Кого выбирает жизнь?

Александр Иванович Вовк
Кого выбирает жизнь?

12

Воспоминания преследовали меня, навязывая всякий раз одну и ту же тему. Я и рад был бы подумать о чем-то ином, но не получалось. Память навязчиво высвечивала только нашу последнюю беду в ее долгом и страшном развитии.

Тогда утром, что весьма нехарактерно, а потому и неожиданно, к нам явился участковый врач, вызванный вторым экипажем «Скорой». Обычно участковый приходит после обеда или даже вечером, хотя больным, если уж вызвали, нужен он всегда немедленно. Кое-что нас всё-таки обрадовало: пришедшим врачом оказалась не та, проверенная ранее на профпригодность, Дюймовочка.

Впрочем, мы обрадовались бы, наверное, и ей, ибо за прошедшую ночь «Скорая» так и не приехала, сколько я ни звонил и ни ругался с диспетчером по телефону. Но время-то ночное, когда в их министерское гнездо звонить бесполезно, вот я ничего и не добился!

Теперь пред нами предстал пожилой озабоченный врач, откровенно нереспектабельный, сутулый, скорее всего, прежней, еще советской закваски, которому мы интуитивно сразу поверили.

Несмотря на ранее утро, выглядел он уставшим и торопливым, однако к больной не подошел пока не вымыл руки! В наше время это воспринимается с удивлением! Попросил табуретку, присел рядом с тобой, уточнил, где болит, поглядел на оставленные ранее кардиограммы, одновременно слушая меня об истории болезни, измерил своим тонометром давление, засек частоту сердечных сокращений, обеспокоенно покачал головой и приказал мне «немедленно собирать больную».

– В таком состоянии я ее здесь не оставлю! У вас есть городской телефон? Покажите!

Всё это у него заняло минут пять-шесть. Еще минут десять участковый дозванивался и требовал по телефону немедленно прислать специализированную машину для экстренной госпитализации больной с тяжелым обширным инфарктом миокарда. На том конце провода, видимо, активно возражали, ссылаясь на невозможность сделать это в ближайшее время, на что участковый мрачно и спокойно проговорил:

– Вот, что! Если машины не будет через установленные двадцать минут, я напишу на вас докладную, а мои клиенты будут вправе подать лично на вас заявление в суд за неоказание помощи человеку в тяжелом и беспомощном состоянии. Надеюсь, вы последствия этого для себя понимаете! Уточняю адрес! – (он продиктовал адрес, глядя в свой блокнот, и попросил меня, если возможно, стакан чаю без сахара).

Мы с ним еще посидели некоторое время рядом с тобой, а через полчаса приехавшая кардиологическая бригада принялась готовить тебя к эвакуации в больницу. Я потерял нашего благодетеля-участкового из виду лишь на улице, когда он честно доделал своё дело, а тебя уложили на носилки в машину.

«Не успел поблагодарить хорошего человека и врача, который, пожалуй, один-единственный оказался достойным этого! – с сожалением подумал я, устраиваясь рядом с тобой в машине. – Ничего, сделаю потом!»

По дороге, чтобы из вежливости хоть одним словом обмолвиться с сидящим по другую сторону носилок врачом, я поинтересовался, почему же «Скорая помощь» приезжает на вызовы спустя несколько часов или вообще не приезжает? Я понимаю, что вина в этом не самих врачей, но почему же? И есть ли какие-то приоритеты в том, к кому раньше посылается машина?

– А что мы можем поделать? – без злости оправдался врач. – Машин не хватает. Район обслуживания увеличился за счет прибавившихся новостроек, а машин стало даже меньше, некоторые вообще развалились. Да и текучка среди персонала. Не всем круглосуточная работа подходит, часто она нервная, ответственная.

«Ну, да! Очень она у вас ответственная! – подумал я язвительно. – Только никакой ответственности вы никогда почему-то не несете, судя потому, как вы к нам приезжали!»

– А приоритеты… Кто их знает? В первую очередь диспетчер посылает, конечно, к роженицам или к маленьким детям. Огнестрелы случаются, на ДТП часто выезжаем, если с жертвами. Найденных на улице тоже в первую очередь подбираем. Наркоманы и в сильно нетрезвом состоянии тоже наши… И их обслуживаем в первую очередь… Ну, а к пожилым людям, если машин не хватает, приезжаем, если освободимся… Да не наша вина! За сутки бывает и десять вызовов, и даже двадцать! Тогда вообще беда для нас. Не присесть, ни поесть… А кое-где с кулаками набрасываются… И носилки вон этим девчонкам носить приходится… Это при их-то силенках и весе… И носилок, и девчонок… И эти лестничные пролеты пятиэтажек, где с носилками не развернуться, и лифты, в которые носилки не внести… А собаки чего стоят! Да что говорить! – махнул он рукой в сердцах.

– О причинах говорить не стану, но качественное состояние вашей службы мне понятно – полный разгром! Даже если судить по тому, через сколько вы приезжаете и через сколько должны, то ваши возможности меньше требуемых раз в пятнадцать или двадцать… Это и есть разгром! А поскольку раньше такого не было, то это, очевидно, и есть результат выполнения программы Путина по модернизации нашей медицины!

– Да что говорить! – буркнул врач и отвернулся от меня.

13

В приемном отделении городской больницы, в которую тебя доставили, дежурным врачом оказалась симпатичная женщина средних лет независимого вида в идеально отглаженном халатике салатного цвета, кстати, заведующая кардиологическим отделением. Она принимала мою супругу и сопроводительные медицинские документы из рук кардиологической бригады, а я стал свидетелем того, как она сносилась с коллегами из «Скорой помощи». Обращаясь к врачу, возглавлявшему бригаду «Скорой», дежурная без обиняков спросила:

– Как это понимать, уважаемый? При очевидном и тяжелом инфаркте миокарда вы предлагаете мне подписать доставку больной с гипертоническим кризом? И это притом, что больная двое или трое суток находится в тяжелом состоянии? Я не первый год работаю, но такого … (она произнесла слово, которое не очень вязалось с ее миловидностью) еще не встречала! Сейчас же переписывайте документ! С такой липой я больную от вас не приму и ничего не подпишу!

Тогда я не очень-то понял, что это означало, ибо меня больше волновало твоё состояние после поездки по ужасным городским дорогам, которые способны в машине, почти лишенной амортизации, как наша, и здорового человека сделать больным, но факт проявления принципиальности со стороны дежурного врача вселил в меня крохотную надежду. Тем более что Валентина Владимировна, как ее звали, уже успела со мной познакомиться. Она сама мне представилась, расспросила по существу и пообещала, что столь тяжелую больную будет вести лично. У меня сразу возникло к ней полное доверие.

Мне позволили пройти с тобой, уже пересаженной в кресло-каталку, которую медсестра привычно покатила куда-то по этажам, коридорам, лифтам, опять по этажам и коридорам… Идя перед каталкой, я распахивал многочисленные пластиковые двери, на стёклах которых назойливо красовалось красное пятно с крупными буквами, набранными белым шрифтом: «Это проект Путина. Модернизация здравоохранения».

«Да уж! – подумал я. – Видимо, модернизация теперь стала синонимом краха!»

Больничная палата № 403 оказалась неплохо оборудована – умывальник, туалет. Ко всем кроватям подведен кислород, столь необходимый в твоем состоянии, и мы им немедленно воспользовались.

Едва тебя положили на жесткую кровать, где под простынкой просвечивалась холодная клеенка, как медицинская сестра появилась со стойкой для так называемых систем, сноровисто отыскала вену на локтевом изгибе, отрегулировала подачу ритмично булькающего в пузырьке препарата.

В палату по-хозяйски вошла Валентина Владимировна:

– Вот и хорошо! – констатировала она, оглядев тебя, общий порядок, вовремя запущенную в работу систему и подключенный кислород. – А вы пока нам не нужны! Завтра принесёте всё по списку этой листовки! – обратилась она ко мне. – Я выписала вам круглосуточный пропуск, возьмите. Телефон мы ваш знаем, а сейчас не надо нам мешать!

Я поцеловал тебя, лежавшую в полузабытье с побелевшими искусанными губами, прошептав, чтобы больше не волновалась, собрал в охапку твоё пальто и другие, ненужные в палате вещи, и, держа их перед собой, ошарашенный завершением кошмара последних двух суток, путаными коридорами и лестницами выбрался на улицу, сориентировался, куда нас с тобой завезли, и побрел к незнакомой автобусной остановке, чтобы отправиться в опустевший без тебя дом.

Пожалуй, только тогда на меня, нещадно толкаемого безучастными попутчиками в переполненном автобусе, с руками, занятыми ворохом твоих вещей, не имеющего возможности уцепиться за какой-нибудь поручень, обрушилось всё понимание той беды, к которой приблизилась наша семья. Столько лет мы с тобой неразлучно встречали все радости и невзгоды, и вдруг такая перспектива… Нервы мои достигли некого края, но разум, если он ещё остался у меня после всех передряг, заботливо удерживал сознание от попыток предугадать нашу с тобой незавидную судьбу.

Интересно, бывают ли судьбы счастливыми? Пожалуй, должны быть и такие! Так почему же о судьбе люди всегда вспоминают лишь в связи с какими-то бедами? Не потому ли, что несчастные судьбы нам всем стали куда привычнее счастливых?

Обалдевший от свалившейся беды, уже воспринятой мною как полноразмерное горе, я открыл квартиру и, совершенно опустошенный, уселся на тумбочку у двери. Что было дальше, вплоть до середины ночи, когда я, не раздеваясь, рухнул в полупустую постель, мне не запомнилось.

14

Оставшаяся неделя моего отпуска «без содержания», организованная по моей просьбе товарищами по кафедре сразу, как только наша история началась, зафиксировалась в моем сознании весьма туманно. Помню только, что всякий день я пытался проводить рядом с тобой в больнице, и в этом, помимо моего стремления ежеминутно видеть тебя, была и практическая необходимость: я кормил тебя из ложки, поил через трубочку, чтобы не приходилось приподнимать голову… Да что вспоминать – всё теперь лежало на мне, поскольку делать это кому-то другому, даже если оно входило в круг его служебных обязанностей, судя по всему, не хотелось, а допустить, чтобы ты в немощном состоянии хотя бы на минутку осталась без поддержки, я не мог.

 

Дома я что-то стирал для тебя, гладил, покупал какие-то творожки и йогурты, даже пылесосил и протирал полы, и делал это лишь потому, что раньше ты меня всегда поругивала за нелюбовь к подобной домашней работе, а теперь мне казалось, будто ты порадуешься, даже не зная о нынешних моих чудачествах.

Я всё делал как автомат, с туманной головой, которую сам каким-то образом поддерживал в странном для себя состоянии, поскольку оно мешало разыгрываться моему необузданному воображению. Не думать ни о чём было бы легче, но у меня так не получалось. Особенно трудно оказывалось к вечеру, когда становилось невозможно не замечать заправленную мною твою половину кровати, твои расчески, косметические баночки, бутылочки и тюбики, комнатные тапки и прочие многочисленные вещицы, встречающиеся в нашей квартире повсюду, тесно связанные именно с тобой и вызывающие воспоминания. Я постоянно занимал себя какими-то делами, отвлекающими сознание, но к вечеру валился вымотавшимся на диван перед телевизором и, тупо уставившись в этот магически притягивающий всех вредоносный ящик, думал о своем, конечно же, о тебе, о нас.

«У нас была прекрасная семья» – почему-то в прошедшем времени вспоминал я, но так у меня происходило автоматически, без вкладывания того страшного смысла, который мог бы под этим подразумеваться. Мы с тобой давно стали чем-то единым, неразделимым. Совсем разные по своей сути, мы наилучшим образом дополняли друг друга, образуя крайне интересное объединение, обладающее массой достоинств, которые не были присущи никому из нас в отдельности. Ты всегда была мягкой, глубокой, внимательной ко всем и, прежде всего, ко мне и к нам, к нашей маленькой уютной семье. Ты всегда поражала меня некой таинственной святостью, безусловно, свойственной тебе в каждом движении, в каждом слове, в каждом поступке. И я искренне молился на тебя, без скидок принимая за истинную мадонну. Я немало слышал историй о сложностях семейных отношений даже у тех пар, которыми восхищался, и потому не мог понять, почему этих сложностей никогда не было у нас с тобой? Как тебе удавалось рулить нашей семьёй, обходя невидимые мною препятствия?

Удивляя меня, ты всегда и наше окружение чувствовала значительно тоньше, нежели я, а когда делилась своими наблюдениями, впечатлениями и переживаниями, то наполняла и меня необходимыми данными для принятия решения. Тебе же многие решения обычно давались нелегко, даже с муками и колебаниями, длительными и совсем ненужными, уже опоздавшими сомнениями. Я же часто рубил с плеча, поскольку был, особенно в молодости, легко воспламеняемым всякими идеями, и возбуждающимся от единственной искры какой-то, как мне тогда казалось, сверхзадачи. Тем не менее, я был силен своей логикой, умением анализировать, но, главное, обобщать, казалось, несвязанные между собой события и явления, чем ты явно пренебрегала, опираясь в большей степени на милую созерцательность, тихие мечты о покое, о красоте, об ароматах. Потому нашу небольшую дачку ты всегда воспринимала как желанный уголок уединения на фоне удивительно разнообразных и прекрасных цветов, которыми сама же занималась с упоением, каждый раз радуясь, как ребенок, вновь раскрывшемуся. И обязательно тянула меня, отвлекая от моих прозаических, но, как я считал, более важных дел, чтобы тоже посмотрел, чтобы тоже удивился и порадовался. Я же, подчас, отмахивался, бесконечно обещая, что обязательно полюбуюсь, как только закончу работу. Ты не обижалась, но посмеивалась над моей неспособностью видеть вокруг себя столько дивного и замечательного, от чего и раненная душа быстрее выздоравливает и отдыхает.

Даже когда родился наш первенец-сын, и ты всей душой переключилась с меня на него, наша семья не испытала типичных кризисов, свойственных другим семьям. Просто я с головой погрузился в свою работу, фактически переложив на тебя все общие семейные обязанности, а ты с ними каким-то невероятным образом справлялась и меня за то не корила, чутко понимая, что именно так сохраняешь настоящий и будущий семейный покой. Ты поступала тогда по велению собственной добрейшей души и сердца, но такое поведение каким-то непонятным мне образом на поверку оказывалось даже более рациональным, чем его можно было бы вычислить на основе моей беспристрастной логики. Для меня твоё умение лаской и терпением улаживать и примирять непримиримое всегда оставалось загадкой. Не потому, что я не понимал, за счет чего ты во всём легко добиваешься успеха, а потому что я сам так делать не умел и даже не хотел.

Эх, любовь, любовь! Неосознанная нами в то время сказка, вечная игра природы, порождавшая таинственные и горестно-счастливые миражи нашей юности. Теперь у нас всё иначе. Где она, та глупая и счастливая пора? Где наша любовь? Но от нее, незаметно испарившейся, у нас осталось нечто большее – дружеская привязанность, уважение, обожание, восхищение… Разве молодежь знает этому истинную цену? Но кому-то она откроется, как и нам с тобой, Зайца. Только ведь, всё равно, не всем! Стало быть, мы с тобой – избранники, мы – счастливчики!

И вот всё у нас зашаталось. В моей голове время от времени навязчиво появлялись самые страшные мысли. Я их отгонял, но более всего меня терзало то, что я всё-таки в глубине своего сознания допускал возможность самого неприемлемого финала для нашей семьи. То, что тебя в ней вдруг может не оказаться! Я пугался этих мыслей, я их глушил другими, более важными, но они не уходили далеко, каждый раз возвращаясь и вызывая множество вопросов и ситуаций, которые обсуждать мне казалось совершенно недопустимо, попросту кощунственно. Даже появление подобных мыслей я закономерно расценивал как предательство тебя. Я всецело должен был нацеливаться на твоё выздоровление, а я думал, черт знает, о чем! Неужели всё действительно может случиться? Неужели мы с тобой не обладаем той исключительностью, которую я автоматически нам приписывал, и которая, как мне всегда казалось, оберегала нас от многих бед, постоянно круживших рядом.

Одна из моих запретных мыслей – как я останусь один? Я же давно привык, что значительную часть жизненно необходимых обязанностей легко и непринужденно, по крайней мере, не жалуясь никогда мне, исполняешь ты! Многие из твоих обязанностей для меня – темный лес. На меня всегда возлагалось немного: задача наполнения семейного бюджета и «добыча» продуктов питания, ремонт и содержание бытовой техники, всякие оплаты квартиры, садиков, почтовые дела и организация того, что называется культурным нашим досугом. Но, находясь за твоей спиной, я никогда не задумывался о проблемах ежедневного приготовления еды, о стирке, о периодически необходимых нам и детям лекарствах, о подержании стерильной чистоты в квартире – фундамента нашего здоровья. Вся эта глыба семейного уюта была на тебе, и вот теперь ее без твоей поддержки придется осваивать мне самому? А когда я буду это делать, успевая и во всех прежних своих обязанностях? Кто мне поможет? Не сын же, военнослужащий, который давно отделился и живет со своей семьей далеко за Уралом. А дочери и без меня забот хватает! Неужели придется приглашать кого-то чужого? И потом обнаруживать во всём сделанное непривычно, сделанное не так, как делала ты… Это же невыносимо, переживать такое всякий божий день! Жениться снова? Только ни это! Я даже представить себе не могу кого-то вместо тебя! Мы ведь срослись настолько, что выжить, оставшись без тебя, я не смогу ни физически, ни духовно, ни морально, ни аморально… «Не знаю и даже думать об этом не хочу!» – сразу же заводился я, всё же представляя в глубине души, что решать эту задачу в случае чего мне придётся.

Но моё существо активно протестовало. «Нет и нет! Не смогу я без тебя. Я всегда старался избегать разговоров о нашей любви, я их попросту стеснялся, но она подразумевалась сама собой и никогда между нами не подвергалась сомнению, и я действительно всегда любил и люблю тебя без всяких красивых слов! Из всех женщин существуешь для меня одна лишь ты! Из самых красивых, самых привлекательных, самых обворожительных и еще, бог знает, каких. Только ты, моя Зайца (именно так я называл тебя с нежностью, делая ударение на последнем слоге), мне очень-очень нужна! Только ты или никто! Так пусть же все несчастия обойдут тебя стороной и спасут и тебя, и нашу семью!»

Вообще-то, сознаюсь, нетрадиционная мысль меня тогда посетила. И я решил, если не станет тебя, мне лучше проследовать туда же. И я принялся более детально прорабатывать этот вариант. Однако он оказался не таким уж простым в реализации. Застрелится, мне не удастся, поскольку оружия нет, и не будет. Открыть газ? Это легко, но тогда, сколько людей, мечтающих жить, пострадает из-за меня? Значит, отпадает. Кинуться под машину? Нельзя: ведь сдуру обвинят невинного водителя. Броситься с моста? Нет, не хочу, потому что я знаю, как отвратительно выглядят утопленники. Отравится? Можно, но слишком это по-женски. Вскрыть себе вены в горячей ванной? Говорят, будто это даже приятно. Но всё это – не то!

Кроме того, человек, вроде меня, который решается уйти из-за того, что ему свет стал не мил, не станет искать для этого наилучший способ, лишь бы привлечь к себе внимание. Мне бы хотелось уйти незаметно, чтобы не так…

Ах, Лев Николаевич! Ты тоже, подобно мне нынешнему, искал для своей взбалмошной полусумасшедшей Карениной подходящего способа самоубийства, но тебе хотелось чего-то иного, весьма публичного и одновременно, страшного до ужаса. Чтобы всех потрясти страшной смертью. Чтобы читатели (что и произошло в действительности) уже по этой только причине, из-за чудовищного способа самоуничтожения главной героини, не задавали бы себе вопросов, зачем она это сделала? Сам же Толстой, как я понимаю, этого читателям не объяснил. Да он и сам, конечно же, не смог бы себе этого объяснить, но ему очень хотелось скорее закончить роман и, кроме того, закончить его непременно чудовищной трагедией, потрясающей читателей до основания их мятущегося от ужаса разума.

Надо признать, Лев Николаевич этого вполне добился! Читателей напугал основательно. Тем не менее, поведение Анны от этого не стало ни понятнее его читателю, ищущему сколь-нибудь обоснованный смысл самоубийства, ни разумнее для самой героини! Помню, я дважды перечитал весь роман и несколько раз его финал, но ничем так и не смог оправдать спонтанное самоубийство Анны, да еще столь нелицеприятным способом. Как говорят теперь, очень уж всё притянуто! Но не стану ругать за это человека, еще при жизни своей признанного в мире гением, ибо мои слова могут истолковать, как стремление поставить себя выше гения! К этому я не стремлюсь даже в самую последнюю очередь! Видимо, до понимания Толстого я просто не дорос! Видимо, у каждого свой крест! И его должно нести долго и до конца, не выискивая более лёгких решений.

О чём это я? Ах! Пожалуй, до решения этого вопроса я тоже пока не дорос!

Но жизнь моя продолжалась.

Уже на второй-третий день пребывания в кардиологии тебе значительно полегчало. Давление сбили, оно стало даже несколько ниже нормы. Перебоев в работе сердца поубавилось, хотя ты по-прежнему оставалась совсем немощной. Тем не менее, беда от нас отодвинулось настолько, что свою неоконченную тему я больше не вспоминал. У меня появилась спасительная надежда.

Потому меня опять более всего занимало твоё состояние. Валентина Владимировна к моим расспросам относилась серьезно, но в дебри медицинских подробностей меня не впускала:

– Да что тут скажешь, Александр Федорович? Инфаркт миокарда! И этим всё сказано! Большой и очень запущенный инфаркт. А вы меня так спрашиваете, будто вам интересны наши профессиональные термины! Если хотите, то – пожалуйста! Блокада передней ветви ЛНПГ, Q-изменения в передне-перегородочной области ЛЖ с распространением на верхушечную неопределённого срока давности. Значительные изменения по з. Т. в боковой области ЛЖ. Одиночная желудочная экстрасистолия. ЭОС резко отклонена влево. Ну и как? Этого вам достаточно или продолжить? – улыбалась она, наблюдая безуспешность моих попыток что-то понять. – Потому и говорю, не путайте вы себя этим напрасно! Наступит время выписки, тогда я всё подробнейшим образом опишу и вам лично выписку вручу! Будете лет через пятьдесят читать это со своей милой супругой, и посмеиваться, вспоминая давно пережитое!

Я действительно укрепился в мысли о благополучном исходе нашей с тобой болезни и под напором твоего беспокойства обо мне, через несколько дней стал уже во второй половине дня оставлять тебя на попечение медперсонала, чтобы как-то поправить свои собственные дела. Хотя бы отоспаться, хотя бы что-то приготовить съестного, ибо моя хроническая язва за последние дни стала меня особенно донимать.

Более тяжело стало, когда я вышел на работу, поскольку ежедневно продолжал прибегать к тебе, чтобы покормить, успокоить, просто посидеть рядом. Занятия в университете отнимали почти весь день и сильно ломали мои планы по времени, ведь четкого рабочего дня у меня нет, всё определяет студенческое расписание. Пытаясь успеть везде и всюду, измученный тяжелым для меня ритмом и больным желудком, я стал во всех делах притормаживать, а потом и вовсе почувствовал, что вот-вот не выдержу этой дьявольской гонки по большому кругу.

 

В итоге так оно и случилось. На одной из лекций мне сделалось дурно. Всё вокруг меня принялось вращаться по часовой стрелке, будто помещенное на огромный вертящийся круг. Поплыла любимая мною лекционная аудитория, выполненная амфитеатром, поплыли ее сверхвысокие окна, и студенты, сверкающие пятнами изумленных лиц… Инстинктивно я устремился за ними, но никто и ничто в реальности не кружилось, потому я наклонялся и наклонялся в сторону, пока не оказался на полу. Но головокружение не прекратилось, лишь потемнело в глазах и…

Всё правильно! Острое нарушение мозгового кровообращения! Инсульт!

Спасибо моим прекрасным студентам! Они не только не растерялись, не только немедленно вызвали «Скорую», но и догадались позвонить своим знакомым, обучающимся в нашем же университете, на медицинском факультете. Потому, прежде чем студенческая инициативная группа дождалась у входа городскую «Скорую», меня плотно взяли в оборот свои будущие кардиологи и неврологи. Моё «Спасибо» им всем за то, что не упустили случая на мне попрактиковаться!

Вот так с тяжелым инсультом, практически потеряв ориентацию в пространстве и то, что называется сознанием, я очутился на больничной койке. Жаль, что не в твоей больнице. Еще более обидно, что утратив работоспособность, я не мог помогать тебе. Правда, сам я, когда приключился этот паршивый инсульт, ни о чем не мог не только сожалеть, но и элементарно держаться на ногах. Говорят, врачи в приемном отделении сразу оценили моё состояние как безнадежное. «Ну, вот! Еще один бедолага!» – пожалел меня кто-то из них.

Таким оказалось продолжение моей личной истории после столь значительных для нас с тобой событий. Но и их продолжение стало лишь началом совсем иной, почти неизвестной нам до сих пор жизни, тесно завязанной на современную псевдомедицину! Да, очень многое ждало нас впереди.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru