ЧМОД 666

Александр Лонс
ЧМОД 666

© А. Лонс, 2020

© Интернациональный Союз писателей, 2020

Пролог

Франция. Июль 1567 года.

Стоя в тени монастырской базилики, молодой доминиканский монах, брат Дамиан, предавался греху рукоблудия. Старые камни приятно холодили, а плющ, оплетающий стену, хорошо скрывал от посторонних глаз и жаркого полуденного солнца. Устав Монастыря святого Антония, и без того достаточно суровый, после недавней буллы нового папы стал совсем тягостным. Этим указом Инквизиция формально ставилась выше самого Святого престола. Поговаривали, что Пий V, ранее служивший инквизитором в Риме, захотел всю Европу превратить в один большой монастырь, а за малейшее ослушание и прегрешение призывал к самым суровым наказаниям. Сам Пий вел безукоризненно аскетический образ жизни, требуя того же и от других.

После того как отец-эконом застал молодого монаха с юным златовласым послушником, жизнь сделалась абсолютно невыносимой. За содомский грех сам отец-настоятель наложил тяжелую пенитенцию на брата Дамиана, и только один час в день тот мог трудиться на открытом воздухе в монастырском саду. Все остальное время, с перерывами на трапезу, молитвы и сон, он был обязан прислуживать главному библиотекарю – старому отцу Франциску. Местом трудов брату Дамиану определили Малый библиотечный зал – мрачную темную палату, где содержались книги, запрещенные для чтения, но разрешенные к хранению. От духоты и книжной пыли у Дамиана слезились и болели глаза, краснели и распухали пальцы, першило в горле. Зато старика библиотекаря ничто не брало. Проведя всю жизнь среди древних свитков и огромных толстых инкунабул, отец Франциск сам сделался похожим на античный манускрипт. Последний раз, когда Дамиан уронил какую-то толстую старую книгу, а та от ветхости развалилась, старик так его избил кипарисовой палкой, что бедняга три дня потом мочился кровью и еле таскал ноги. А вчера в наказание за перепутанные книги, что вместо верхней полки оказались на нижней, отец Франциск заставил молодого монаха делать всю работу стоя на коленях. До самой вечерней трапезы.

А этой ночью брат Дамиан увидел ангела. Ангел явился к нему в образе прекрасного юноши и научил, как жить дальше и как поступить, чтобы изменить свою участь к лучшему. Ангел телесно облегчил плотские страдания молодого монаха и объяснил, что есть истинный грех, а что – нет и как зло может быть побеждено другим злом, а потом отмолено и искуплено покаянием. Теперь Дамиан думал, каким образом отомстить старому монаху. Конечно, это будет великий грех и тяжкое злодеяние, но Дамиан еще молод и отмолит содеянное.

Время работы под открытым небом закончилось, и брат Дамиан вернулся под пыльные своды монастырской библиотеки.

В тот день отец Франциск готовил к уничтожению еретические и богохульные книги, осужденные Святым престолом. С про́клятых кодексов уже срезали обложки и связали веревкой, чтобы удобнее было нести на костер. Когда библиотекарь отлучился (видимо, по нужде), Дамиан быстро развязал узел и подменил часть книг. Из приготовленной к переплету стопы он выбрал несколько похожих по толщине и размеру кодексов и положил в кипу, предназначенную огню. Столько же приговоренных к сожжению книг молодой монах засунул в середину пачки, ожидающей нового переплета. Затем Дамиан снова завязал узел так же, как это делал отец Франциск.

Библиотекарь все не возвращался. Вот тогда Дамиан неожиданно понял, как еще сильнее отплатить старому монаху за все свои обиды и унижения, как избавиться наконец от наложенной кары. Для начала надо было добраться до верхней полки и достать оттуда одну старую пыльную книгу. Дамиан не мог взять лестницу: боялся, что не успеет убрать ее на место, а отец Франциск придет и все заметит. Поэтому он просто подошел к тяжелому дубовому стеллажу, поставил ногу на одну из полок, подтянулся на руках, чтобы долезть до верхнего края, и уже ухватился за хранящийся там старый кодекс, как вдруг почувствовал, что опора теряет устойчивость. Огромный стеллаж, казалось, крепко стоявший тут с начала времен, вдруг медленно отклонился от стены…

Последняя мысль брата Дамиана состояла в том, что он может попасть в Ад, погибнув под тяжестью стеллажа без всякого покаяния и отпущения своих грехов…

1. О вреде воспоминаний

Париж. Февраль. Наши дни.

Вообще-то особых колебаний, записывать ли данную историю или нет, не возникало. Трудность состояла в другом: своими глазами я видел только часть. Отрывки. Именно эти места и написаны от первого лица. Остальное пришлось восстанавливать по рассказам знакомых, свидетелей и случайных участников. Но, как часто бывает в таких случаях, мои записки страдают субъективностью – иного выхода просто не оставалось. Кое-чем помогли разные документы, так или иначе оказавшиеся в моем распоряжении. Часть эпизодов приходилось реконструировать, часть – реставрировать по кусочкам, воссоздавая мотивы поведения и мысли некоторых персонажей, которых по ряду причин я не мог опросить лично. При всей кажущейся фантасмагоричности изложенных событий все написанное здесь – правда. Вернее, та правда, которую знаю я.

К непосредственному началу подтолкнула моя давнишняя подружка Елена после одного не относящегося к делу разговора.

Мы сидели тогда за столиком в нашем любимом кафе на бульваре Сен-Жермен. Я макал свежие поджаренные гренки в чашку с какао и с удовольствием разглядывал утренний Париж за окном. Солнце уже начинало понемногу пригревать, и стало так здорово, что захотелось забыть обо всех сомнениях, закрыть глаза и замурчать от наслаждения.

– Чего такая мрачная сегодня? – спросил я, глядя на синие круги под глазами своей подруги. – Смотри, какое сказочное утро!

– Да так… не обращай на меня внимания.

– Как это, не обращай? – не отставал я. – Нет, ты скажи мне: ничего не болит?

Мы не встречались уже долго. Очень долго – два года. Так получилось, так распорядилась жизнь. И когда оба поняли, что уже не можем друг без друга, то оказались в нашем старом любимом кафе, чудом уцелевшем после недавней «перестройки», затеянной городскими властями.

– Да нет, тут совсем другое… Сон мне сегодня приснился, нереально страшный. Причем уже не первый раз. Он повторяется. Мне снилось, что я поднимаюсь по лестнице в своем доме, вдруг меня начинает преследовать какое-то омерзительно-ужасное существо с кнутом в руке. Мне становится невообразимо жутко, и я бегу вверх по лестнице, на свой этаж – там спасение. Но – нет! На моем этаже, в холле, вдоль всех стен расставлены горящие свечи, а на полу начертана пентаграмма. Все похоже на подготовку к некоему мрачному обряду или ритуалу. В центре пентаграммы какой-то черный камень или алтарь, а возле него стоит некто, закутанный в темное облачение. У этого темного человека в руке блестит меч. А я продолжаю слышать, что за мной кто-то движется. Я бегу, бегу дальше, на лестницу с другого крыла, там пусто, и меня охватывает чудовищный страх, и он не проходит, а только усиливается. Такое фантастическое ощущение, мне его даже сложно сейчас описать. Этот сон приходит ко мне уже второй раз, причем повторяется в деталях, но с некоторыми вариациями. Я уже пыталась пробить в соннике «кнут, меч, свечи, лестница», но удобопонятного объяснения найти не смогла. Что может означать такой сон?

– Ничего он не может означать. Это так называемый гипоксийный сон: когда в мозге не хватает кислорода, то снятся всякие гадости, страсти и ужасы. Дышать становится тяжело, начинается причудливая работа кислородоголодающего мозга – отсюда и кошмары. Окно открывай на ночь. Тогда будешь спать хорошо, долго и сча́стливо. Точно тебе говорю. Знаешь, как поднять настроение на весь оставшийся день? Надо пойти в любимое кафе и вкусно позавтракать, любуясь видами Парижа и слушая свежие сплетни.

– Что мы и делаем, – согласилась Лена. – Ну, ты меня успокоил, а то я вдруг подумала, что все опять начинается заново.

– Кстати, у меня к тебе вопрос. Может, вспомнишь? – спросил я, игнорируя ее намек на «опять начинается». – Этот сюжет, по-моему, где-то уже проходил. А вот где, не помню… может, в фильме, книге или еще где… История примерно следующая: некая богатая фирма построила замок-аттракцион. Все очень круто и дорого, с претензией на реконструкцию прошлого. Там всякие навороты и современные высокотехнологичные спецэффекты, но все спрятано от глаз, а антураж – как в старинном средневековом замке. И вот вдруг начинают прорываться разные явления, программой и схемой не предусмотренные… Что-то такое уже было, не припоминаешь?

– Викто́р, ты лучше мне вот что скажи, – спросила она вместо ответа, – неужели тебе не надоела та история, что ты уже второй год таскаешь в своей в голове? Неужели не хочется выплеснуть все это на бумагу? Скоро напишешь про все?

– Про что – «про все»? – не понял я в первый момент. Минуло два года, воспоминания затянулись и зарубцевались, как послеоперационный шов. Другой город, другая страна, другой язык – все это способствовало забыванию.

– Про ту позапрошлогоднюю московскую историю, – пояснила моя подруга.

– Полагаешь? Ладно, сегодня же и начну… нет, лучше завтра. На сегодня есть другая идея, и ты поможешь ее осуществить!

– Это ты о чем? Хочешь обратиться ко мне с нескромным предложением?

Задав свой вопрос, Елена посмотрела на меня вопросительно и пристально, а я только и смог что сказать в ответ:

– Да, но не сейчас, – задергался я. – Сначала мы дождемся вечера, потом поужинаем… Потом немного пройдемся, а уж после… А вот завтра же я начну писать всю ту мистическую чушь, что привиделась мне пару лет назад. Ну не могу же я серьезно верить во все это?! Ты не согласна?

– Не согласна, – разочарованно повторила моя подруга. – Ты не веришь потому, что не желаешь верить. Глядишь на мир со стороны ограниченного прагматика и циника. Вообще хочу тебе сказать, что сейчас ты слишком много переворачиваешь с ног на голову. Смотри на все шире. И легче! Ты видишь только то, что хочешь знать, или то, что тебе показывают, но ведь это глупо – сознательно ограничивать зону видимости. А запудрить мозги могли и как-нибудь проще. Без всей этой мистики. Поэтому – пиши.

 

– Ненавижу чистые страницы, они вгоняют меня в тоску.

– Тоже мне Стивен Кинг нашелся! – засмеялась она. – Но я же вижу, что у тебя руки чешутся. А то давай я! Думаешь, не смогу?

– Сможешь, почему нет?.. Считаешь, заслуживает внимания? Может, не стоит? Все равно никто мне не поверит, – неохотно возразил я, ибо лукавил: мне очень хотелось об этом написать.

– Вот и хорошо, что не поверят! Пусть считается фантастикой. Так даже лучше, – не отставала Елена. – Написать можно все что угодно. Когда-то, давным-давно, жил-был один немец, известный под псевдонимом Гуттенберг. Так вот, сей почтенный муж изобрел отличную штуку: при помощи печатного станка мир получил много знаний, но приобрел и великие печали. Мы в нынешнем мире желаем существовать свободно, употреблять все его блага и обмениваться самыми изумительными идеями, сегодня – странными, а завтра – общими. Мне по душе критерий, который выбрал себе Пушкин. Когда кто-то спросил его мнение о «Путешествии из Петербурга в Москву», он ответил, что творение сие написано без любви. Текст можно посвятить самым низменным или самым высоким идеям, но, написанный с любовью к человеку, он делается благородным.

Закончив эту многомудрую тираду о любви к какому-то абстрактному человеку, она встала и пошла к выходу. Я расплатился и последовал за ней. А уже вечером мы направились в одно из известнейших кабаре со стриптизом, куда уже давно хотели попасть, но никак не удавалось, а тут вдруг неожиданно повезло. После этого продолжали осуществлять мою идею дома, и только на другой день я начал набивать текст, что сейчас располагается пред вами. Я также включил сюда несколько документов, которые имеют прямое, на мой взгляд, отношение к сути.

2. Лифт – благородное дело

Москва. Двумя годами раньше.

Антон Михайлович Карпов, пожилой профессор, долго стоял и смотрел в сторону улицы. Его худой, сутулый силуэт неподвижно темнел на синем фоне вечернего окна. В конце первой декады января сумерки в Москве наступают рано – в окнах домов уже загорался свет, а вдоль улицы включали фонари. Мысленно профессор возвращался к событиям нынешнего дня.

День выдался неприятный. Заседание кафедры прошло как-то смято и схематично. Зато в конце возник крупный скандал – профессор не сдержался: виноват был заведующий. Завкаф опять нес какой-то бред, давал всякие нелепые указания, никому ненужные поручения и долго жевал банальщину. Но не то взбесило профессора. К таким разговорам он давно привык и сорвался не поэтому. Его крайне возмутило, что начальник пытался пропихнуть Буланову – свою недавнюю аспирантку – на освободившуюся вакансию старшего преподавателя, что, вообще-то, было нонсенсом. Когда дело дошло до голосования, профессор уже во второй раз за этот учебный год не утерпел, высказав все, о чем думает, что уже наболело. И про заведующего, и про его малограмотную протеже, и про стиль руководства, сделавшийся сегодня нормой жизни. Самое обидное, что этой девчонке преподавание вообще ни к чему – ей просто надо зацепиться в Москве и окрутить какого-нибудь обеспеченного хорошей жилплощадью жителя Белокаменной. Ни для кого не составляло тайны, что руководитель кафедры не только сделал диссертацию своей любовнице, но и написал за нее все статьи – его протеже не то что писать, говорить-то нормально не умела. В слове «компетентность» вставляла лишнюю букву «н», «конъюнктура» произносила без оной, а «трамвай» выговаривала через «н» вместо «м». Она совсем не умела правильно использовать падежи и склонения, а ее бесконечные «о том» стали уже темой кафедральных шуток и анекдотов. «По-моему, – подумал Антон Михайлович, – преподавателям вообще надо запретить использовать предложный падеж. Под страхом увольнения».

О вероятном увольнении Антон Михайлович вспоминал сейчас очень часто. Еще в начале семестра он не сильно беспокоился – считал, сократить его просто не смогут: как-никак мировая величина, единственный в университете специалист по исторической семиотике. По его учебникам занимается не первое поколение студентов, а все его монографии переведены на многие языки. Профессор ошибался. Проблема заключалась в другом: сам его курс – «Семиотика» – могли просто ликвидировать, а часы отдать какому-нибудь экономисту или правоведу. Завкаф потом прозрачно намекал, что этот год еще дадут закончить, а вот со следующего семестра, возможно, уважаемому профессору Карпову придется искать себе другое место работы.

А разыскивать новое место в семьдесят лет сложно. Профессор никогда не любил руководить людьми, карьеристом не был, поэтому не имел никаких официальных административных постов. Кто возьмет на работу сотрудника хорошо пенсионного возраста? Да хоть бы даже и профессора с мировым именем? Мало кто, разве что какой-нибудь захудалый пединститут, высокомерно присвоивший себе громкое звание «университет». Правда, были еще разные частные университеты, в одном из которых профессор Карпов даже отбарабанил пару лет – читал курс культуры речи. Но то, что там происходило, Антону Михайловичу категорически не нравилось, и он ушел, несмотря на вполне хорошие деньги. Идти в Академию наук? Совсем уныло – проще уж собирать милостыню на паперти.

Чтобы как-то отвлечься от минорных мыслей, Антон Михайлович взял с полки свою последнюю игрушку – папку с рукописью новой монографии. Будущая книга называлась «Система символов в европейской демонологии» и представляла собой многолетний труд, результат работы за предыдущие тридцать лет. Нельзя сказать, что Антон Михайлович все годы занимался только этим. Вовсе нет! За три десятилетия он выпустил четыре учебных пособия, три монографии и множество статей. Но эта его любимая работа все никак не подходила к завершению. Постоянно что-то мешало. В советские времена публиковать такую книгу было долго и сложно, вдобавок не хватало материала, да и работа казалась еще сырой. Потом возникли всякие иные трудности – стало уже не до науки: люди откровенно голодали и стремились хоть как-то выжить. Позднее, в постперестроечное время, в которое напечатать могли что угодно, когда угодно и где угодно, во весь рост встала финансовая проблема. Для популярных издательств сугубо монографическая книга, написанная сухим академическим языком, никакого интереса не представляла. Профессору (давно уже профессору) предлагали ее урезать и сделать более популярной, с чем он никак не мог согласиться. Научные же издательства требовали полной оплаты своих услуг, а денег на книгу ни у кого не находилось. Антон Михайлович, однако, времени зря не терял, постоянно дорабатывая и совершенствуя свой научный труд. Когда открыли границы, он по приглашениям западных коллег объездил чуть ли не все европейские университеты и научные центры. Профессор был просто счастлив: обилие информации и превосходное качество европейских библиотек и информаториев опьяняло и завораживало.

Но такое счастье продолжалось недолго, и профессор сам не заметил, как надвинулись новые напасти. Сначала его подавило само обилие ставшего доступным материала, но с такой «бедой» он совладал быстро. А затем, как-то исподволь и постепенно, подкралась старость. Это несчастье стало уже настоящим, со всеми положенными по статусу атрибутами: сердечной недостаточностью, близорукостью, проблемами с памятью и дряблостью кожи. Кроме того, как свита королеву, старость сопровождал целый набор хронических болезней, о существовании которых Антон Михайлович раньше даже не догадывался.

Болезни дополнялись одиночеством. Уже очень давно профессор жил один в своей приватизированной трехкомнатной московской квартире, куда некогда переехал из Петербурга после смерти отчима. Когда Антон Михайлович овдовел: жена умерла от рака в сорок лет – то с головой ушел в работу. Правда, во Франции оставался взрослый сын, но после похорон со своим потомком профессор практически не общался, на что были особые, не относящиеся к делу причины. Только редкие случайные звонки по телефону и поздравления ко дню рождения – вот и все их контакты. Первое время один-два раза в неделю, стесняясь и прячась от соседей, он приводил к себе домой случайных женщин. Но потом и от этого отвык, полностью сублимировавшись на научной и преподавательской деятельности. Он много чего добился на этом поприще, но его «Система символов…» по-прежнему лежала в рукописи. И вот наконец, в самом начале осени, был подписан договор с одним из серьезных издательств – Антон Михайлович получил президентский грант на издание книги.

Задумчиво просматривая отдельные листы распечатанного оригинал-макета, Антон Михайлович остановился на страницах с символами для вызова дьявола. Разложив их, он вдруг с удивлением заметил, что именно таким образом один из средневековых авторов рекомендует вызывать Сатану. Правда, для всей полноты обряда необходимо было произнести довольно сложное заклинание, и профессор механически стал выговаривать вслух латинские слова. Это «заклинание» он случайно нашел в библиотеке столичного капитула в Праге, где проторчал все лето двухтысячного года, изучая средневековые рукописи. Вопреки распространенному мнению, все древние манускрипты Европы давно уже каталогизированы и помещены на спецхранение, поэтому посетителям предоставляют только микрофильмы или электронные копии. Именно с такими данными и работал профессор. Слова упомянутой латинской формулы он увидел в подшитом к книге Ансельма Лаонского фрагменте какого-то неизвестного сочинения, что часто бывало в средневековых кодексах.

Когда задребезжал телефон, Антон Михайлович не успел выговорить все слова. Привычным движением он взял трубку и автоматически произнес:

– Алло!

– Здравствуйте, Антон Михайлович! Помогите!

– Коля? – риторически спросил профессор. – Добрый вечер. Что там у вас стряслось?

– Да, это я, – звонил его аспирант Коля Латников. – Антон Михайлович, у меня проблема!

«Вот черт, вечно этот школяр не вовремя», – подумал профессор, а вслух сказал:

– Ну и что у вас на сегодня?

– Антон Михайлович, помогите, только вы можете! – снова повторил аспирант с просительной интонацией. – Где узнать, начиная с какого века издания латинской Библии стали включать в себя комментарии Николая Лирского?

– Ну… э-э-э…

– Весь Интернет облазил, не нашел! – сокрушался Латников.

– Ну, друг мой, такие вещи знать надо! – ворчливо, но по-доброму сказал профессор. – Интернет он облазил! А по библиотекам нам ходить уже некогда? В четырнадцатом веке, конечно! Странно, что вы не нашли, может, не так искали? Кстати, когда вы… э-э-э… принесете мне статью про Павла Брюжского и его «Дополнения»? Все мыслимые сроки уже закончились!

– Антон Михайлович, простите! Я же как раз вот над этим сейчас и работаю! В пятницу будет. Точно!

– Ладно, поверю вам на слово. Но не затягивайте, а то не успеем к третьему номеру журнала. Пятница – крайний срок! У вас апробация на май назначена, а вы еще даже не закончили свою диссертацию. Вам же еще последнюю главу писать и заключение. Все со статьей по герменевтике возитесь! Вот затянете – до осени будете ждать! – сказал профессор, а про себя подумал: «А осенью неизвестно еще, кто у вас будет руководителем».

Дослушав сумбурные обещания нерадивого аспиранта, Антон Михайлович повесил трубку и, по-стариковски шаркая тапочками без задников, пошел на кухню, чтобы сварить себе овсяную кашу на ужин. После смерти жены он питался невзыскательно, но калорийно и по диете. Как недавно резюмировал его врач и старинный друг Соломон Маркович Лурье: «Тебе, Антуан, сейчас нужно думать не столько о душе, сколько о здоровье, поэтому так скажу – диета, правильный образ жизни и дозированные физические нагрузки. Витамины пей американские. О лекарствах, что я прописал, тоже не забывай. Через полгодика увидимся». Только подойдя к холодильнику, профессор все вспомнил и чертыхнулся про себя. Расстроенный кафедральными дрязгами, он совсем забыл купить себе еды. И если на ужин еще что-то можно сообразить, то утром пришлось бы идти в магазин на голодный желудок. А уж таких издевательств над собой Антон Михайлович точно не мог позволить. Да и друг Соломон не велел.

Еще раз чертыхнувшись, профессор пошел в прихожую, оделся и направился за продуктами. К его удивлению, ни очередей, ни вероятного вечернего дефицита в ближайшем продуктовом не наблюдалось, и минут через пять, полностью отоваренный, Антон Михайлович шел домой, неся приятно тяжелый пакет с покупками. Профессор был высок ростом, поэтому с возрастом стал немного горбиться. Войдя в подъезд, он машинально проверил почтовый ящик и поднялся на несколько ступенек к лифту. Там уже стояла какая-то незнакомая молодая девица, что не казалось особо удивительным: квартиры в доме все время продавали, покупали и сдавали. Кто-то к кому-то приходил в гости, и незнакомые физиономии мелькали постоянно. Антон Михайлович знал только соседей по своему этажу, а также сверху и снизу.

 

– Вам какой этаж? – спросил он, входя в лифт.

– Двенадцатый.

– Мне тоже, – недовольно буркнул старик и нажал кнопку.

Стоя в поднимающейся вверх кабине, профессор смог рассмотреть свою попутчицу поближе и повнимательнее. На вид девушка выглядела лет на двадцать. Она даже чем-то понравилась Антону Михайловичу, и первоначальное раздражение от присутствия в лифте незнакомого человека практически улетучилось. У нее оказались чистая, удивительно гладкая кожа и правильные черты лица. Слегка припухлые губы, высокие скулы, чуть вздернутый короткий носик, большие глаза и длинные ресницы. Вполне обычное лицо. Красивое, да, но ничего особенного. Длинные светлые волосы собраны в «хвост», рост – не выше среднего, одета в белую «дутую» синтепоновую куртку до пояса и синие линялые джинсы. На ногах ботинки с толстой подошвой. Внезапно Антон Михайлович заметил, что девушка чем-то смертельно обозлена и просто в отчаянии. Зеленые глаза смотрели сердито, волосы выглядели влажными, казалось, она прикладывает все силы к тому, чтобы не закатить истерику прямо в кабине лифта. Старик на минуту даже забыл о своих проблемах, разглядывая девушку. Она показалась ему такой хрупкой, а в ее глазах была такая злоба, что ему захотелось подойти к ней вплотную, надавать пощечин и сказать: «Ты – молодая красивая девка, у тебя вся жизнь впереди, так чего ты злишься? На что сердишься? Живи, пока молода!» Еще он подумал, что лет сорок назад обязательно бы плотно занялся ею в сексуальном плане и не прошел мимо. «Наверное, в гости к кому-то из соседей», – постановил профессор.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru