, я принял другое решение. Ну, допустим, поймаем мы, осудим всю эту гоп-гвардию, и что, на этом все кончится? Как бы не так – Якоб Шифф и Ротшильды наймут других отморозков, которых мы еще не знаем, и те начнут в России террор, со взрывами, захватами заложников и политическими убийствами. А нам этого меньше всего надо. Поэтому придется работать с уже известными нам террористами и боевиками. Рискованно? – Естественно, рискованно… Но иначе выйдет вряд ли что толковое.

Я еще раз перечитал досье, подготовленное для меня охранным отделением и дополненное информацией из наших источников о Союзе социалистов-революционеров-максималистов. Да уж… Отморозки первостатейные. Вот что говорил Соколов в узком кругу своих сторонников: «Мы признаем все формы борьбы – от стачек, бойкота до террористических актов против наиболее видных представителей политического и экономического гнета и уничтожения политических учреждений, причем эту борьбу постоянно освещает наша главная цель: поднятие широкого вооруженного восстания для захвата городов и установления в них трудовой республики».

Ну прямо Пол Пот какой-то! Нет, пока мы не будем его трогать, но как только закончится операция по разгрому террористов-«максималистов», этого головореза надо первым поставить к стенке безо всякой жалости. Кстати, и всю его банду тоже. Этих только пуля остановит.

Насчет операции… С «максималистами» работать придется с большой осторожностью. Эти бандюки не ценят ни свою, ни чужую жизнь. А потому, не задумываясь, пускают в ход оружие. Например, когда в августе 1906 года они пытались убить Столыпина на его даче на Аптекарском острове и охранник не стал их пускать в подъезд, один из покушавшихся, одетый в форму жандармского офицера, бросил себе под ноги портфель, набитый взрывчаткой. Все трое боевиков были убиты, а с ними погибли 32 человека, в том числе и те, кто пришел на прием к Столыпину. Еще 22 человека были ранены. От дачи остались одни развалины, но сам Столыпин уцелел.

«Максималисты» имели филиалы в различных городах Российской империи. Правда, каждая из их боевых групп была автономна и действовала на свой страх и риск. Этим они сильно смахивали на анархистов. А вот это весьма интересно…

А что если провести операцию по внедрению нашего человека в боевую организацию «максималистов», которую возглавляет Медведь? Допустим, он прибудет из какого-нибудь губернского города, с рекомендательным письмом от одного из тамошних «авторитетов». В ходе беседы с близким к Соколову боевиком наш человек, словно невзначай, сообщит, что у него есть родственник, работающий в Новой Голландии. Не на высоких должностях, а так, из обслуживающего персонала. Но разрешения на доступ на территорию имеющего, и падкого на деньги. Наверняка об этом разговоре будет доложено Медведю.

Я полагаю, что Соколов не упустит возможности использовать такой удачный случай. Ведь наши оппоненты за рубежом давно уже точат на нас зубы. И в качестве одного из объектов для проведения террористической акции наверняка является наша контора. Нет, Медведь, человек азартный и отчаянный, точно попытается нас взорвать. А мы ему подыграем.

 

Что мы выиграем? Если нам удастся повязать всю эту банду с поличным, то тогда мы предотвратим террористические акты в Санкт-Петербурге, сумеем выявить связи «максималистов» с другими боевыми отрядами на периферии, а самое главное – на скамье подсудимых окажутся зарубежные организаторы взрывов и убийств. Это даст нам возможность серьезно надавить на Австро-Венгрию и фактически поставить вне закона кое-кого из заокеанских спонсоров террора в России. И вообще, давно пора переходить от отлова и истребления пешек к охоте на королей и ферзей этой игры. Те, кто использует террористов для решения своих политических задач, на собственной шкуре должны испытать все прелести таких методов. Как говорили древние: «око за око, и зуб за зуб». Без Ротшильдов, Кунов, Леебов, Шиффов и прочей банкирской мрази дышать в мире будет легче.

Заманчиво, хотя, как я уже говорил, весьма опасно. Надо будет обсудить этот вопрос с императором. Кстати, завтра я должен быть в Зимнем дворце с докладом о нашей работе. Вот тогда мы в приватной беседе с товарищем Михаилом и переговорим на эту тему.

21 (8) августа 1904 года, полдень.

Скорый поезд Симферополь – Санкт-Петербург, где-то в окрестностях Тосно.

Агент Дворцовой полиции и просто красивая женщина Наталья Вадимовна Никитина

Скорый поезд подходил к вокзалу Тосно. За большими стеклами пульмановского вагона мелькали телеграфные столбы, бескрайние леса, которые время от времени сменялись блестящим серебром речек и ручьев, окруженных заливными лугами, на которых высились копны подсыхающего сена. Иногда в этот почти первозданный пейзаж вторгались крестьянские поля, засеянные, скорее всего, рожью. Кое-где мужики уже приступили к уборке, торопясь воспользоваться последними теплыми днями короткого северного лета. А где-то впереди, уже близко, была серая громада столицы империи, Северной Пальмиры, современного Вавилона, беспощадного города, который никому не верит, никого не жалеет и покоряется только сильным и безжалостным людям. По крайней мере, мне так казалось.

Николай Бесоев как раз и был таким сильным и безжалостным к врагам человеком, нервы и мышцы которого сделаны из стали. Я задумчиво смотрела на него, сидящего напротив, и пыталась предположить, что меня ожидает, если я свяжу с ним свою жизнь. Ведь, наряду с качествами сурового бойца, он обладает чуткостью, тактом и тонкой эмоциональностью. А кроме того, он нежный и очень ласковый любовник…

И мое редко ошибающееся чутье подсказывает мне, что он наверняка может стать любящим мужем, посвящая себя семье в перерывах между опасными заданиями. Да, это несомненно – главным делом для него всегда будет работа. Что ж, я, собственно, готова принять тот факт, что семья для него может находиться на втором, а то и на третьем месте. Мне всегда нравились именно такие мужчины – ибо ничто, по моему представлению, не делает представителя сильного пола мужчиной, как любимая работа, связанная с риском и опасностью. И меня тешила мысль о том, что с такими темпераментом, способностями и знакомствами мой Николя непременно станет генералом, флигель-адъютантом и правой рукой нашего молодого императора, если, конечно, с ним ничего не случится.

А Николя порой бывает страшен. Я не имею в виду наши женевские приключения, где мы выполняли задание в чужой стране – там его решительность и жесткость были вполне естественны. История, которая смутила, но при этом и впечатлила меня, произошла за день до нашего отъезда из Ялты.

Прогуливаясь по парку, мой милый почувствовал настоятельное желание посетить уединенный белый домик. Наверное, перед этим мы выпили слишком много сельтерской, и теперь она настоятельно просилась наружу. Пока мой Николя отсутствовал, я медленно прогуливалась поодаль, вдоль окруженной цветущими розовыми кустами узкой аллейки. Здесь было малолюдно, и мне как-то не пришло в голову, что сейчас я похожа на скучающую одинокую барышню. Я была настолько расслаблена, что не ожидала каких-либо неприятностей. И, как оказалось, зря.

Внезапно из-за поворота на аллею вышли два довольно небрежно одетых юнца. Окинув сальными взглядами мою фигуру, они с ходу предложили мне «немного поразвлечься за хорошие деньги». Развязность их подогревала выпитая ими изрядная доза спиртного. Они находились в состоянии, когда человек еще стоит на ногах, но море ему уже по колено.

Мне стало противно от того, что меня приняли за проститутку – и это притом, что в данный момент я вовсе не была похожа ни на жрицу любви, ни на ветреную дамочку. Мой спокойный решительный отказ молодые люди проигнорировали. С гадкими ухмылками, дыша винными парами прямо мне в лицо и перекидываясь пошлыми комментариями, они попытались силой увлечь меня с собой. Как же мне не хотелось применять те приемы, которым меня учили… Если бы я воспользовалась ими, то, возможно, разгоряченные донжуаны умерили бы свой пыл. Однако не факт – ведь их было двое.

Но, к счастью, мне не пришлось долго терзаться сомнениями – стоит ли ломать им пальцы. Неслышно за их спинами появился Николя. Увидев новое действующее лицо этой трагикомедии, подвыпившие искатели приключений быстро поняли, что сильно ошиблись. Однако Николя не стал ждать их извинений. Он нанес несколько молниеносных ударов ловеласам, и те рухнули на землю. Когда же они пришли в себя, то с удивлением увидели в футе от своих голов ствол браунинга. Николя заставил их лечь лицом вниз и положить руки на затылок. После чего он пообещал их пристрелить как собак за нападение на офицера спецслужб, то есть на меня.

Те что-то испуганно лепетали, косясь на меня, и весь их вид выражал глубокое и искреннее раскаяние. От неожиданности и испуга эти мерзавцы мигом протрезвели. Прибежавшему на шум городовому мой милый показал свои документы офицера ГУГБ и заявил, что эти двое попытались совершить насилие в отношении его невесты. Полицейский так впечатлился от всего происходящего, что стал заикаться, козырять невпопад и стал именовать Николя «вашим превосходительством», словно он был генералом.

Вот так я неожиданно узнала, что меня считают уже «офицером спецслужбы» и к тому же «невестой – почти женой». С одной стороны, это было приятно, а с другой – несколько меня напугало. Тогда-то я и задумалась о том – какова будет моя судьба, если я действительно стану его супругой.

Хочу ли я, дочь мелкого чиновника и провинциальной дворянки, такой судьбы себе и своим будущим детям? Стать мадам Бесоевой и жить как в стеклянной клетке, на виду у всего света и одновременно в тени мужа. Быть вхожей в самый элитный и самый закрытый клуб империи и все время чувствовать, что я там не ровня. Рожать детей и знать, что они, как и их отец, станут мишенью для всякого рода террористов, что их жизнь в любой момент может унести бомба, пуля или нож.

Но в то же время сердце мое говорило мне, что оно уже отдано этому человеку, который понимает каждое движение моей души, с деликатностью относясь к сердечным ранам моего прошлого и с восторгом отвечая на мою искреннюю симпатию, которую я хотела бы назвать любовью.

Он даже сделал мне предложение – как бы в шутку, но тут же и недвусмысленно сказав, что хотел бы, чтобы этот наш совместный отпуск мог длиться целую вечность, и что он готов похлопотать о моем переводе из Дворцовой полиции в ведомство господина Тамбовцева для того, чтобы я была ближе к нему. А там, мол, и до свадьбы недалеко.

Мысль о моей свадьбе с этим человеком вызывает во мне противоречивые чувства. Я вижу, что, несмотря на шутливый тон, с его стороны все очень серьезно – он явно не из тех, кто морочит девицам головы. Однако у меня порой возникает смутное беспокойство оттого, что мне кажется, будто я недостаточно хорошо его знаю. Порой, когда в жарких объятиях на смятой простыне он целует и обнимает мое тело, то я чувствую, что мной овладевает не цивилизованный и культурный европейский человек, а необузданный дикарь… Его темперамент ошеломляет – кажется, что ему с большим трудом удается сдерживать свои порывы… Мне это безумно нравится – словно во время постельных битв две сущности борются в нем, и это возбуждает до дрожи. Именно это дает мне моменты наивысшего восторга – но все же, если трезво поразмыслить, это пугает и заставляет задумываться. Кто же он – Николай Бесоев, и чего от него ждать?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru