Неуставняк-1. Книга 1

Александр Куделин
Неуставняк-1. Книга 1

ДРУГ-ТОВАРИЩ

Назавтра была суббота. В этот день мы собирались во дворе примерно часа в два дня. Когда я подошёл, возле последнего подъезда стояла кучка моих товарищей. Ночью я спал сном младенца, но утром пришло осознание, что слова “друг” и “товарищ” – это не одно и то же. До наступившего рассвета все более или менее близкие знакомые были для меня друзьями и товарищами одновременно, но этим утром я пересмотрел приоритеты и понял, что друзей у меня весьма мало.

Я подошёл, поздоровался и, как ни в чём не бывало, завёл разговор по поводу воскресного похода на озеро Шувакиш. Наша толпа любила ходить туда почти каждое зимнее воскресенье. Там было прикольно: сухие камыши и осока снабжали топливом, и мы прямо на льду разводили колоссальный костёр и в течение часа поедали всё то, что с собой принесли, а иногда и выпивали.

Постепенно все дворовые товарищи, девчонки и Ленка собрались возле последнего подъезда, над которым нависал следующий двенадцатиэтажный дом, представляя уступом своего торца дополнительную крепостную стену. Откинув вечернее происшествие как условное недоразумение, мы стали строить планы на завтра, и наше обсуждение принимало уже бурный характер.

Вдруг к подъезду быстро подвалило человек пять нехилых взрослых парней. Они стали полукругом так, чтоб никто из нас не свалил. В центре стоял вполне взрослый парень со знакомыми чертами – это был Мясо.

– Ну, где ваш вчерашний герой? – он лыбился, набычив голову, глядя из-под бровей.

Я понял, что вопрос относится ко мне.

– Чё ты хотел?

– Так ты, недоносок, и вправду вызывал вчера ментов?

– Ты че, тупой, я что, повторяться буду?!

– Ну, тогда я пришёл тебя рвать.

– У тебя, я вижу, сплошные крайности. Вчера – ружье, сегодня – старики1!

– Не бойся, они просто постоят, чтоб вы тут все на одного не налетели, а мы сейчас с тобой будем биться.

– Дурак ты, Мясо! Мне биться с тобой только в радость: я боксёр, и тебе от меня целым не уйти. Одного опасаюсь: если я тебя забью, мне с четырьмя стариками не справиться.

Немая сцена длилась несколько секунд, затем Мясо улыбнулся и подошёл ко мне с открытыми объятиями.

– Ё-моё, в натуре, парни, он дружбы достоин! – Он притянул меня к себе и обнял, затем, словно отпихнув, развернул в сторону моих товарищей. – А это говно выбрось и забудь.

– Пусть это говно, – сказал я, освобождаясь из его рук, – но это моё говно.

От его улыбки несло вином и луком.

– Ладно, Гриша, твой двор – твои порядки. Но, если кто тебя тронет, знай – у тебя есть я! Я за тебя лягу!

Пятёрка быстро свернула свой строй и удалилась со двора вон. Их провожали молча, а товарищи, пряча взгляд.

– Гриша, а ты знаешь, что у Мяса ружье было незаряженным?! – взорвала нависшую тишину Ленка.

– … А ты знала, когда вставала между нами?!

– Ну, да! – улыбнулась она. —Знала.

– Ну и дура! – ответил я после паузы. – Я-то не знал и умирать за вас шёл по-настоящему, а не понарошку.

Вдруг стало горько, противно – прямо до блевоты. Я цыкнул плевок под ноги только что желанной девочки, развернулся и пошёл через школьный двор в сторону дома. Ленка, срывая голос, долго в спину звала, называя то Гришей, то Сашкой. Я не отвечал. Ко мне пришло второе озарение: поступок – это доблесть перед собой, а не перед окружающими.

Когда я шёл через школьный двор, из-за угла школы появился вчерашний дядя, он узнал меня, но повёл себя как-то странно. Зачем-то открыл свою сумку и, не глядя в неё, чего-то там пошарил, затем, резко развернувшись, почти бегом скрылся в обратном направлении.

Обида на сердце оставила большой рубец, но потребность в общении через полтора месяца вернула меня назад, во двор – к “друзьям-товарищам”.

ЖИЗНЯ

Со мной и Гришей происходило достаточно много приключений, драк, разборок, недоразумений – это отдельные темы отдельных рассказов. Но для оценки моего духа на день призыва следует, наверное, дать краткое повествование о моей жизни.

У меня очень ранняя память, и яркие события я помню с момента моего движения из пустоты на белый свет.

… Первый осознанный поступок я совершил в яслях. Мне было чуть больше трёх лет. Это осень 1967 года.

Мои ясли находились на улице Кировоградской, дом тридцать один. В тот день утром меня туда вёл отец. Я не помню, кто меня туда обычно водил, но тот день запомнился особенно. До тридцать третьего дома он нёс меня на плечах, и это было здорово, а потом предложил мне немного пройтись пешком.

– Знаешь, друг, давай-ка походим ножками, а то я устал нести тебя.

«Я же не устал!» – подумал я. Вовремя смолчать – это дар, который дан мне как бонус за то, что я родился.

Усталость в моём возрасте – тёмная сторона, которую ещё следовало познать.

Отец поставил меня перед собой именно так, как сейчас ставлю я, снимая с плеч своего четырёхлетнего сына. Оправил на мне серенькое пальтишко и взял своей широкой рабочей ладонью мою ладошку, которая исчезла в ней, как в варежке. Я шёл, торопливо семеня за ним. Отец явно спешил, но эти сто шагов были предназначены для моего здоровья, именно так я поступаю и сейчас. День явно не задался. Как нас передавали из рук родителей в руки воспитателей, я не помню, но помню тоску, которую ощутил, когда отец сказал: «Вечером за тобой придёт мама.»

Его шершавые руки переодевали меня для нахождения в группе.

– А вечер – это долго?

– Нет, сейчас вы позавтракаете, потом … – отец рассказал мне подробно весь наш сегодняшний распорядок, и я понял, что это очень и очень долго. На глаза навернулись слезы…

С того момента до четырёх с половиной лет я отца не помню. Но этот неудачный день я выпил весь без остатка.

Позавтракав какой-то ясельной размазней, я со своими ребятами остался играть в группе. Из-за пасмурного позднеосеннего дня нас не повели на прогулку. На улице я всегда находил себе занятие, но в группе уже всё было изучено. Масса пирамидок и незатейливые конструкторы из кубиков мне давно надоели. Делать было совершенно нечего. Я слонялся по игровой комнате и, периодически приставая к другим, завершал их сложные начинания по расстановке игрушек, сборке пирамидок и раскладыванию разных тряпочек. Стоит признать, игрушек было предостаточно, намного больше, чем дома, но дома я и с простой бельевой прищепкой мог играть часами. Тут же все копошатся, что-то делают, а мне заняться нечем.

Подойдя к столу, на котором мной были собраны и оставлены без присмотра все деревянные пирамидки, я начал их разбирать, чтобы бессмысленно собрать снова. Наверное, в тот раз я впервые решил убить время. Ко мне пристроился Вадик. Он захотел собрать только что разобранный паровоз, который собирали, нанизывая разные кругляшки и квадратики на палочку. Соображения ему явно не хватало, и я принялся помогать. Главной деталью являлась центральная палка, воткнутая в кабину машиниста, и, когда я её забрал, Вадик зашумел и стал её у меня выхватывать. Поначалу я молча отбивался, а затем хладнокровно сложил пальчики в кулак и врезал ему прямо в лицо!

Ну какая сила у малыша, которому ещё даже не читали книжек? Не знаю! Но Вадик упал на пол с разбитым носом и зашёлся в крике.

Сразу набежали взрослые и директор – очень колоритная женщина (объёмом первой атомной бомбы в голодные годы социализма).

Директор вынесла вердикт: Вадика срочно к фельдшеру, а меня отвести в старшую группу: «Пусть попробует там драться!». И я за руку был препровождён в другую группу, где в это время читали сказку. Чтение вслух быстро успокоило и заинтересовало, до этого мир книг для меня был не познан или не ощутим.

После обеда нас положили спать на веранду, не знаю, как в других яслях, а в моих детей зимой и летом укладывали спать в спальных мешках на неотапливаемую веранду. Спальные мешки застёгивались снаружи, и у ребёнка шансов самостоятельно расстегнуться не было. Иногда во время сна раздавался истошный рёв – это один из нас перевернулся и упал с кровати на пол. Если воспитатели слышали, то приходили быстро, чтобы вернуть упавшего на место и восстановить молчаливое спокойствие общего сна. Но бывало и так, что помощь приходила только непосредственно перед тем, как нас начинали будить.

Я проснулся от сильного толчка. Сон проходил не сразу. Сквозь приоткрытые глаза начала просачиваться реальность окружающего мира, которая распалась на коричневые плоски: я лежал на полу веранды на правом боку. Пол длинными досками убегал от носа до стенки, она была огромной, от края до края, с трещинами по светлой поверхности. Нужно что-то делать – позвать, заплакав, или молча ждать, когда заметят и перенесут на кровать. Лежать в спальном мешке на боку было неудобно, тогда я перевернулся на спину. Полежав немного так, я принял первое своё осознанное решение – медленно, переворачиваясь с плеча на живот и по кругу, покатился по полу к своей кроватке – это было недалеко. Затем, изгибаясь, встал на колени и, облокотившись о край кровати, перевалил своё тело на спальное место – и остался доволен, но, перекантовав себя на кровать, оказался лежащим лицом вниз, что создавало полнейшее неудобство. Ширина кровати не позволяла произвести манёвр с переворотом, и я вновь, корчась, встал на коленки, но тут мои глаза оказались на уровне подоконника, что также меня не устроило. Конечно, приобретённые навыки следовало развивать дальше – я встал на ноги и принялся смотреть в окно, за окном было серо и пасмурно, тополь качал голыми ветками, и мама ко мне никак не шла.

 

Стало тоскливо, я заплакал, жалея себя, маму и весь белый свет. К вечеру у меня поднялась температура, и меня срочно поместили в бокс-изолятор, где я, лёжа, дожидался прихода моей мамочки. …

Все мои поступки, которые я совершал вопреки устоям общества, всегда, если они были преданы огласке, беспощадно наказывались моей мамочкой. Но я всё равно её любил и всё равно совершал эти поступки. В тот день я наказан не был.

Первым моим участием в массовой драке была битва за пустырь, на котором решили построить Уралмашевский спортивный Манеж. Мы жили рядом, и этот кусок уральской земли считался закреплённым за нашим двором.

Начавшаяся тем летом стройка своими масштабами стала притягивать к себе мальчишек с других улиц, а это, по понятиям того времени, было недопустимо. Каждый двор имел свою территорию, и её следовало самозабвенно защищать. Дворовые ватаги подминали под себя слабо охраняемые территории, устанавливая на них собственный протекторат. Находиться в пределах этих республик чужим не полагалось, а уж если требовалось пройти, то отнюдь не по кратчайшему пути, а в обход – по улице.

Август 1968 года. Я, как всегда, бегаю возле взрослых мальчишек, мы собрались на наш пустырь, но там находится ватага чужих, и поэтому предстоит разборка и вполне возможно на кулаках.

Вдруг один из противников говорит: «А чё мы? Пусть малышня подерётся, и чей победит, того на сегодня и стройка».

С нашей стороны выставили меня. Я толком и не понял, что требовалось делать. Противником выдвинули парнишку чуть выше ростом. Это “чуть” могло быть старше на год или даже на два!

Нас обступили. Мы стояли в центре круга. Женька, предводитель нашего двора, ему лет тринадцать-пятнадцать, подтолкнул меня вперёд: «Давай, врежь!»

Я стал соображать, что такое “врежь!”

– Ну, давай, как я тебя учил! – подначил старший стоящего передо мной пацанёнка.

Тот сделал шаг, и я даже не понял, что произошло!

Удар был в солнечное сплетение – я задохнулся и упал. Женька подхватил меня за подмышки и принялся поднимать и опускать, чтобы я начал приседать. Дыхание от этой присядки быстро восстановилось.

– Ну что, ваши сегодня не пляшут! – сказал старший противной стороны.

Он стоял за довольным собой пацанёнком и гладил его по голове.

– Базаров нет, гуляйте до завтра! – сказал Женька. – А завтра, если вы придёте, хлестаться будем мы с тобой, понял?!

Атаман противника промолчал.

– Что ты, дурья башка, не врезал первый? Тебя что, Валерка драться не учит?

– Нет.

Валерка – это мой старший брат.

– Ты понимаешь, они у нас наше отобрали, а мы им даже фитиля вставить не можем.

Я медленно плёлся за всеми, досада брала за сердце, не цепляясь за ум.

Мы уже выходили со стройплощадки, когда я оглянулся и увидел, что мой противник одиноко стоит возле небольшого котлована. Взрыв негодования, щелчок обиды и прилив зла бросили вперёд – спотыкаясь и перепрыгивая кочки, я подбежал к нему и ударил в грудь, он подался вперёд, ещё удар в лицо – и тот, завопив, цепляясь за глинистый грунт, сполз на дно котлована. Чужие ринулись на помощь, но передо мной уже стояли наши!

Бой был короток – всех непрошенных загнали или свалили в эту канаву. Женька приказал и мы, спустив штаны, обоссали их сверху.

В драке не участвовал только один – мой брат – он старше на пять лет, и его поступки я не обсуждаю.

Драк в жизни было много и даже очень, но все они за моё правое дело. Просто так, на ровном месте махать кулаками я не умел и не умею, да и нет в этом надобности. Свою силу и доблесть я ощущал с раннего детства.

Ясли, затем детский сад – это время становления характера; школа и техникум – время ковки; а вот закалила его армия!

И, вероятно, именно по этой причине Бог посчитал, что меня не следует возвышать, и своё возмужание я должен пройти в армейском коллективе – среди изначально равных.

ПРИЗЫВ

Я не буду рассказывать, почему я не стал курсантом военного училища, а пошёл в армию – это тема другой книги.

Скажу просто: мне не дали возможности выбора, а просто зло и тупо забрали, чтоб отправить по усмотрению судьбы.

Согласно повестке, мне было предписано явиться на призывной пункт 17 апреля 1983 года, но коррективу внесла весна и Первое мая.

Я, раздражённый решением военкома любой ценой забрать меня в армию, решил подарить себе Первомай как бонус перед долгой службой. Отгуляв праздник Солидарности всех трудящихся мира, я явился в военкомат и выслушал первые нелестные слова первого своего командира.

Меня, вероятно, планировали в какую‑то специальную команду, но я её задвинул. Военкому я стал неинтересен, и мою судьбу уже решал прапорщик. Прапорщика звали Александр, одно время он преподавал в нашем техникуме производственную практику, и мы с ним были дружны. Он симпатизировал мне, а я, в свою очередь, во время практики настраивал своих сокурсников на рабочий лад, конечно, в меру моих способностей. И надо ж такому случиться – в десантные войска я попал по блату. Смеётесь? Да в то время многие деньги платили, чтоб их сын имел возможность быть Десантом! Десантник – это всегда было, есть и будет круче Кручи.

И вот 7 мая в 9 ч. 00 мин. я в сопровождении поредевшей от призывов дворовой братвы пришёл на призывной пункт – ДК УЭТМ, в который шагнул гордым пацаном, а вышел сопливым призывником.

Унижение испытываешь сразу. Каким бы ты ни был гордым и независимым, но когда тебя раздевают догола и осматривают как пупсика, то состояние бравады проходит сразу. В смотровой комиссии в равном количестве присутствовали и мужчины, и женщины. Из-за смущения ты смотришь только перед собой. Рядом – такие же, как и ты.

Ощущение бесправия начинает накатывать быстро и неумолимо. У тебя забрали паспорт, проверили все твои вещи и, не дав тебе даже в последний раз прикоснуться рукой к родным, по оцепленной солдатами дорожке препроводили в автобус: «Хоть бы ещё раз дотронуться до матери, прижаться к подруге, обнять отца, пожать руку друга. Нет, ты уже не их: тебя отобрали, выкорчевали и угнали!»

Когда мы оказались в автобусах, наши родственники и друзья, возмущённые тем, что не дали в последний раз попрощаться, стали их раскачивать, а милицейский уазик чуть совсем не перевернули. Пока происходила эта суматоха, через окна производились последние рукопожатия и передача заготовленных, но не проверенных комиссией провиантов и запасов.

До сборного пункта в Егоршино путь не близок. По мере движения к нашим двум автобусам прибавилось ещё восемь. В то утро из города вывезли примерно пятьсот-шестьсот потенциальных защитников Отечества.

Благодаря умению призывников и напористой смекалке провожающих в нашем автобусе оказалось несколько бутылок вина и водки, что тут же разделило коллектив на неравные части. Инициативные, не гнушаясь знакомством, быстро сгруппировались на задних сидениях, оттеснив испуганных молчунов к середине и на передок.


Сопровождающий нас прапорщик здоровьем явно не блистал – вечерняя, а может, и ночная подготовка к утреннему призывному мероприятию выходила из него паром и выхлопом. Случайно влетевшие мухи бились о стёкла и лезли в щели, чтоб только не ехать с ним в одном салоне. Он разместился на первом сидении и тупо смотрел вперёд, и лишь иногда его рука поднималась, чтоб платком протереть затылок и осушить лицо.

Мы же такие все одинаковые уже сейчас разделились на две команды.

Первые – бравые, уверенные, говорливые – скучковались на задних сиденьях, куда потянулся весь общий харч и горячительные напитки.

Вторые – молчаливые, скованные и пугливые, которых было большинство – сидели, замерев в ожидании чего-то. Интересно было к ним обращаться.

– Эй, ты! – Все Вторые замирали, выпрямив спины, и, как коровы на лугу, начинали смотреть в одну сторону – в сторону прапорщика.

– Ну, ты, в серой куртке! – Вторые, слегка поворачиваясь в сторону прохода, глазами начинали искать обладателя такой куртки.

В то время было принято уходить в армию в телогрейке, чтобы не было жалко с ней расстаться, но были и интеллигенты в серых болоньевых куртках.

– Серёга, ткни перед собой! – Это обращение к одному из Вторых.

Имена людям нужны для избирательного общения, вот мы их и начали запоминать.

Мы, Первые, перезнакомились почти сразу, как только автобус покинул пределы нашего городского района. И пока мы перегруппировывались в пространстве автобуса, Вторые, ватными болванчиками, предавались грустному рассматриванию окрестных пейзажей, бежавших вдоль дороги. После первых глотков из горла за окном выглянуло солнышко, и автобус поехал ровней, не обращая внимания на тогдашнюю ущербность социалистических дорог.

Первая бутылка выгнала грусть, вторая очистила горизонты сознания, а третья, убив дискомфорт, превратила наш переезд в увеселительную прогулку.

Серёга ткнул ладонью в спину впереди сидевшего и замер, как взведённый курок, готовый в любой момент произвести поступательное движение. Обладатель серой куртки в очках из металлической оправы в два приёма, как робот, повернулся к нам. Правда, сделал он это как‑то не до конца, а так, чтобы смотреть и в нашу сторону, и не упускать из виду автобусного прапорщика. Я и не предполагал, что возможно одномоментно развернуться в две противоположные стороны.



Для меня начиналась новая жизнь – жизнь познания человека индивидуального.

– Как там тебя? Колбаса есть?

– Нет! – голосом пионера ответил будущий защитник Отечества.

– А что есть?!

– Два бутерброда, пряники, сушки и немного конфет, – отрапортовал юный ленинец.

– Ну, кинь что-нибудь на стол! Ты – нам, мы – вам.

Команды, не перебивая друг друга, сыпались от Первых по очереди. Ранжира в том коротком знакомстве ещё не было, и поэтому все Первые друг к другу относились с уважением.

Очкарик, не опуская головы, нервно зашарил по сумке, его тело немного склонилось в сторону прапорщика и как бы просило о помощи. Но тот только громко выдохнул и в очередной раз протёр лицо. Обладателю серой куртки стало понятно, что повторения поступка Павлика Морозова в данной ситуации не состоится. Нервно двигая затылком, он опустил голову и начал осознанный отбор съестного для поставки на стол Первых. Но так как его действия имели затяжной характер, Серёге было велено взять его сумку и передать её к нам на досмотр. Выполнив вменённое ему указание, он снова привёл себя в состояние боевой готовности.

– Ничего себе, два бутерброда!!! – Я вытащил из холщовой котомки палку сервелата и кольцо копчёной колбасы, два батона белого хлеба и кусок сыра весом под кило. Остальное содержимое было уже неинтересно.

– Ты че, жмодяра?! … – разноголосо взорвался стол.

У Вторых появился интерес, они стали поворачиваться и даже, осмелев, привставать со своих сидений.

– Нет, меня собирала мама, я и не знаю, что она туда запихнула, – потеряв голос, пролепетал очкарик.

У него затряслась нижняя губа, очки вспотели, он всем телом повернулся в сторону прапорщика, но с той стороны на него осуждающе смотрели Вторые. Их взгляда он не перенёс, и, чтобы хоть как‑то стереть себя из этой сцены, обмяк, ссутулился и уткнулся в окно лбом. Он молча заплакал, выдувая на стекло пар, который проступил росой вокруг его головы, и в нашем обществе появился Третий.

– Дурак! Щаз приедем, нас всё заставят сожрать! А всё, что не схаваем, выкинуть! – сказал один из Первых, который был явно подкован и действовал в рамках своих твёрдых знаний.

По сути, он в нашем временном коллективе стал дирижёром и, честно говоря, было удобно быть Первым, равным и приближенным к человеку, знающему наперёд всё.

Когда все припасы Вторых были разделены, чтоб лучшей частью вскормить Первых, из Вторых к нам присоединились двое, добавив на стол каждый от себя ещё по одной бутылке водки. НУ ЧТО ЗА НАРОД? НЕЛЬЗЯ, НЕТ, А МЫ ВСЁ РАВНО, ПОЖАЛУЙСТА. Откуда!?! Умом Россию не понять. Выделившись из Вторых, они не стали равными нам, но для остальных перешли к Первым.

Беседа лилась своим чередом – я молчал и больше слушал. Дирижёр рассказывал, как вести себя на пункте сбора. Он знал всё: весь распорядок и все действия. Первые разрабатывали план, чтоб нести службу прикольно, вместе, одним строем.

Дорога не кончалась, мы покуривали прямо в автобусе, водитель, подглядывая в зеркало заднего вида, ставил бровки домиком, но молчал. Ему по-отцовски было нас жаль, и весь наш кавардак он расценивал как «Пусть дитяти напоследок потешатся!».

 

Первые уже давно перепрессовали Вторых на другие места, а на освободившемся сиденье накрыли стол. Сами мы сидели вокруг него, а кто не мог дотянуться, тому передавали.

– Командир, а нам поссать-то дадут?! – спросил я развязным тоном.

Прапорщик словно ожидал команды – он резко поднялся со своего места и быстро прошёл в нашу сторону.

Придерживаясь за верхний поручень, он принагнулся над столом и, протянув руку, подхватил открытую полбутылку, затем, как горнист, приставив горлышко к губам, вознёс её в приветственном порыве к потолку и замер, вливая в себя содержимое. Наш восторг, не подтверждённый аплодисментами, он принял как должное и, взяв со стола кусок отломленного хлеба, нюхнул его, скомкал и зажевал. Оглядев нас и ещё раз посмотрев на стол, он невозмутимо вернулся на место.

Мы аж привстали, а Вторые же, видимо, питавшие надежду на справедливость, словно растворились. И только Третий сидел, не меняя позы, уткнувшись в стекло, которое от слёз и дыхания покрылось сопливой слизью.

– Если вы такие кентовые, можете ссать в сапог, а остановки, чтоб вас потом ловить по полям и лесам, не будет, – сказал прапорщик и затих, прикрыв глаза.

Он потом ещё один раз подошёл и выпил, но в этот раз его жажда была умеренней, зато аппетит – волчий: пришлось даже пополнить стол за счёт второй колонны.

– Всё! Сворачивайтесь, подъезжаем! – произнёс он, возвращаясь на место.

Больше мы его никогда не слышали. По приезде он передал нас и запечатанный пакет какому-то капитану и вернулся в автобус. Я его запомнил – он первый мой военачальник, который отвечал за меня, и которому я был обязан вверить свою жизнь для свершения ратных подвигов. Именно он позволил нам окунуться в первый в нашей жизни недетский коллектив, образовавшийся в короткое время по законам живой природы.

1Старики – молодые люди, прошедшие армию, но ещё не женившиеся и потому скитающиеся с дворовыми командами.
Рейтинг@Mail.ru