Неуставняк-1. Книга 1

Александр Куделин
Неуставняк-1. Книга 1

ПОЕЗД

Наконец, к перрону подали пассажирский состав. Его направления не помню, но то и неважно: во время пути нас неоднократно прицепляли и перецепляли к разным поездам. Вагонов было пятнадцать, и только шесть из них предназначались для гражданских. Ежедневно в каждом вагоне назначались дневальные команды. Всё по-взрослому, вернее, как в армии – суточный наряд из трёх дневальных и дежурного по вагону. Дневальные стоят в тамбурах и следят, чтоб никто из новобранцев не выходил на перрон, не открывал дверей и не переходил в другие вагоны. Курилкой был назначен тамбур возле конечного плацкартного купе. Весь состав новобранцев едет в плацкартных вагонах, и только один вагон купейный – в нём небольшой контингент новобранцев, я, Костя, Пьер Безухов, ефрейтор Федулов, два сержанта, старшина Леонид Маковетский, прапорщик, два капитана и Майор. Уже во время пути одно купе освободили для старших офицеров, сопровождавших мабуту. Нам с Костей достались места в последнем купе, но перспектива ехать возле курилки и туалета меня не устроила, и поэтому я просто зашёл в купе номер семь и объявил, что вот эти две верхние полки будут наши. Изгнанные мной новобранцы, без словесного поноса и самоутверждения, обречённо поплелись в последнее купе. Проводница предложила бельё, и ради комфорта я разменял свой первый рубль.

Совершенно неожиданно на время движения меня назначили завхозом роты, а точнее, каптёром. С молчаливого согласия майора это решение озвучил прапорщик. Он вообще с первых минут нашей с ним встречи всё время присматривался ко мне, словно примерялся. Под мою опеку попал весь провиант роты и офицерские пайки – основной задачей было следить за справедливой раздачей припасов, чтобы харч оставался подконтролен и его хватило на весь путь. На каждого выдали по три коробки сухого пайка, что соответствовало трём дням армейской жизни.

Свою первую должность я принял с радостью: во-первых, я был избавлен от праздного прозябания на полке вагона, во-вторых, можно было познакомиться ближе с каждым из роты, и, в-третьих, с голода точно не помру.

Сухпай подвезли на грузовике, и его следовало принять и распределить между призывниками, но при этом не забыть про офицеров и, главное, не обидеть сержантов, уважение к которым возросло до стана богов.

К моменту отправки мне уже было почти наплевать на собственную семью, так как желание быть вот таким, как они, героем зашкаливало, отвергая все прежние устои и предрассудки! И если б перед самой отправкой нам дали бы задание перегрызть ближнему глотку, то без сомнения, учитывая потерю половины, все без исключения справились бы с этим заданием. Но к счастью, ВДВ калек не принимает, отсеивая их на дальних рубежах, стараясь заглянуть каждому в душу. Правда, жизнь и армия делают поправки, которые вам доведётся увидеть самим.

Вся ехавшая в нашем поезде мабута раздала коробки их правообладателям прямо на перроне, отделив остатки для сопровождающих их командиров, но мы пошли другим путём.

Наши командиры о чем-то громко спорили с комендантом распределительного пункта, сержанты занимались личным составом, а Федулов и я должны были принять и распределить пайки. На всякий случай я спросил у старшины, кто из нас старший, и он подтвердил, что принимает ефрейтор, а отвечать мне. Подойдя к машине и остановившись в стороне, я принялся наблюдать за получением провианта. Требовалось принимать большие коробки, в каждой из которых находилось по двенадцать коробочек с набором сухого пайка.

Возле борта машины стоял Медведь, след от хватки которого уже принял фиолетовый оттенок. Он отсчитывал стоящие вдоль борта выдаваемые коробки, ласково дотрагиваясь до каждой своей огромной ладонью, но его обманчивая нежность распространялась только на те из них, которые ещё не покинули пределы машины. Как только товар оказывался в руках принимающего – его интерес угасал.

Сейчас груз принимал сержант с красными погонами. Он стоял с другой стороны кузова напротив прапорщика и делал вид, что тоже считает, хотя после посещения нашего ночного ресторана до мух ему дела не было. Почти все выдаваемые коробки были вскрыты, но попадались и запечатанные. Два новобранца, быстро сменяя друг друга, подхватывали по две и размещали их недалеко от машины.

Времени сообразить было достаточно, и я обратил внимание, что две коробки в руках одного и того же ополченца весят по-разному.

– Если я за это отвечаю, то и принимать буду я!

От таких слов Федулов опешил и принял воинственный вид: «Ты чё, дух, уже борзеть начал? Я тебе сейчас эту коробку в задницу запихну!» – Он наехал на меня, как КАМАЗ на Запорожец10.

– Может, ты мне и запихнёшь, но только вытащишь её из своей жопы, так как я принимать у тебя не буду. Денёк попыжишься, а потом станешь кормить всех своей молочной грудью, а, верней, отдашь своё и будешь сосать большой палец! – Страха перед этим десантником не было. Хоть он и скрывал от нас свой год службы, я нутром чувствовал его кисельную неполноценность, скрытую под обличием формы десантника. Но завидовал даже ему! – Хочешь, принимай сам, а я пошёл.

– Стой! – Я уже отошёл на пять шагов в сторону перрона, когда он, приняв решение, окрикнул.

Я вернулся и отвёл его в сторону.

– Ты не дрейфь и просто прикинься дураком. Если этот зверюга попробует на меня наехать, просто пошли меня за командиром роты. Поверь мне: этот дутый кабан не страшнее белки! – Мои слова вселили в его доблестную грудь веру в победу. А если учесть, что сейчас управляло Тело бездуховное (вернее, даже и не солдат), то ему вообще не пристало быть ударенным об асфальт.

Мы вернулись к прилавку, а там уже нацелилась на получение провианта другая команда ополченцев, но это не входило в мои планы.

– Ни правда, сейчас наша очередь! – Я протиснулся между открытым задним бортом грузовика и очередным сержантом, который также оказался красным.

Сержант попробовал запихнуть меня обратно, но, встретившись взглядом с Федуловым, отступил. По негласному табелю о рангах любой десантник, отслуживший полгода, да и не только, старше любого младшего командира других родов войск. Федулов в звании ефрейтора для него был всё равно что генерал. К тому же моя наглость понравилась прапорщику, и тот, чуть придерживая слова, процедил: «Цыц, пусть десант получает!».

Пехота, поникнув головой и отведя в сторону глазки, отошла на перекур, чтобы подглядывать за нашим получением пайков, а поучиться было чему.

Из глубины машины вышел солдат-замухрышка, по виду и манерам второго года службы, но уж больно худой: щеки впалые, руки тонкие, словно он не служил, а пребывал в Освенциме. Это был один из негодников11, приписанных к продовольственной службе гарнизона. Он принялся подносить и ставить ящики друг на друга. Медведь думал, что я, схватив, буду относить их в сторону и там ставить. На этом, по его сценарию, передача провианта должна была быть завершена. Затем Федулов поставит отметку в накладной, что получил, а командир подразделения потом распишется.

Ровно было на бумаге, но забыли про овраги!

Солдат ускоренно выносил и ставил вдоль открытого борта коробки, по две друг на друга, а я мирно стоял и ждал, когда их наберётся в достаточном количестве. Два ряда накопились быстро и замуровали собой амбразуру кузова. Прапорщик был скор на руку, а не на ум. И как только до него стало доходить, что моё замешательство породит ещё одну плотину ДнепроГЭСа, проявив нетерпение, гыркнул: «Ты чего, воин, стоишь?! Хватай и носи! Тебя зачем здесь поставили?!».

Он подался телом в мою сторону, и я, памятуя его недавнее прикосновение, отпрянул: «Сухпай принимать!» – Я принял стойку послушной собачонки, вот только хвоста у меня не было, чтоб им помахать. – Сколько надо принять, товарищ прапорщик?

Он заглянул в свои бумаги и, не поднимая глаз, ответил: «С офицерским паем девяносто шесть коробок».

– Есть девяносто шесть!

Когда прапорщик оторвал глаза от своих бумаг, он обомлел: считая вслух, быстрыми движениями я начал снимать с машины и откидывать на асфальт коробки, заклеенные по стандарту, а те же, что были открыты или слишком легки, я, как толкатель ядра, отбрасывал назад в кузов.

– Ты чё, негодник, творишь?!! – взревел он.

– Я принимаю сухой паёк по количеству коробок без проверки содержимого! – От испуга и для придания решимости я перешёл на крик.

– Не понял, ты чё, себе надумал?! Ты чё себе позволяешь!!! – Понизив тон до свирепости, он развёл в стороны руки и стоял, выпучив глаза, не зная, что предпринять.

– Если хотите, можем принимать и по содержимому, а нет, то пусть командиры принимают! – И я, пока прапорщик соображал, повернулся к ефрейтору. – Товарищ ефрейтор, позвать товарища майора?

– Зови! – Федулов сам был не готов к такому повороту событий, но с ранее намеченного не свернул.

– Есть! – Я стал быстро удаляться в сторону группы спорящих с комендантом офицеров.

– Стой! – проревел прапорщик и сделал два шага в сторону Федулова. – Вы чё хотите?! – почти прошептал он.

– Мы пришли принять сухой паёк, и мы его примем! – Ефрейтор правой ногой отступил на полшага назад и присел в колене на левую ногу. Руки его проделали незамысловатые движения, чтобы принять исходное положение для рукопашного боя.

 

Медведь остановился и принялся медленно соображать, затем он поднёс к своему носу накладную, туповато посмотрел в неё, повернул голову в сторону офицеров, которые, сделав перерыв в споре, обратили внимание на недоразумение, возникшее возле машины, и отступил назад.

– Вы чё вылупились? Пошли отсюда к составу поезда, я пошлю за вами, когда с этими закончу! – Прапорщик позорно прогнал наших конкурентов, и те, не возмущаясь, удалились на значительное расстояние, но их интерес к процедуре приёма не упал.

Далее всё происходило почти по-честному. Я принимал только запечатанные коробки, а те, которые мне не нравились по весу, откладывал в сторону, открытые или запечатанные не заводским способом вообще не рассматривались. В результате штук тридцать нам собирали из разных и даже закрытых коробок, но по весу неполных. Внутри большой коробки размещалось двенадцать коробочек с самим сухим пайком. Одна коробочка – один день жизни солдата.

Сухой паёк – это: одна пачка из четырёх чёрных, твёрдых, как камень, сухарей; пачка из девяти галет, пресных и твёрдых, как деревяшки; одна банка тушёнки; две банки каши с мясом; маленький ключик, завёрнутый в инструкцию12 по открыванию им банок; сахар, чай и, может что-то ещё, но оно несущественно. В офицерском сухпае есть сгущёнка, правда, она маленькая, но бывает и шоколад с печеньем.

Мы приняли свой сухой паёк, и я быстро стал штабелировать коробки. Федулов, сделав отметку в накладной, резво удалился в сторону нашей роты.

– Ты, сучёнок, долго так не проживёшь, я в армии двадцать лет, и такого гада ещё не видел! – Прапорщик смотрел на меня с ненавистью. Если б мой пост не был бы на виду, то не сомневаюсь: эти слова были б уже моей посмертной эпитафией.

Конечно, было не очень комфортно находиться рядом с ним, но этот бой я выиграл не ради чести, а ради себя самого. Час назад прапорщик нашей роты мне доходчиво объяснил: сухой паёк выдаётся из расчёта одного полного дня, а сегодняшний ужин останется в аттестатах как съеденный в столовой сборного пункта.

– И не забывай, что не факт, что нас довезут за трое суток! – сказал он с нотками наставника.

Считать я умел и предположил, что в армии возможен вариант: три равняется четырём с половиной, поэтому стоило принять бой, чтобы не увеличить эту пропорцию. Вскоре человек десять из нашей роты стали перетаскивать отвоёванные коробки в вагон.

Я был счастлив: моё первое поручение не будет омрачено невозможностью его исполнения, и от чувства самоудовлетворения потерял бдительность. На землю меня вернул, вернее, приземлил смачный пинок прапорщика, который я получил под зад, и короткое мгновение был лётчиком грузовой авиации. Правда, приземление смягчили последние две коробки, которые я решил отнести сам.

– Это тебе на добрую память! – услышал я прощальный рык Медведя.

Память моя хорошо зацепила это посвящение во взрослую жизнь.

Спасибо тебе, мой озлобленный зверь – этот урок был нужен, чтобы в будущем не совершить ошибки, стоящей одному свободы, а другому – жизни.

Многие, не поимев подобного общения и не вынеся из него зерна знания и понимания, превратились в бурном море служебных будней в щепки, которые бросает из стороны в сторону пока не прибьёт к берегу или пока не потонут, набухнув от невзгод и трудностей армейской действительности!

Весь полученный провиант был перенесён в купе №3, которое через двадцать минут превратилось в склад – на спальных полках размещались коробки с продуктами по их родовой принадлежности. Во время следования в пути я проявил определённую смекалку, выдавая на четырёх человек на один приём пищи по две банки каши и одной банке тушёнки. Тем самым была достигнута экономия, которая позволила продержаться пять дней пути. Голодно не было, просто ещё не привыкшие к холодной и твёрдой пище желудки долго не принимали эту еду, а для перекуса я всем выдал по пачке галет13.

Солдатские галеты прекрасно утоляют голод, если ты к ним привык, а также успокаивают аппетит, если ты их ешь впервые. Одним словом, все были сыты и накормлены, чего нельзя было сказать о других новобранцах нашего поезда.

Мы ехали долго, муторно, жарко, холодно и душно. Сержанты собирали деньги, чтоб вместе с нами пить водку, которую заботливая проводница предоставляла по первому требованию. Офицеры закрылись в купе и не выходили из него, мы же совершенно не ощущали их присутствия.

На остановках не выпускали, но добрые граждане, встречавшие поезда и провожавшие своих близких, услужливо бегали по нашим поручениям – в основном просили принести сигарет или купить в пристанционных буфетах парочку, тройку куриц, которых мы с остервенением рвали зубами, чтобы потом тщетно стараться их прожевать. Куриц в то время явно выращивали на резиновой подкормке, от которой эластичность их плоти была идентична велосипедным шинам.

К слову сказать, с нас денег за принесённые продукты и сигареты никто не брал, от этого было как-то неловко, но каждый вестовой, как правило, говорил: «Бери на здоровье, денег не надо, побереги, ещё пригодятся. Вырастешь – поймёшь». Мы хватали дополнительный харч и ныряли в купе, чтобы за столиком молча его уничтожить.

Историй о собственной жизни хватило на день, анекдоты протравили за час и поэтому все пребывали в праздном безделье. Интересовало одно: как там в войсках, в десанте, в учебке? Иногда в купе заныривал сержант и рассказывал невероятные вещи про десантирование машин, о том, как трудно служить и как его друзья по учебке воюют в Афганистане, и мы мечтательно примеряли всё это на себя.

…Эта поездка делала историю, которая вписавшись в наши сердца никогда не забудется! Чего стоила только встреча со спортсменом, жившим в нашем купе, который имел четыреста прыжков с парашютом!!! Его опыт просто давил, заставляя кулаки чесаться, чтобы доказать и свою состоятельность. Но только назначенное сержантами братство не давало внести в пьяные мысли и коллектив раздор и мордобой.

И знаете, я потом горько пожалел, что тогда за гордость его неуёмную не набил рожу этому хилому мастеру спорта, убившему впоследствии своего командира взвода, понадеявшись на собственную исключительность!..

В то время я уже виртуозно расправлялся со стаканом водки и мог безболезненно переварить литр, чувствуя с утра лёгкую потерю здоровья. Большие количества меня не прельщали, и потребности в них не было, но среди нас находились и профессионалы, которые знали, что такое опохмел!

Вечером, сделав распоряжения своим помощникам по раздаче провианта, я в составе нашего купе позволил себе немного выпить – закуской выступала общественная тушёнка, запивали остуженным чаем. Конечно же, мы всем вагоном перезнакомились и перебратались. Парни напились в хлам, а я в первый раз позволил себе не вести меня до точки и выпил не более стакана. Ответственность если и не трезвила, то останавливала на дальнем подступе к потере рассудка, и потому пьяные уговоры на меня не действовали. Я залез на свою полку и попробовал прочитать посмертное послание неизвестного героя, но шум не позволял сосредоточиться, и я, свернув листы, положил их в оставшиеся от изъятого паспорта корочки. Во время движения строем до станции, при долгом стоянии перед погрузкой в вагон я пробовал рассуждать о поступке нашего Третьего, но скоро пришёл к выводу, что Четвёртых природа не держит и уничтожает сама.

Утро следующего дня почти все встретили с барабанной дробью в собственных висках, и организованного завтрака не получилось. Я своим помощникам, а ими оставались те три дневальных, что накануне были назначены мне в подчинение, приказал раздать на каждых четырёх человек по три банки каши и по одной пачке сухарей, но только малая доля этого провианта была уничтожена. Через час эта тройка вновь прошла по вагонам, чтобы собрать несъеденный провиант и вернуть его на продовольственный склад.

Утро первого дня принесло восемьдесят процентов возврата, обед – пятьдесят. Положение с питанием переставало быть критичным, и если учесть, что о реальном запасе тушёнки могли предполагать только товарищи в погонах, а знали лишь я и Костя, то жить было можно. Вечер первого дня пути для роты наступил почти сразу после обеда. Сержанты в очередной раз занесли водку в купе старших командиров и проследовали вдоль наших вагонов с целью, собрав немного денег, опохмелиться всем личным составом. Те немногие спортсмены, которые принципиально не принимали её, проклятую, живо назначались старшими над кем-нибудь или ответственными за что-нибудь. Вы, наверное, представили хаос? Нет, хаоса не было, а был пусть и пьяный, но железный армейский порядок. Во время следования одно купе освободили и в него заселились офицеры от разноцветных войск. Их сержанты иногда появлялись, но сокращали свои визиты до минимума. Для связи с личным составом цветных возле купе стояли двое посыльных из числа ополченцев. Посыльные поочерёдно менялись, но были и преданные этому посту, упорно отказывавшиеся его покидать.

На третий день пути у меня с одним из них состоялся откровенный разговор, который длился часа полтора под стук колёс, рыдания и сопли. А мне это было надо?!?

ОКРУЖЕНЦЫ

Я постоянно ссылаюсь на цвет. Цвет в армии, как жопа мандрила-павиана: успех самца этих обезьян – это, в первую очередь, яркость его боевого окраса на морде и заднице. Кто, хоть раз побывав в зоопарке, помнит вдумчивое выражение его лица? Никто! А вот жопу рассмотрели все и даже на память её сфотографировали.

Если приглядеться, армии всех стран мира по сути своей – хвосты павлинов, но без этого обойтись нельзя. Ведь если не будет альфа-самцов, то к чему стремиться обычным самцам рода? Соревнование и стремление к главенству прошито в нас самой природой. Глядя на десантников, пехота становится варягами и готова сметать города. Присутствие любого воина из элитного подразделения делает невероятное: от одного только нахождения на стрельбище откомандированного прапорщика десантных войск показатели по стрельбе на точность увеличивались с тридцати до восьмидесяти пяти процентов у солдат первого года службы!

Чернóта, краснóта, зелёные, голубчики или голубки – все эти армейские прозвища определены цветом парадных петлиц, а оттенки назначаются по роду или виду войск, которые легко узнаются по эмблеме на той же петлице. Если у солдата цвет петлицы чёрный – Чернóта. Но на чёрной петлице железнодорожных войск прикреплена эмблема, которая включает в себя крылья самолёта, морской якорь, молоток и штангенциркуль. Как, скажите, можно назвать подобное сочетание! – подводная авиация?! Не знаю, как в других войсках, а в десанте вся Чернóта без явно представленного образа их рода войск называется – Мабутой. Пусть лингвисты определяют корень данного слова, а для меня и для вас это аксиома. Особым уважением в десанте пользуется пехота, её так и зовут – Пяхота, «я» в корне слова вставлена для ударения на слог и подчёркивает решимость вести позиционные бои. В этом «Я» весь потаённый смысл желаний – на их эмблеме венок из ветвей кустарника или дерева и звезда нескромной величины. Одним словом, «Сижу в кустах и жду героя». Петлицы красного цвета, но краснотой (ударение на первое «о») их не называют. К Краснóте относятся все остальные эмблемы на фоне красной петлицы. На чёрной петлице танк – танкисты, а вот внутри своих войск всех, кто занят на бронетехнике, кличут – Саляра (буква «а» в слове обязательна, а ударение на «я»). По мере расширения кругозора я буду вам расшифровывать скрытый смысл слов и названий.

Посыльный ополченец из мабуты зашёл в мой склад после возврата не съеденных продуктов утром третьего дня пути. Население наших вагонов стало более отзывчиво относиться к потребностям своего организма, но всё равно утреннее похмелье снижало аппетит и позволяло увеличивать запасы продовольствия. Во мне проснулся маленький хозяйчик, которого так виртуозно сыграл Лев Дуров в фильме «Бумбараш». Я понимал, что все мои запасы конечны, конечна и должность, но ничего не мог с собой поделать. Мне нравилось быть начальником и нравилось складировать невостребованный провиант.

 

– Саня, разрешите войти? – Он стоял в створе дверного проёма.

– Тебе чего? – Было неприятно, что отвлекли от подсчёта богатства.

– Ты меня не помнишь? Я учился с вами в техникуме в параллельном потоке.

Я вгляделся в лицо, но в этом мальчике не увидел своего однокурсника. Он был настолько зависим от обстоятельств, которые вынудили его стать вечным посыльным, что изменения, произошедшие с ним, исказили некогда приятные черты.

Эта мысль пришла чуть позже, а сейчас я его не узнал.

Я действительно воспринял его как мальчика – испуганного, ищущего участия и покровительства, а манера говорить одновременно и на ты, и на Вы, подчёркивала его сиюминутную неуверенность. Он походил на немца, взятого в плен под Ельней в декабре 1942 года, которых часто показывают в хрониках той войны.

– Ну, заходи, гостем будешь. – Я не считал нужным долго держать дверь открытой.

– Саша, у тебя есть что поесть? – спросил мой нескромный гость и заплакал.

Такой поворот событий был неожидан. Я без лишних вопросов достал с полки для чемоданов банку тушёнки и открыл.

– Ложка есть? – Я протянул открытую банку, в которой сверху ровным слоем лежал белый жир, прятавший под собой куски тушёного мяса в желе.

Он, не прекращая рыдать, стал правой рукой доставать из-за пазухи ложку, но левая уже обхватила мою руку и тянула банку на себя.

– Да успокойся ты, я же даю, а не забираю!

Он не мог успокоиться, рыдания его перешли в откровенную истерику и я, поставив банку на стол, усилием второй руки высвободился. На этом же столе стоял стакан с остывшим чаем, который я буквально влил в его горло.

Сделав определённое усилие, он проглотил и замолчал. Освобождённой от банки рукой мальчик вытер лицо и стал похож на Ваньку-беспризорника из фильма «Судьба человека» – такой же маленький, доверчивый, зависимый.

– Давай ешь! – Сердце дрогнуло, и меня впервые накрыли отцовские чувства. Этот мальчик вмиг стал родным, появилась потребность его защитить.

Я подал ему сухарь и сел напротив. Он же команду «ешь» воспринял как «Тебе десять секунд, не сожрёшь, заберу!».

Жир я всегда удалял с поверхности и приступал к поеданию желе, лишь потом переходил на мясо. Этот же голодный человек начал есть сразу и всё подряд. Я поднялся и достал ещё три банки тушёнки – две поставил на стол, а одну начал открывать. Он благодарно следил за моими действиями, и скорость поедания медленно пошла на убыль. Вторую банку он съел тоже быстро, но вот третью решил загурманить и потянулся за сухарём.

Уже зная коварство солдатских сухарей, я взял освободившийся стакан и вынырнул за дверь, чтоб принести кипятка и заварить чай. Прямо перед дверью стоял следующий вражеский окруженец. Сообразив, что его тоже нельзя оставить без внимания, ибо если покину свой склад, тот может податься в мародёры, я сделал шаг назад и подцепил с полки две банки каши, которые мне даже не пришлось протягивать. Он понял мой жест правильно и, схватив эти банки, ринулся в запретный тамбур, куда разрешено было выходить только проводнику и офицерам.

Эта история с голодными немцами мне переставала нравиться, но, вспомнив, что банку без ключа не открыть, я, прихватив ключ, пошёл за кипятком.

Пока стакан лениво наполнялся казённой жареной водой, дверь в тамбур приоткрылась, и из-за неё выглянула озабоченная морда побеждённого врага.

– На! – Я протянул ему открывалку, и тот, как Паниковский из «Золотого телёнка», быстро схватив её, исчез за дверью.

«Ну и дела!» – Я представил, что в дальних вагонах на полках лежат и корчатся опухающие от голодухи бойцы разбитого на голову врага. Мурашки побежали по телу. Это следует обсудить с Лёней, чтоб приготовиться к осаде оголодавших окруженцев.

В купе мой беспризорник сидел и икал. Я поставил перед ним кипяток и сыпнул немного крапинок чая, достал сахар и бросил пять кусков. Он, продолжая икать, осоловевшим от сытости взглядом смотрел на моё нехитрое приготовление тонизирующего напитка. Замешав чай, я положил на стол пачку галет, тот, разорвав полиэтиленовую упаковку, вытянул одну, которую со знанием дела окунул в чай. Иканье как‑то враз прекратилось, и у меня появилась возможность его разглядеть – он не сопротивлялся и просто молча пил чай, заедая галетой.

– Ну, рассказывай. – Я откинулся и приготовился выслушать душераздирающую исповедь.

Мой гость провёл ладонью по губам, опустил на колени руки, выпрямил спину и начал с напряжением повествовать. Говорил он много и вразнобой. Картина рисовалась удручающая. Я приведу этот рассказ, но расставлю всё в хронологическом порядке.

В дверь кто‑то поскрёбся, я её открыл, на пороге стоял осмелевший Паниковский.

– Вы меня извиняйте, у вас сахарку не найдётся? – В руках он держал жестянку из‑под каши, которая в данный момент исполняла роль стакана, а ручкой у этой чашки была вскрытая не до конца и отогнутая в сторону крышка.

– Ты начинаешь быть навязчивым! – проворчал я.

Он быстро сообразил, что сделал неоправданный поступок, и стал ретироваться, произнося слова извинения. Я сунул руку в коробку с сахаром и протянул ему в зажатом кулаке несколько кусков. Он, продолжая извиняться, принял моё подношение и удалился в сторону купе проводника.

«Папа, мама и бабушка, здравствуйте!

День назад нас посадили в поезд и повезли в Литву. Интересно, какая это страна. Сержанты попались хорошие, они за нами ухаживают. Парни незадиристые, так что, мама, будь спокойна, драться мне ещё не довелось, да тут и не подерёшься, мы всё время на глазах у сержантов и офицеров. Кормят до пуза, тушёнки завались, чай проводница носит чуть ли не на подносе. Теперь напишу по приезду.

Целую.

Привет Кузьминовым».

«Валера, привет!

Пишу из вагона, поэтому почерк, как бык поссал. В общем, меня забрали в десант. С поступлением в училище не получилось. Не знаю, по какой причине, но военкому вдруг показалось, что в армии офицеров более чем достаточно. Сука! Теперь из‑за этого козла целый год потеряю. Маме не говори, что я в десант попал, она и так переживает. Давай её потихоньку подготовим, а потом расскажем.

Обнимаю и целую, твой брат Саша.

P.S.

Я бы ей и сразу рассказал, но у неё сердце, а после учебки говорят, берут и в Афганистан. Если сейчас рассказать, будет удар, а промолчать, то вдруг что случись – для неё это тоже будет непоправимо. Давай повременим с моим назначением. Потихоньку сам расскажу».

10Запорожец – маленькая, громкая, тесная машинка, выпускаемая в Советское время
11Негодник – Солдат, не годный к полной строевой службе.
12Инструкция по открыванию банок. – Смешно было смотреть на эту бумажку, которая в картинках и словах поясняла действия над совершенно понятным предметом.
13Галета – С виду похожа на печенье, по вкусу – сродни опилкам, но голод утоляет конкретно.
Рейтинг@Mail.ru