Слава КВКИУ!

Александр Иванович Вовк
Слава КВКИУ!

Я догадался, что погиб! Меня раздавила безысходность! Наконец, можно было не вставать… Погибшим это делать ни к чему!

Всё же я затрепыхался, чтобы прочувствовать своё новое состояние! И даже приподнялся, и даже разглядел, как у меня перед носом, устремляясь вдаль, поочерёдно заелозили две чужие лыжи. На одной белой краской коряво было нанесено: «Не уверен…». А на другой: «Не обгоняй!»

Я и не собирался! Потому опять свалился на бок! И, отдохнув, долго боролся с непослушными лыжами, будто перевернутый на спину жук! И лёжа мечтал отъехать или отползти от старта так далеко, чтобы стать незаметным, чтобы больше не позориться!

Но нет худа без добра! Оказалось, что я слегка согрелся. С чего бы это? Только руки по-прежнему оставались чужими.

Бесполезные палки волочились по лыжне за счёт ремешков, зато освободившиеся ладони я засунул в карманы брюк. В них оказалось слегка теплее. Но такое решение таило угрозы. Палки поочерёдно переплетались с лыжами, и я нырял носом в снег. Потом… В общем, зачем подробно воспроизводить все мои муки? Итак, всем понятно!

Но кое-в-чём я всё же разобрался, поскольку худо-бедно, но удалился от старта, пожалуй, на полкилометра! Прогресс налицо! Кто-то впереди продолжал маячить белым номером, но догнать его мне не светило. По крайней мере, не сегодня. А разворота, где смогли бы срисовать мой номер, мне вообще не видать. Разве, через месяц, если в пути не замерзну. Внутренне я приготовился к тому, что за сход с дистанции Володин меня покарает, но что я мог поделать? Такова, видно, моя судьба! Без вариантов!

Наконец, незначительный пригорок визуально закрыл меня от старта, и я расслабился, едва не оставшись из-за перенапряжения без спины, перестал шагать. И принял решение. Раз уж мне не суждено дотянуть до разворота, то подожду-ка я своих ребят здесь. А там будет видно, как жить дальше! Не расстреляют же меня, в самом деле!

Я успокоился и огляделся. На бугре продолжала вертеться параболическая антенна с надписью «Тесла». Её будку разукрасили бело-красными полосами. Чтобы наши лыжники случайно не наскочили? В будке, конечно, тепло, но там другая напасть – коварное излучение. Приходилось держаться подальше.

Чуть впереди безмятежно отдыхали трое однокурсников из взвода, стартовавшего до меня. Они призывно мотали в небе лыжными палками, приглашая к себе, но наши настроения вряд ли были совместимы – я ощущал себя битым французом, а они – беззаботными курортниками.

Рядом мощно прорычал серебристый Ту-134, набирая скорость. От него расходилась морозная волна, искрясь снежинками. Только потом донеслись раскаты реактивных двигателей, а их копоть новым слоем рассеялась по снегу.

К окошкам с интересом припали, показывая на нас пальцами, полные счастья пассажиры. Им, как и мне, очень хотелось домой, но их-то желания скоро сбудутся, я же вконец замёрзну здесь с прикрученными к ногам дровами.

Тоска резанула душу! Хотя бы мама почувствовала, что творят с ее сыном!

Понятное дело, она не почувствовала. Она на двух сковородках, как обычно, пекла любимые мной блины. И как после такого, скажите мне, курсанту не тосковать о нормальной человеческой жизни?

18

От последних воспоминаний в мозгу застряла памятная дата. Конечно, тогда было 13 июля 67-го года. Крохотный вокзал маленького, жаркого, но с очень низкой влажностью курортного городка Байрам-Али. Я, наконец, вырвался из рук плакавшей матери, чтобы не зареветь самому, и укрылся в вагоне увозившего меня поезда.

Мама-то сердцем знала, что я уезжал от нее навсегда. Уезжал, чтобы встроиться во взрослую жизнь. Я же тогда ровным счётом ничего не понимал, но не хотел ничьих слёз. Ещё что-нибудь подумают! В голове варилась странная каша. Ещё была надежда, будто всё происходившее – это просто так… Как бывает после сна, – лишь глаза раскроются, и всё окажется по-прежнему, всё на своих местах. Всё знакомо и любимо!

А было мне тогда полных семнадцать лет и полтора месяца сверху. Столько же набрал в 43-м мой отец, когда его призвали на фронт, почти полностью поглотивший предыдущие призывы. И отец уходил от плачущей матери, моей бабушки. И тоже – навсегда.

Впрочем, у него вышло не так уж скорбно, как у большинства. После войны он несколько раз возвращался домой, но только в отпуск. А из родного дома тогда тоже выпорхнул навсегда! Как раз в тот военный день.

И я потом не раз прилетал в родительский дом на каникулы. Но для матери это становилось лишь радостным эпизодом в ее жизни. Это совсем другое для нее, нежели она ждала, потому что родной птенец давно оказался вне ее опеки. Очень уж неожиданно он оперился и вылетел из-под её крыла! Теперь она не имеет на него прежнего влияния, да и он смотрит на нее теперь как на мать, а не на прежнюю маму, которая когда-то составляла весь его мир.

19

Пока мы сдавали четыре вступительных экзамена с одним днём подготовки перед каждым из них, нас усиленно эксплуатировали при появлении таких возможностей, но готовиться давали. Никто и не возражал. Нам было даже интересно.

Например, как-то раз нас построили, отсчитали человек сто и повезли на комбинат «Оргсинтез», самый крупный не только в нашей стране, но и в Европе. Его тогда только готовили к пуску, потому нам, разумеется, доверили самое важное – подметать плоскую крышу одного из цехов. И мы обомлели от его размеров. Лишь ввиду подлинной бесхозяйственности и расточительности, как нам казалось, на той крыше не устроили аэродром или хотя бы несколько футбольных полей.

Но мы свою задачу решили на совесть. Четыре больших самосвала вывозили строительный мусор, который с нашей помощью спустили вниз по специальному жёлобу!

Но не это главное! Не мусор и не крыша врезались в память после посещения комбината, а то, как нас туда везли!

Вполне по-военному везли. Организованно! На открытых однотипных грузовиках по путанной окружной дороге вокруг города. А мы жадно регистрировали в памяти ускользающие впечатления.

И вдруг! Чудо действительно произошло вдруг, но продолжалось долго! Нам показалось, будто всю земную атмосферу подменили насыщенным яблочным ароматом. Будто нас вперемешку с теми яблоками утрамбовали в одной корзине!

И это представлялось настолько же удивительным и внезапным, как и обыденным, что мы даже устыдились своих восторгов! Настигнутые яблочным ударом, мы продолжали мчаться и молчать, внешне не проявляя удивления, а запах продолжал нас атаковать, не отставая! Каждую секунду…

Знаю, что сегодня кто угодно ухмыльнётся, мол, и что же в том необычного? Ну, яблоки! Пусть даже очень много яблок! Что же, вы их до того никогда не видели? Или не знаете, как чудесно пахнут некоторые сорта? Ну, запах – и что с того?

Такие люди нас не поймут! Дело-то было не в запахе! Совсем не в нём!

Ни в какой сказке, ни в каком сне, я даже не мечтал встретить подобный аромат с таким фантастическим размахом! Чтобы на всю округу! Чтобы четверть часа он преследовал нас, мчащихся мимо! Невероятно!

В общем-то, мне уже приходилось как-то собирать урожай в яблоневом колхозном саду, но даже там запах по носу не бил! И только вдоль шоссе под Казанью, где тянулись даже не огромные колхозные сады, а обычные на вид неказистые дачки, прячущиеся за почерневшими от времени дощатыми заборами, встретилось это феноменальное чудо!

Одна дачка за другой! Одна за другой! Заборы, заборчики! Дачи, дачки! И всё! Никаких огромных садов! Лишь скромные разрозненные участки, садики, деревья! Так откуда же взялся этот бесконечный запах аппетитных яблок! Неужели за дачными заборами больше ничего не росло?

Может, из нас не все тогда вполне осознали, что встретились с подлинным чудом! Пожалуй, где-то в Индии или Никарагуа, где жителям не в радость даже экзотические бананы и обезьяны, оно показалось бы заурядным, но ведь не в средней полосе…

Я и сегодня помню то наше коллективное потрясение! И совсем не запах яблок помню, а то, как мы бесконечно ехали и ехали, и жадно вдыхали, и вдыхали аромат… А он не исчезал километр за километром! В нём заключалось удивительное и непознанное нами чудо природы. В нём было острое ощущение новой необычной для нас жизни, была тщательно маскируемая нами тоска по родному дому и близким людям, по свободе, которой мы надолго лишимся, сдавшись по собственной воле в военное училище.

Что-то внутри меня тогда дрогнуло: «А всё ли я правильно делаю? По тому ли пути решил идти всю жизнь? Не разочаруюсь ли? Выдержу ли? Не стану ли потом переигрывать судьбу заново, будто кто-то выделит мне дополнительные годы жизни?»

20

Второй раз нас привезли уже в реальный, хотя и земной рай. Именно так тогда я это и воспринял.

Только представьте. На узкую полосу песчаного берега Волги тонким слоем ласково накатывают легчайшие волны. Даже не волны, а зеленоватые струйки ластящейся к ногам воды. Исполнив ритуальный танец, струйки отступают по разглаженному ими же песку. Чудный запах мелкой рыбёшки, серебрящейся в солнечных бликах, перемешивается с запахом смолы огромных сосен, вцепившихся в берег разветвленными жилами своих корней. Высокие шапки хвои таинственно шумят. Другой берег едва различим в толстой дымке многих километров.

Просто сказка! И в этом природном великолепии догадались разбить международный молодёжный лагерь «Волга». К нашему приезду он оказался почти готов к приёму первых гостей. Оставались лишь некоторые штрихи, которые нам и предстояло торопливо нанести на эту красоту своими руками.

Не знаю, кого куда (мы тогда плохо знали друг друга и даже считались конкурентами в вопросе поступления), но меня сразу определили на работу в кафе. Оно поместилось в прозрачном легком здании с крышей в виде ракушки голубоватого цвета. Всё было красиво, удобно и современно. Впрочем, мне немедля посоветовали не пялиться по сторонам, а вместе с тамошним электриком Толей поскорее подключить к сети всевозможные светильники в баре, а ещё – соковыжималки, миксеры, электрические чайники, кофемолки, печки, духовки и даже не знаю, что!

 

Воспользовавшись столь ответственным заданием, я попросил принести корзину ананасов и два кг мороженого – чтобы испытать соковыжималки и миксеры. Моей просьбе вняли, что-то записали в блокноте и обнадежили: «Ага! Ждите!»

Когда я справился с большей частью работы, так и не испытав оборудования из-за отсутствия ананасов, меня в связи с временным отсутствием каких-то электротехнических штуковин отпустили на перекур.

У Волги, которая в этом месте казалась мелкой и ручной речушкой, было спокойно и красиво. Буквально в десятке шажков от кафе едва заметные колебания воды и лучи солнца, объединившись на песчаном дне, рисовали причудливые узоры. Приятный запах сосновой смолы, любимый мною с детства, склонял к лености. Сидеть бы там всегда и вдыхать полной грудью тот дивный хвойный воздух. Под ногами трещали давно раскрывшиеся сосновые шишки, а юркие мальки стремительно шныряли на мелководье.

Удивительная простота природы здесь превратилась в красоту, которая бесконечно расширялась во все стороны, и приятный запах гниющих водорослей дополнял милую сердцу картину, делавшую меня беспомощным от внезапно раздавившего душу счастья.

То и впрямь был настоящий рай! А, может, просто сказка, сотворенная людьми и местной природой!

Но и сказка возводилась не для нас! Не для курсантов, доставленных сюда на день и для ускоренного наведения марафета, а для приезжей иностранной молодёжи! Нас умело оттесняли от этой красоты то ли неведомые нам обстоятельства, то ли наши собственные планы на военное будущее, то ли полное отсутствие справедливости на Земле. Знаете ли, очень обидно становилось оттого, что в жизни каждому уготовано нечто своё, но совсем не то, что ему хочется!

И тогда, обессиленный этой милой красотой, предназначенной не нам, присел я на песочек, облизанный тишайшей Волгой, разулся, опустил в воду ступни, и так мне тошно сделалось от внезапно пережитого, что не описать! Непосильная тоска прямо-таки придавила. Хоть плачь, хоть криком кричи от всей этой непонятности, безнадёги, бесправия, безысходности и прочувствованного вдруг своего сиротства и ненужности. Рядом текла иная жизнь. И мне тоже хотелось в неё. Но такой исход совершенно исключался. А почему, собственно говоря?

Я уехал из дома недавно, меньше месяца прошло, а обратно тянуло уже до умопомрачения. Особенно, ночью, когда служба оставляла в покое. Так и бросил бы всё здесь, а сам метнулся обратно, домой! Штыки в землю! Бери шинель! Всё к чертям! Судите, как хотите! Надоело! Впереди всё непонятно! Справлюсь ли! Удержусь ли? Устал!

Но что-то подсказывало: «Раскисать нельзя! Надо работать! Когда плотно занят, как-то забываешься. Тогда живёшь, а не стонешь!»

Вот и электрик Толя что-то принёс, машет мне рукой:

– Что, друг? Превратился в яблочное повидло? Я тебя понимаю – в таком раю только экзотические фрукты и кушать, а не метлой махать! Но производственный план – самый важный план! Умойся в Волге, и через минуту – вперед! К новым вершинам европейского социализма!

«Шутник! Но он-то сейчас почти дома! Значит, не сирота казанская, как я. И едкие сомнения в правильности выбранного курса его, как видно, едва ли гложут!»

21

Однажды всех нас, абитуриентов (так называли претендентов на зачисление в училище), беспорядочным строем (на другой мы были не способны) отвели в клуб. То было большое краснокирпичное здание в три этажа. В нём самым важным, конечно, был огромный зрительный зал.

Сначала перед нами выступил весьма скромный и немногословный летчик-испытатель герой Советского Союза Георгий Мосолов, которого я давно знал, благодаря его мировым рекордам высоты и скорости. Этим все тогда гордились! Я же авиацией, как и вообще техникой, интересовался с малых лет. А теперь увидел Мосолова таким, каким он был в жизни. Признаться, это произвело сильное впечатление. Ещё бы! Герой! Рекордсмен! Биография! Легенда!

Тяжелая авиационная авария поставила крест на его лётной карьере и военной службе. И все лишь удивлялись, как он вообще остался жив в ситуации, когда на высоте около тридцати километров с самолёта сорвало защитный колпак кабины. Лётчики называют его фонарём. Произошла разгерметизация. Мосолова чем-то улетающим сильно искалечило, однако сильнейшая воля позволила ему спастись.

Мы тогда проводили аналогию между ним и Алексеем Маресьевым. В те годы герои пользовались огромным уважением народа. Тогда наш народ знал Героям цену! Это потом он качественно изменился сам, а вместе с тем перестал почитать и тех, на кого ему по-прежнему следовало равняться.

Говорил Мосолов негромко. Мы понимали – ему тяжело. Помогал микрофон. Можно было издалека заметить, что части черепа на лысой голове у него нет! Ужас! Вместо нее вибрировала, будто мембрана кожа, провисшая в травмированных местах. Смотреть на это было жутковато, даже заставляло отводить глаза для передышки, но сама травма становилась вещественным доказательством того, что мы видим не придуманного, а настоящего героя и, в то же время, обыкновенного смертного человека, как и мы. Но мы-то не герои.

Кто-то сегодня, пожалуй, нас не поймёт, но я сознаюсь – впечатление от встречи было сильным. Ведь Герой обращался именно к нам! Он говорил для нас, хотя кем мы для него были? Обычными безликими мальчишками, которые ничем великим себя пока не проявили? Да и проявим ли когда-то, большой вопрос.

Но ещё много дней потом лётчик Мосолов мне вспоминался. Он будто сам вопросы мне задавал: «А как бы поступил ты, с проломленной головой в полуразвалившемся самолёте, истекая кровью? И вообще, как ты считаешь, спасать себя – это подвиг или простое стремление выжить? А если прибавить спасение самолёта? Стоило ли его спасать, когда сам буквально обнимаешься со смертью? Присягу ты пока не принимал, это я знаю, но всё-таки спрошу: а что такое воинский долг, ты как его понимаешь? А понимаешь ли, что свой долг ты обязан выполнять до конца, даже едва живой? До последнего шевеления! Разве не так было на фронте? Но я ведь, по большому счёту, и не мог поступить иначе – у меня просто не было другого выхода, кроме как стараться выжить! И мне неудобно теперь, когда люди превозносят меня как Героя! Ведь в своем представлении я остался самым обыкновенным лётчиком, который всего-то старался выполнить полётное задание. Такой я и есть. Я лишь старался посадить машину, чтобы на земле можно было разобраться в причинах аварии. Никакого героизма в своих действиях не вижу! Это – всего лишь моя работа! Сложная, иногда опасная, но работа, которую кто-то для страны, для вас, для всех нас должен делать! Я готов рассказать вам, мальчишкам, которые скоро везде заменят нас, всю правду того полёта, но она предельно проста, а вы ждёте от меня захватывающей героической истории. Я мог бы ее придумать, но это будет не честно! Вы должны узнавать от старших настоящую жизнь, а не придуманную!»

После того, как начальник политического отдела училища полковник Дыбалин поблагодарил Георгия Мосолова за интересную беседу и вручил ему букет цветов, на сцену поднялся для разрядки училищный духовой оркестр. В занимательной форме его дирижёр и начальник рассказал нам о каждом музыкальном инструменте, сразу же демонстрируя его в действии. Фагот, тромбон, свирель, литавры! Что раньше я мог о них сказать, но после того рассказа хоть немного ориентировался.

Потом нам мастерски исполнили фрагменты наиболее известной и популярной классической музыки. Пожалуй, впервые я почувствовал сильнейшее воздействие оркестра на людей. Менялась музыка, менялось и настроение. То она текла нежно, расслабляя меня, то бурно и восторженно! То напрягала таинственностью, будто жилы вытягивала, то переполняла тревогой и страхом! Потом воодушевляла и поднимала на немедленные подвиги, вселяла уверенность и силу! Здорово! И интересно.

Заодно мы узнали, что училищный оркестр, ставший в скором времени вполне нашим, уже лауреат многочисленных конкурсов и премий, которые я и запомнить не успел. Но некоторая гордость за «наше» училище во мне уже зародилась. Я, как и все, пожалуй, стал понимать, что чужие достижения в какой-то степени уже воспринимаются нами как собственные. И если я поступлю в училище, то стану причастен к ним более, нежели теперь. По всему выходило, что теперь и от меня потребуются какие-то достижения, которые прославят училище. Но что я могу? Пока – ничего!

22

Мигом пронеслись три напряженные недели, сдавленные в неразделимый сознанием серый комок напряженных дней. За это время внутри меня кое-что перегорело, а снаружи что-то притёрлось! Я слегка успокоил свои нервы, перетерпел, нацелился.

А как только оказался среди зачисленных в училище трёхсот везунчиков, всех нас без раскачки взяли в такой плотный оборот, что самому теперь не верится.

Первые полгода не то чтобы скучать, но не хватало времени, чтобы на завтрашние занятия авторучку чернилами заправить…

Теперь в это трудно поверить, но так и было! То тяжелое время сегодня вспоминается с улыбкой.

Поначалу мы почти непрерывно подвергались истязаниям, которые обобщенно назывались курсом молодого бойца. То была адская смесь первоначального военного обучения с всевозможными пытками днем и ночью! Были ранние подъемы и непривычные утренние зарядки. Были очереди в туалет и умывальник, спешка всюду, неумелая подшивка подворотничков и занятия весь день. Были вечерние поверки, до которых трудно дотянуть, не заснув на ходу. Было капание на мозги новоиспеченных командиров отделений, преисполненных собственного достоинства, и их крикливые команды «становись», «подтянись»… Ну, да! Нам недоставало лишь одной команды – «утопись!»

Припоминается, как наш командир взвода старший лейтенант Володин, он же – курсовой офицер, – проводил на плацу занятие по теме: «Строевые приёмы с оружием».

Всё было нам в новинку, всё непросто, всё утомительно, всё тяжело и физически, и психологически!

Когда те приемы выполнял сам Володин, демонстрируя их нам, на него было приятно поглядеть, насколько всё получалось чётко, красиво, без сучка и задоринки. Но когда пытались повторить мы, то сразу всплывала наша полная беспомощность и неуклюжесть. Мы ничего не умели. Мы быстро уставали. Мы нервничали, не успевали, злились друг на друга, срываясь в мелочах. Всё опостылело, но нас держали крепко, потому приходилось учиться, приходилось успевать, приходилось овладевать!

И вдруг ко всем нашим неприятностям еще и дождь полил. Не ливень, но все равно, самый настоящий летний дождик. Под таким долго не простоять – промочит насквозь.

А наш Володин даже бровью не повёл, хотя стоял под тем же дождём, что и мы! И нам не позволил шелохнуться:

– «Смирно! Стыдно военнослужащему от дождика раскисать! Продолжаем занятия! Ремень… Отпустить! Чётче, товарищи курсанты! Чётче! Резче! Фиксируйте крайние положения! Самостоятельно принимайте положение «смирно». И – не шевелись!

В ходе строевых занятий мы не принадлежали себе. Нашей воли в нас будто и не было – мы подчинялись командам командира взвода, подчинялись еще не закрепившемуся в нас долгу, подчинялись неизвестно зачем придуманной дисциплине.

И как будто не было ничего удивительного в том, что мы уже не обращали внимания на непрекращающийся дождь! Ну, и что с того, что продолжался он, основательно поливая нас, ведь мы так и продолжали выполнять диковинные приёмы с автоматами, изредка сдувая с носа зависшие на нём капли влаги, поскольку руки постоянно заняты.

«На ремень! На грудь! Оружие – положить! В ружьё! Ремень – отпустить, ремень – подтянуть! Оружие – за спину…»

А дождь, между тем, не кончался. Уже на плацу асфальт почернел, а потом покрылся лужицами с разрастающимися в них кольцами. Видимо, надолго он за нас взялся! Мы нешуточно промокли. Сначала неприятно потекло за ворот с фуражек, с ушей, потом капли зависали на носу и срывались с него во время резких движений с автоматом. Но вытираться-то нельзя! Недопустимо совершать даже лёгкие движения, не связанные с выполнением оружейных приёмов!

Все видели, конечно, как на парадах военнослужащие стоят, не шелохнувшись. Вот и мы также!

Скоро к спине приклеилась гимнастёрка и майка под ней, хотя плечи под толстыми погонами остались островками сухости. Вода в избытке затекала даже в рукава…

Но мы дождались короткого перерыва, когда дождь заметно ослаб.

Тогда наш Володин в потемневшем от влаги кителе скомандовал: «Взвод! Разойдись!»

Как же хотелось сразу присесть или прислониться к чему-то уставшей спиной, но плац всегда пуст, как чисто поле, а с него далеко не убежишь! Да и Володин может специально потренировать, как он обычно и поступал, поддерживая в нас внутреннее напряжение.

Чуть что, сразу команда: «Взвод! В две шеренги становись!» Попробуй не успеть на своё место. Будет тренировать снова и снова, пока не научишься. Но не тебя одного, а всех. Потому товарищи хорошо понимали, из-за кого они испытывали дополнительные мучения. Понимали, кому должны быть благодарны!

 

Учитывая это, мы горохом раскатились в разные стороны, особо не удаляясь и пребывая в готовности опять занять своё место в строю. И вдруг удивились, и даже рассмеялись, сами не понимая, от чего нам, промокшим до нитки, стало так весело?

Просто там, где только что мы стояли, посреди мокрого асфальта и луж, остались наши четкие сухие следы! Ровно тридцать шесть крохотных сухих площадок! След к следу! В две струнки! А вокруг мокрый асфальт, разогретый показавшимся солнцем, уже интенсивно парил. Так же парили и мы своими гимнастёрками защитного цвета. В таких же воевали наши отцы и деды!

Кто-то скажет, пустячок! Пожалуй, что так!

Что уж там! Дождик, сухие следы, мокрые гимнастёрки, оружейные приёмы! Смешно!

Но всё это врезалось в душу и в память как символ нашего первого преодоления себя. Ведь на гражданке от дождя мы со смехом бросились бы, куда придётся, а теперь…

А теперь, вон они, наши сухие следы на асфальте! Наши первые следы в большой истории страны, которую мы впредь обязаны защищать! А пока мы со смехом дивились этим следам, постепенно становясь другими, приспосабливая своё индивидуальное существо к новой роли в большой Советской Армии!

На следующий день, сразу после интенсивной тактической подготовки, старший лейтенант Володин опять дрессировал нас, но уже без оружия, как и полагалось по расписанию занятий. Потому строевые приёмы мы осваивали не на училищном плацу, а на заасфальтированной площадке рядом со своей казармой.

Тот день уходящего казанского лета выдался очень жарким. Более остальных это чувствовали мы, надрываясь и вышагивая то в одиночку, то шеренгами по четыре, то взводным строем. Наши гимнастерки в характерных местах потемнели от пота. Володин всех основательно загонял, называя это издевательство сколачиванием подразделения и добиваясь полного взаимопонимания и однообразия наших движений.

Возможно, подразделение от его действий и впрямь сколачивалось в нечто более плотное, но мы едва не разваливались на части от усталости, от жары, от тяжелых черных сапог, которые солнце с лёгкостью превращало в индивидуальные печки для пылающих от жара ног. А ещё сползающие портянки, в кровь натирающие ноги… Ладно, о них – потом!

Но даже в мучительной жизни курсантов случались просветы. Это мы поняли, когда заметили приближение знакомого старичка в белом фартуке. Только ему разрешалось торговать на территории училища то пирожками, то вкуснейшими беляшами, почти домашними, даже мороженым.

Старичок с напряжением толкал в нашу сторону обычную для городов того времени тележку-термос. Именно из таких тележек мы когда-то покупали волшебного вкуса мороженое. И вот оно само приближалось к нам, будто в сказке. Но нам-то как быть? У нас ведь строевая подготовка! Мы в строю… Из него по своему желанию не выйдешь!

Володин, молодец, как специально подгадал под нас, объявив перерыв. Мы облепили тележку. Старичок справлялся шустро, и мы вмиг получили своё эскимо, отсчитав ему по двадцать две копейки серебром и медью.

Боже мой! Забытый шоколадно-сливочный вкус! Осколок притягательной гражданской жизни!

Потянулись минутки блаженства, мигом вернувшие нас в счастливое прошлое.

Всё рухнуло внезапно! И ничего не поделаешь, раз уж раздалась въевшаяся в нашу печень команда Володина: «Взвод! Закончить перерыв! В две шеренги… Становись!»

«Боже мой!» – лихорадочно обдумывали мы свои действия.

Никто из штатских этого понять не в силах! Но и мы не знали, как нам быть? Следовало броситься к месту построения и без суеты занять своё место.

Но мороженое то здесь причём? Как быть с ним, ведь оно едва распечатано? Не выбрасывать же? Может, где-то пристроить на время? И жалко! И дорого для нас, еще не получивших даже первого своего денежного содержания в должности курсантов – семь рублей восемьдесят копеек.

В нашем сознании тогда никак не укладывалось, что мороженое можно выбросить!

Какое-то мгновение тридцать шесть одетых в военную форму мальчишек растерянно переглядывались, оглядывались на Володина (неужели не шутит?!), который будто и не понимал их терзаний, их душевных мук. И, уже самостоятельно подчиняясь тому служебному долгу, который через некоторое время станет самой их сущностью, дрогнули…

Кто-то в сердцах первым швырнул мороженое в бак с дымящимися окурками. Потом туда же полетели и остальные порции. Кто-то ещё тянул время, старался лизнуть про запас и чуток задержаться на фоне остальных. Но раздалась команда «Равняйсь!» И пришлось броситься в строй…

Кажется, тогда мы отбросили не столько своё несъеденное мороженное, сколько безответственное до тех пор отрочество. И потому начинали понимать нечто самое главное в жизни достойных мужчин. Уже готовились ради него жертвовать для начала своими житейскими радостями, а потом, если придётся, и жизнью. В этом состоит одна из многих особенностей выбранной нами профессии! Приходилось привыкать!

В третий памятный раз наши услуги понадобились в Вахитовском районе Казани. Почти рядом с ракетным училищем. Тогда у входа в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького городские власти готовили открытие монумента «Павшим за советскую власть».

По смысловой трактовке монумент казался необычно смелым. Хотя бы тем, что фигура раненного полураздетого человека была представлена лежащей. Он из последних сил тянулся к светлому будущему, указывая впереди себя вытянутой вперед рукой. Сразу представлялось, будто умирающий от ран боец просит соотечественников быть достойными погибших за светлое будущее героев.

Казалось бы, по такому поводу ёрничать не пристало, однако быстро нашлись острословы, не со злости, возможно, переименовавшие монумент – «Все вы там будете!»

Дело в том, что вытянутая рука указывала на кладбище, вплотную примыкавшее к парку.

В общем-то, намёк оказался достаточно прозрачным, хотя и неправдоподобным, ведь на том кладбище давно не осталось свободного места. Но именно на нём в марте 1962 года первоначально был захоронен Василий Сталин. Изощренная хрущёвская клевета на его отца коснулась и сына. В Казани Василия только окончательно добили, хотя травили долгие годы. Официально всё выставили в выгодном для Хрущёва свете.

Даже зная в подробностях, что Василий в своей жизни накуролесил немало, мне его и теперь жаль. Хотя и в нравственном плане он не годился на роль идеала, и пил, иной раз, изрядно, но, несмотря ни на что, оставил после себя немало достойных свершений, которые гнилой человек, каким был сам Хрущёв и оба его сына, не совершил бы никогда.

В Казань же Василия Хрущёв сослал после им же организованной восьмилетней отсидки в различных тюрьмах. Всегда не под своим именем, а под номером и в одиночных камерах, что особенно мучительно. Сослал не смирившегося, поскольку Василий так и не прекратил заявлять повсюду, что Хрущёв является убийцей его отца, убийцей Сталина! Но сажать за это было нельзя, ведь Василий не лгал! В его словах заключалась истинная правда!

Потому восемь тюремных лет Василий отсидел в отместку Хрущёва великому вождю. Именно столько военный трибунал во время войны назначил сыну Хрущёва, когда тот, хотя и непреднамеренно, но застрелил своего товарища-офицера. Застрелил его, пребывая в пьяном виде.

По всему выходило, что Никита Хрущёв всё же отомстил Сталину! Отомстил хотя бы посмертно! Пусть не в полной мере, ибо хрущёвского отпрыска за измену расстреляли, а расстрелять Василия Джугашвили (все документы ему принудительно переделали на эту фамилию) Хрущёв так и не решился, хотя очень хотел. Василия не расстреляли, но потом подло отравили. Как и отца. А по стране распространили слухи, будто Василий сам виноват – очередной раз перепил сверх всякой меры.

Пардон, я удалился от темы! Вернусь-ка я к монументу «Павшим за советскую власть».

Рейтинг@Mail.ru