Кого выбирает жизнь?

Александр Иванович Вовк
Кого выбирает жизнь?

9

«Что только ни застревает в моих мозгах?» – подумалось мне в тот миг, когда медсестра принялась возиться с контрольной аппаратурой у противоположной стены. Обнаружив мой интерес, почему-то ей мешающий, она продолжила своё дело, резко задвинув занавеску, потому всё последующее я воспринимал лишь на слух.

Шумно вкатили разболтанную каталку с жесткими носилками, шумно перегрузили кого-то на кровать. Постепенно в палате накопилось немало медиков, каждый из которых в какой-то степени участвовал в начавшемся шумном процессе реанимации новой больной. То, что в моей палате оказалась женщина, я понял по командам и комментариям, когда кто-то стал возмущаться, зачем ее определили в мужскую палату? На что Владимир Александрович ехидно заметил:

– Любовь Петровна, если вас при всей тяжести состояния моей пациентки смущают вопросы ее целомудрия, то смею вас заверить, здесь на него покуситься никто не сможет! Не тот у нас контингент! А другого места просто нет! Давайте, коллеги, лучше высказываться по существу…

Напряженная работа врачей, мешавшая моим воспоминаниям и чуткому сну, продолжалась неизвестно, как долго, но постепенно ее интенсивность обнулилась, все разошлись, и, в конце концов, опять образовалась тяжелая тишина.

Спустя какое-то время тишину разрушил скрип той же разболтанной каталки с носилками, потом что-то тяжело на нее загрузили и выкатили из палаты. Явилась санитарка, тихо ворчавшая себе под нос. Она, видимо, что-то долго убирала, вытирала, перестилала, и опять наступила тишина.

В одиночестве я пребывал недолго. Появившийся Владимир Александрович шумно сдвинул занавеску в сторону и с показной энергией занялся мной:

– Ну и как вам тут лежится, голубчик? – произнес он, наблюдая перед собой показания «Сименса», висевшего у меня в изголовье, но, не замечая меня. – Ну, и прекрасненько! Прекрасненько мы тут лежим! Сердечко у нас в порядке, давление, хоть в космонавты! А как голова? Кружится? Нет? Чудненько! Чудненько! Так какие остались жалобы, голубчик? – он, наконец, взглянул на меня, поводил рукой перед моим лицом, в стороны и вверх-вниз, следя за моим взглядом, остался доволен и заключил. – Всё у нас замечательно! Сегодня или завтра мы вас переведем в неврологию! Там вас ещё чуток подлечат, а через неделю вы о нас и думать забудете! Исключительно для порядка должен сообщить, что мы у вас пункцию брали. Сразу, как вы у нас оказались. Это та самая процедура, которую больные и их родственники встречают в штыки, но у нас иного выхода не было, поскольку лечение инсульта зависит от того, появилась ли кровь в спинном мозге, или обошлось. В обоих случаях лечение требуется разное. У вас оказался второй вариант, потому инсульт считается ишемическим. Но это так, для информации! Вам же теперь надлежит расписаться, что вы сами на эту процедуру согласились! Вот так уж получилось! Всё наоборот! Так вы согласны или придется всё переиграть? – усмехнулся Владимир Александрович.

«Вот я и справился! – торжествовал я, не очень слушая врача. – Какое мне дело до того, что уже в прошлом! Важно, что теперь он считает меня почти здоровым, а ведь раньше и надежды ни у кого насчет меня не было!»

Благословив процедуру моего перевода из отделения интенсивной терапии и реанимации, Владимир Александрович вышел из палаты, но следом явилась медсестра, принявшаяся молча готовить меня к переезду.

Видимо, от меня желали избавиться поскорее, но я продолжал радоваться, что всё так скоро закончилось, что скоро я увижу тебя, возобновлю работу со студентами, которые, конечно же, ждут меня, чтобы что-то пересдать, что-то досдать или отчитаться. В общем, обычная студенческая рутина, в которой я давно и с удовольствием существовал!

А дальше случилось непредвиденное никем. Когда медсестра, старательно готовя меня к переводу в неврологическое отделение, отключила дозатор, крохотными порциями постоянно вливавший в вену дофамин, я взревел от дикой боли, выгнувшей меня в пояснице. Заодно что-то невыносимо острое врезалось в грудь, началось удушье; тревожным верещанием отозвался сбесившийся «Сименс», зафиксировав стремительное угасание сердечной деятельности. Но мне тогда только и запомнилось, как испугавшаяся медсестра метнулась из палаты за помощью врачей…

В одно мгновение промелькнуло сожаление, что столь желательная выписка, почти наяву замаячившая впереди, неопределенным образом откладывается. Моя радость оказалась преждевременной. И это была последняя запомнившееся мне мысль.

Но в то время ещё никто не мог предполагать, насколько интересным с медицинской точки зрения окажется мой случай, поскольку никто из врачей до последнего дня лечения (о нём – впереди) не знал, что со мной делать и от чего лечить?

Только меня потом и это не удивляло, ведь врачи со мной с детства мучились, сомневаясь в любых диагнозах моих необычайно странных болезней. Видимо, всё у меня, не так как у всех! Вот и теперь – давление самостоятельно никак не держалось. Потому от дозатора меня решили не отключать. Но что делать дальше, никто из врачей не знал.

10

– Вот и чудненько! – донеслось до меня с небес. – Удивили вы нас, дорогуша! Куда это вы отправились без разрешения? Пришлось вам опять дофамин вкачивать! – Владимир Александрович принялся водить рукой перед моим лицом. – Вы меня видите? Отзовитесь, ну! Видите? Видите?

В ответ я смог лишь моргнуть, испугавшись чего-то непонятного, вместо того, чтобы обрадоваться очередному воскрешению, о котором пока ничего не знал и не понимал.

– Вот что, дружочек! Скажите-ка нам, будьте так любезны, что это вы перед убытием устроили? Не хотите нас покидать? Говорят, вы большой ученый! Потому, видно, и нам который раз задаёте столь большие загадки!

Владимир Александрович заметил, что я недовольно поморщился от его слов, и принялся оправдываться:

– Вы же профессор… из нашего университета. Я как узнал здесь вашу фамилию, так сразу и вспомнил. Неужели, думаю, тот самый? Не поверите, как давно я вас знаю! Меня, еще студента медфака, дружок с мехфака силой затащил на вашу лекцию, буквально заразив своим восторгом: «Пойдем, не пожалеешь! У вас таких нет! Очень интересно, содержательно и методика потрясающая – смотри и учись! И отношения с нами, студентами, прямо как с полноценными людьми!» – Владимир Александрович засмеялся. – Это он шутил так, конечно! Но хорошая молва о вас в годы моей учёбы далеко разошлась. Конечно, преподавателей хороших у нас было немало, это он тоже пошутил, но чтобы вспоминать о них через годы и без повода… Такого не каждый удостаивался. Потому не ищите в моих словах иронию! – закончил он со мной и переключился на реанимационную сестру, обстоятельно давая ей указания.

«Не скрою, приятно такое слышать! Иногда. Хотя я к подобному вниманию давно привык. Зайдем, иной раз, с женой в какой-то магазин или автобус, а на меня с интересом поглядывают исподтишка, часто здороваются, причем, с большим почтением. Супруга и удивлялась, откуда у меня столько знакомых, хотя сама знала, что я молодежью постоянно окружен. Студенты, студенты… Одни из них часто бывают рядом, поскольку еще учатся, другие – уже выпускники прошлых лет – встречаются реже. Их уважение особенно приятно, ведь они кое-что в жизни успели познать, кроме вузовских стен, сами опытом умудренные, но при всём этом и меня не забыли! Стало быть, полезен им я чем-то до сих пор. Уважение, оно любого человека окрыляет, только работаю-то я не ради него, а чтобы самому себя уважать. Да и работа моя мне не в тягость, а всегда по душе! Сколько людей на земле несчастны лишь от того, что вынуждены работать без интереса к своему делу? А ведь работой можно упиваться. Не скрою, бывают проблемы, случаются и неприятные конфликты, иной раз совсем заканчивается терпение и тогда, словно вирус в каждую клеточку проникает и одолевает уже изнутри отупляющая рутина, свойственная нашей профессии, но почти любое занятие со студентами для меня, если уж не праздник, так подлинное удовольствие. Приятно, видеть, как их поднимаешь! Многих вообще удается зажечь своей дисциплиной «Физика природных катастроф», хотя, вижу, тянутся они ко мне в связи совсем с другими темами, обсуждаемыми с ними, так сказать, факультативно. Но и это не обидно. Выходит, им интересно знать, что именно я, а не кто-то другой, думаю о том, да о сём.

Пока я витал в тумане ещё мутного своего сознания, повторно зашел Владимир Александрович, поглядел на показания «Сименса», выдававшего моё давление, пульс, температуру и еще бог знает что, немного помолчал и как-то по-новому, не как лечащий врач, поведал мне кое-что, хотя я с его приходом прикрыл глаза, будто сплю.

– Дела такие… Для информации… Полагаю, что «Сименс» не обманывает меня, что вы сейчас бодрствуете! Знаете, мы накануне с вашей соседкой разбирались, а тут и вы второй раз с клинической смертью стали заигрывать! Это я про те загадки, о которых давеча упоминал. Я еще подумал: «Не порядок! Но вытащить его надо!» И очень рад, что всё нам удалось! Но теперь посвящу вас в тайну, которую больным редко удаётся узнать. По вполне понятным причинам: они просто умирают. Когда вы к нам попали, четыре дня назад, я еще в приемном увидел – вы обречены! Но вы каким-то чудом справились. И это действительно чудо! Мы уже намерились перевести вас в число выздоравливающих, и вдруг такое! Опять острое ухудшение! Мастер вы, однако, на подобные сюрпризы! Но больше их не надо! Мне кажется, будто я не знаю о вас чего-то очень важного… Для лечения, разумеется. Может, вы мне расскажете что-то такое, не отраженное в истории болезни. Ну, не знаю даже… Может, какое-либо облучение, или аллергия неведомая, возможно, интеграция некоторых лекарственных средств… Что скажете? Молчите? Ну, что ж, если захотите что-то просветить, милости прошу! А теперь набирайтесь сил, как все, то есть, без сюрпризов!

«Вот оно что? – догадался я. – Стало быть, мой шлагбаум за эти дни дважды чуть не закрылся перед самым носом! Ничего себе! Умер бы, так и не заметив этого! Обидно, знаете ли, так жизнь завершать! Но почему это случилось во второй раз, если я уверенно шел на поправку, как мне говорили? Что именно едва не спихнуло меня в ту чертову пропасть? Если не разберусь, то всё может повториться! Не хотелось бы!»

 

Мне повезло, что мои странности волновали не только меня. Действительно, в моей палате, галдя, опять собрались люди в белых халатах. Наконец, Владимир Александрович, взяв слово и поблагодарив их за стремление оказать ему помощь, посвятил их в историю моей болезни. Он честно признал, что случай не совсем ординарный, в литературе он не описан, а объективная реакция больного на отказ от дофамина не вписывается в наработанную медицинскую практику. «Иначе говоря, – сообразил я, – сейчас он признался в том, что не знает, от чего и как меня лечить! И что вообще со мной делать, если не отключать дозатор? Милое дело!»

Обсуждая эту тему, медики поначалу спокойно, затем несколько возбужденно выслушивали друг друга, не соглашались, предлагали каждый своё, негромко шумели, задавали глубокомысленные вопросы, выходили вон из палаты и опять собирались у моей кровати. Наконец, они к чему-то пришли, после чего Владимир Александрович всех поблагодарил за помощь.

Халаты сразу утратили ко мне интерес и, всё ещё обсуждая между собой что-то, далекое от медицины, разошлись. Тогда медсестра еще какое-то время повозилась с моей «системой» и дозатором, который был обязан работать непрерывно и без каких-либо перебоев, и тихо удалилась.

Опять я оказался предоставлен своим невеселым мыслям и воспоминаниям, на которые, казалось, был устойчиво ориентирован, иным почти не интересуясь. Но думать мне следовало о другом (этого я пока не знал), ибо нечто интересное для меня всё-таки уже произошло. А именно: я оказался надолго, очень надолго зависимым от этого жужжащего ящичка, непрерывно вдавливающего в мою кровь пресловутый дофамин. И стоило этому работяге остановиться хоть на секунду, как меня выгибало в пояснице и, как говорится, далее всё по списку, вплоть до остановки сердца… Стало быть, перевод в неврологию, о котором мне недавно объявили, отложен. Знать бы, насколько? Но этого, похоже, не только никто не знал, но и не намеривался по этому поводу переживать. Нет, так нет! И порешили мой дозатор не отключать, раз уж я без него загибаюсь. А до каких пор так будет, пока и думать не хотят!

Казалось бы, ну и что? Больной человек! Мало ли что с ним случается? Вылечат! Однако же, на мою беду, такой реакции ни у кого никогда не наблюдалось, и приставленная ко мне медицина терялась в догадках, напрягалась, искренне пытаясь покончить с ненужными ей заморочками, но не знала способа, как это сделать! И потому прошедший на моих глазах консилиум дружно постановил ничего пока не решать: пусть больной полежит; пусть он приспособится, может, окрепнет, а уж потом и поглядим!

«Так я и лежал сутки напролет, почти как мумия! Того и гляди, сходство между нами станет усиливаться! – вполне обоснованно тревожился я. – Лежать надоело до невозможности, спина затекала, голова нестерпимо болела от соприкосновения с подушкой, казавшейся придорожным булыганом, мышцы слабели, кишечник дурил. Лежать приходилось днем и ночью! Без как-нибудь обозначенного срока! Наедине со своими воспоминаниями и туманными перспективами: поднимусь ли вообще? И хотя духом я не падал и был уверен, что немощь моя временна, иначе и быть не может, но и причин для радости не находил, что, конечно же, подрубало меня психологически! В конце концов, надеяться и верить можно сколько угодно и во что угодно, но грош этому цена в столь безнадежных случаях, как мой! И как его назвать иначе, если врачи ничего в моей болезни не понимают! Если лишь чуда откуда-то ждут, как и я!»

Спасибо, хоть Владимир Александрович вовремя подсказал полезное развлечение:

– Для вас сейчас задача номер «раз»: научиться держать давление без наших специфических причиндалов! А задача номер «два», если уж нет возможности вставать, и вынуждены постоянно лежать, чаще делать всякие физические упражнения: двигаться, выгибаться, вертеться, глубоко вдыхать и сильно выдыхать. Неважно даже, что делать и как, важно лишь не допустить застоя в легких. Их воспаление в вашей ситуации есть не только самое опасное, что случается с долго лежащими больными, но и самое распространенное! Так что, вы уж постарайтесь для своего блага, если собираетесь покинуть нас своим ходом!

Вот я и работал. Работал системно, работал с удовольствием, поскольку в мою жизнь такие упражнения вносили существенное разнообразие и помогали коротать время.

Удивительное дело! – посмеивался я над собой. – Мечтаю выздороветь, чтобы не растрачивать свою жизнь попусту на пребывание в этой больнице, но вынужден эту самую жизнь бесполезно прожигать, чтобы как-то не сойти здесь с ума от вынужденного безделья, и делать всё возможное, лишь бы то самое драгоценное время моей жизни утекало поскорее. Парадокс!

Правда, некоторое разнообразие, развлекающее меня, исходило от соседей. Но они, большей частью, мимо меня проходили по касательной: появлялись и на следующий день исчезали, так и не обмолвившись со мной ни единым словом. Но я без претензий, ведь многие говорить были не в состоянии.

На их фоне в этой чертовой реанимации я много дней ощущал себя абсолютным симулянтом, без нужды занимавшим столь важное для чьего-то спасения место. Я давно всё ясно видел и слышал, моя голова давно не кружилась, и вокруг нее ничего не вертелось. Я лежал здесь трутнем, не прибавляя себе здоровья, нелепо шевелился, называя это физзарядкой, думал, о чём попало, ел, что дают, вспоминал тебя и нашу молодость, спал сколько угодно, а в последнее время даже кое-что записывал оставшейся в целости левой рукой. И наловчился делать это замечательно. Интересно, графологи, почерковеды или как их правильно называть, сумели бы по моим правым и левым письменам определить, что те написаны одним человеком?

Мне всё чаще казалось, будто я достаточно здоров для того, чтобы покинуть бесконечно надоевшую реанимационную палату. Но стоило остановить дозатор для замены флакона, как меня опять приходилось спасать. О своих ощущениях в эти минуты я и не говорю – ничего приятного я не испытывал, кроме боли, паники и страха, что кто-то из сестричек своевременно не справится с ситуацией или что-то у них сломается, и тогда срывы моего давления, ставшие для всех почти привычными, вообще прекратятся. И хотя до сих пор всё заканчивалось удачно, к чему я тоже привык, безосновательно утратив и должный страх, и осторожность, но всегда ли будет именно так?

11

Помню, следующая для нас с тобой ночь тянулась мучительнее, нежели предыдущие. Твоё давление почти не реагировало на лекарства, постоянно зашкаливая за двести, сердце временами бухало, затем замирало, делая долгие и опасные пропуски. Дышать тебе становилось всё труднее, особенно, на выдохе. Опять ломила нижняя челюсть, очень болело в груди или в спине. И на все мои призывы и мучения не было никаких ответов!

«Хорошо еще! – теперь подытоживал я. – Почти все ужасы той ночи для меня как-то слиплись в единый комок непрерывного кошмара. От него я тогда едва не терял самообладание, действуя скорее автоматически, нежели осмысленно: что-то подавал тебе, измерял давление, непрерывно поглаживая руку, успокаивал, что всё у нас скоро, очень скоро станет опять хорошо… Хорошо, что многое забылось».

Но я уже знал, что ожидание хороших перемен не имело для нас ни малейшего смысла. Я это хорошо понимал, так же как и то, что умираем мы в большом городе, а не на предалекой полярной станции или космической орбите, куда помощь не в состоянии прийти по техническим причинам! Мы же пожинали равнодушие пусть не тех медиков-неумех, которые приезжали или не приезжали к нам на вызов, а всей чудовищно аморальной системы, называемой по старинке здравоохранением. Теперь более логично называть ее здравохоронением! И хоронит оно наших сограждан, между прочим, многими тысячами. Хоронит не старых людей, попавших в беду, большей частью, по милости других лицемерных систем античеловечной государственной машины, всюду действующих на погибель нашего народа! Тут уместно вспомнить и разрушенное образование, и уничтоженную под корень гигантскую и многофункциональную промышленность, и сельское хозяйство, и социальное обеспечение, ставшее теперь преступным фарсом. Я уже не говорю обо всех современных банках, биржах, закрытых, открытых и недобитых воровских обществах, таможнях, судах, полициях и о прочем.

Мне и тебе повезло сравнительно долго оставаться в стороне от этой грязи, но мы всё равно не могли ее избежать. И вот итог, как только постучалась первая беда, в которой мы были вправе ожидать участия государства, сразу ощутили абсолютную свою незащищенность и оказались на краю гибели!

В общем-то, именно так всё в стране и задумано, так и организовано! А мы, как и все, хотели того или нет, но когда-то попались в сети этой огромнейшей преступной системы, мало, что понимая из происходившего с нами, поскольку не были готовы к столь очевидному лицемерию со стороны нынешней власти.

Интересно, что многие люди, как будто и не причастные к античеловечным замыслам преступной всеохватывающей системы, тем не менее, служат ей, помогают ей, укрепляют ее, например, те же медики. И, конечно, ревностно выполняют все требования этой мизантропской системы, тем самым, выступая против своего народа ради собственной сиюминутной корысти, ради своего выживания или своего обогащения. Потому и их, этих пособников, я не стал бы жаловать потом, когда дело дойдет до праведного суда. Помню, так же после войны поступили с власовцами и прочими прислужниками фашистов. А почему должно быть иначе теперь? Почему в отношении тех, кто предавал и уничтожал наш народ, мы должны проявлять великодушие? Ни за что! Ведь, какими бы приятными не казались в общении или в быту некоторые пособники врага, из-за них теперь вымирают очень и очень многие люди, заведомо более достойные, чем эти оборотни!

«И кем же укомплектована нынешняя служба «Скорой помощи», если три ее экипажа оказались не в состоянии диагностировать банальный инфаркт миокарда при самых типичных его проявлениях? – никак не доходило до меня. – Видимо, набирают туда, кого попало, кто изъявит желание поиздеваться над больными соотечественниками! Или же им сверху какие-то секретные задачи ставятся, утаиваемые от населения? Ведь не случайно же именно с такими распрекрасными медиками-специалистами наша страна достигла абсолютного первенства в вымирании населения! Мы уже оставили далеко позади себя даже вечно проблемную в этом смысле Африку! Мы уверенно лидируем! И при этом нас уверяют, будто население РФ растет невиданными темпами! Разве эта ложь не есть свидетельство того, что нам нагло врут во всем, от чего зависит выживание народа, затрудняя это выживание?»

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru