Письма из замка дракона 3\/3

Александр Феликсович Борун
Письма из замка дракона 3/3

53А. Мирей – коннетаблю Кембре

Года MCDLXXV от Р.Х., VII апреля, воскресенье.

в замок Кембре, по северной дороге от Труа,

Морису О’Ктобре

От Мирей де Кембре

из замка доктора Акона

––

Мой преданный Морис!

Пока помню, я должна записать беседу, важную для нас с тобой – и не только. Когда прочтешь – увидишь, что это даже важнее, чем то, о чем ты писал мне. Хотя, как ты увидишь, твоего письма я тоже не забыла, но начну не с ответа на него.

Не могу выразиться яснее, ибо, вопреки обыкновению, ввиду обстоятельств, о которых я здесь расскажу, демон на сей раз намерен прочесть письмо и не согласится передать его, если в нем окажутся шпионские сведения. Я в полном недоумении, откуда он взял, что они могут тут оказаться. То есть он-то думает, что основания для таких подозрений у него есть, а я просто устала с ним спорить. Но чтобы я, если бы я даже была с кем-то в заговоре против него, стала писать что-то такое, что может вызвать еще большие его подозрения, тем более, после такого предупреждения?

Оборотень застал меня на дежурстве, когда рядом никого не было, и со мной побеседовал. Записываю, как запомнила, не облагораживая, но и не оглупляя аргументов представителя князя мира сего и не придавая своим аргументам большей убедительности, хотя и могла бы, причем не только задним числом, но и тогда, во время спора, ибо исключительно из вежливости я притворилась, что ему удалось меня убедить в своей правоте. В целом, хотя и не во всем и не сразу. Разговор был очень длинным, но его можно разделить на несколько бесед, каждая на свою тему.

Первая беседа: «Преступление» и доказательства – так он думает. Все пропало?

Начал он с того, что стал мне безбожно льстить. Причем хвалил, в основном, не за красоту, изящество, остроумие, умение вести беседу, а почему-то за ум, смелость и силу духа, что больше приличествовало бы для разговора с мужчиной. Впрочем, я и не ожидала от него соблюдения правил светской беседы. За что бы он меня ни хвалил, я стала ожидать разъяснения, чего ему от меня понадобилось. Может, сделает предложение перейти к нему в гарем? Вряд ли, ведь ему известно, что я – порядочная вдова, и, хоть он не соблюдает наши законы, вряд ли не осознает, что я-то их нарушать не собираюсь. А заставлять он меня вряд ли будет. Как я поняла, ему дорого мнение всех пленниц о нем как о добром – хм – человеке. Что же он от меня тогда хочет? Мне казалось, что я готова ко всяким неожиданностям. Но оказалось, это не так.

Своими комплиментами он только намеревался подсластить горькое лекарство, которым мигом вылечил меня от зазнайства. Лучше бы он так не делал: по этому случаю вместо смягчения получилось усиление удара, который он мне затем нанес. Он сказал, что весь наш заговор раскрыт! Вот зачем он восхищался моей твердостью духа – он надеется, что я столь же стоически приму неудачу этого предприятия, сколь смело отважилась на него. Что ж, попробую, подумала я, в конце концов, нечто подобное в моей жизни уже было. Но пока что надо удивиться. Ведь он может на самом деле только подозревать, и попробовать напугать, чтобы я сама во всем призналась. А пока никакой пыточный подвал вблизи не маячит…

И я вслух удивилась. С чего монсеньор доктор взял?..

Он охотно рассказал. Сначала о том, как поймал Марсию на том, что она лазила в запретный подвал и ныряла в запретный резервуар Аш-бэ, пока его не было. Как он, вернувшись, учуял ее по запаху и вкусу воды и, приперев таким образом к стенке, заставил сознаться. Наказания же ей он пока не назначил, и даже разрешил отправить последнее (как это слово неприятно звучит!) письмо мужу и получить ответ – это было с прошлой партией писем…

Тут я вспомнила, что Марсия, действительно, собиралась учинить что-то опасное, но многообещающее, и долгое время не хотела общаться, а я думала, что она продолжает готовить свое рискованное мероприятие, не желая посвящать подружек в свой план, как раз ввиду возможного разоблачения – чтобы не подводить всех под монастырь. А оказывается, она не желала общаться как раз потому, что попалась на горячем, хотя не желала-то по той же причине – чтобы не наводить подозрения на подруг. Которые, хотя и ни при чем, конечно, но могут пострадать за компанию. Это очень благородно с ее стороны, и, хотя мне всегда казалось, что у этой немецкой ремесленницы многовато энтузиазма и маловато сообразительности, несмотря на всю ее техническую ученость, что, собственно, скорее всего и сказалось в ее провале, я не могу не одобрить ее поведение после разоблачения.

Более того. Подумав еще немного, я поняла, что, раз она наравне с нами участвовала в последнем обмене письмами (который, оказывается, для нее роковым образом отличался от нашего, по той причине, что был для нее воистину последним), отец Римус, который ранее безуспешно пытался меня уговорить на аналогичную деятельность, наверняка от своих братьев в Майнце получил весточку о ее трагическом провале. Неужели же она, даже подозревая, что ее письмо на этот-то раз будет прочитано, не нашла бы способа об этом намекнуть? Да ей просто достаточно было написать об этом прямо и открыто мужу! В конце концов, для чего и разрешать отправить последнее письмо мужу, как не чтобы попрощаться с ним? А уж ему никто не мешал все пересказать…

Тогда становится понятным переданное тобой в последнем письме предостережение от отцов-доминиканцев: чтобы я «сидела тише воды, ниже травы». Это и было на самом деле предостережение против общения с Марсией. Жаль, что отец Римус, видимо, скрыл от тебя истинную причину. Или посоветовал тебе не писать ее, и ты согласился. Конечно, вы с ним могли опасаться, что колдун начал читать ваши письма, но это не очень логично. Если он не знал, есть ли у Марсии сообщницы, то чьи именно письма ему читать? А если уж он заподозрил нас четверых, за то, что мы не то чтобы подружились – с чего бы мне дружить с простолюдинками – но все же советовались… то – читает он письма или нет – будет следить. А мы, не зная, конечно, рано или поздно попытаемся поговорить с Марсией, и усилим его подозрения. Надо было все же хоть как-то намекнуть на настоящее положение дел. Не могу поверить, что отец Римус не смог сделать такого простого умозаключения. Или что он не получил весточки от братьев в Майнце. Последнее возможно только если между ними не сотрудничество, а соперничество, что кажется невероятным в таком важном предприятии. Но, в то же время, он ведь сначала давал мне советы не разговаривать ни с кем ни о чем таком…

Но все это, конечно, более поздние рассуждения, из которых ты видишь, что дракон, по крайней мере, не прибег сразу к крайним мерам и меня не съел.

Я же, в разговоре вспомнив тот отрадный факт, что с Марсией с тех пор не общалась, высказала ему свое недоумение. Очень интересно, и очень жаль глупую Марсию, но причем тут я? Я не лазила в его дурацкий резервуар, и даже близко к нему не подходила с тех пор, как он весьма нелюбезно меня в него окунул – у меня с этим резервуаром связаны тяжелые душевные переживания. Лучше бы он позаботился о том, как выглядит сеньор, опускающийся до вынюхивания дам, купавшихся у него в резервуаре.

Тогда он рассказал, как вовлек Августину в спор, спровоцировал на резкие высказывания в его адрес и вынудил признаться, что она тоже состоит в заговоре. Это было не далее как сегодня, и теперь, пока я на дежурстве, она сидит и тоже пишет последнее письмо своей бабушке. Начали они спорить, между прочим, при обсуждении того, что такое подозрительное она рисует в рисовальном кружке. Недаром у меня к нему сердце не лежало.

Мне никогда не нравилось, что тулузские братья отца Римуса в такое опасное дело вовлекли эту крестьянку. Ясно было, что она не имеет никаких способностей к нему. То есть на третьестепенных ролях – ну, там, какое-нибудь зелье приготовить – она была бы на своем месте, но допускать ее до бесед с этим хитрецом было нельзя. А она, насколько я поняла, получила инструкции беседовать с ним как можно больше, по милости того, что пославшим ее хотелось получить свою порцию независимой информации. Вот и дополучались. Для тулузцев это будет новой неприятной вестью, в отличие от скрытой от меня отцом Римусом трагедии с Марсией…

Думая все это, я, однако, продолжала вслух выражать недоумение, какое отношение я имею к его разоблачениям? То, что мы, так сказать, скакали на одном коне, ни о чем не говорит: поездка была вынужденная. Уж не думает ли он, что мы могли о чем-то договориться, так мотаясь вверх-вниз на его спине, что я, например, чуть не откусила язык, даже не попытавшись заговорить, а просто облизывая пересохшие от страха губы? Да и о чем вообще я могу разговаривать с этой тупой крестьянкой? Ладно, он считает себя настолько выше всех, что для него мы все равны, но ни я, ни, смею надеяться, она так не считаем!

Это еще вопрос, правильно ли высшему в каком-то обществе не различать остальных по статусу, или это вредно для его собственного.

Кроме того, совершенно не благородно с его стороны пользоваться тем, что кто рисует. Вот, значит, зачем он отечески интересуется картинками участниц рисовального кружка – чтобы знать их настроения! Это вообще подло: обещать исцеление от душевных ран, а вместо того ставить диагноз, да еще без объявления такового намерения, тайно, а главное, если бы только врачебный!

Он, однако, ничуть не обиделся на мои шутки, и нападки, хотя я-то и подшучивала над ним, называя лошадью, и нападала с обвинениями в непорядочности как раз именно чтобы он обиделся, возмутился, надерзил, после чего обидеться могла уже я, так, глядишь, мы бы забыли, о чем шла речь… Но не на такого напала. Глупо было надеяться, но нельзя же ничего не делать, когда видно, к чему идет разговор? Я должна была хотя бы попытаться.

Он же продолжил спокойным тоном и даже как бы сожалея рассказывать, как, воспользовавшись тем, что Юлия (я так и знала, что эта самонадеянная заносчивая горожанка тоже попадется!) как-то раньше просила его напугать, изобразил повторение той шутки, взял ее в пасть, будучи в облике дракона, но на сей раз напугал по-настоящему и заставил сознаться в том же заговоре. Так что она теперь тоже занята этим душеполезным делом: думает, какое наказание он придумывает для нее, в то время как она пишет последнее письмо брату и родителям.

 

Ты понимаешь, что я сказала в ответ на это. Хотя по своему положению, на сторонний (например, его) взгляд, Юлия ближе ко мне, чем Марсия и Августина, так как патриции, хоть на самом деле те же бюргеры, давно уже тщатся подражать аристократам, но это даже хуже для взаимопонимания. Если я еще могу снизойти до разговора с простой горожанкой или крестьянкой, то разговаривая с горожанкой, которая воображает о себе невесть что, я буду все время держать дистанцию, а это не очень-то располагает к приятному общению…

Говоря все это, я понимала, что так просто мне не отговориться. У него на меня что-то было, кроме простых подозрений. А что было делать? Признаваться в том, чего я не делала? То, что он расколол этих простолюдинок не значит, что он и меня обманет так легко! Даже если они дружно показали на меня – а этого он пока не говорил! – они могут лгать в естественном стремлении повесить вину на меня, как более подходящую, по видимости, для интриг персону.

Тогда он рассказал мне, так, как будто я этого не знала, о состоявшемся на днях разговоре между мной, Юлией и Августиной. Это было уже когда Марсия стала нас избегать. Мы беседовали вполне дружески, как он считает. Несмотря на то, что я сейчас утверждала. Но не в этом дело.

Жаль, что не в этом. Я как раз хотела было объяснить, что истинный аристократ в разговоре способен не показать, что считает себя выше собеседников, особенно если они признают это, но он остановил меня жестом. Между тем я лихорадочно вспоминала, о чем мы говорили – вроде бы они, подчиняясь совету «сидеть тише воды, ниже травы», ничего не планировали для заговора! А я, как в нем не участвующая, тем более! (Читайте, монсеньор доктор, читайте, как намеревались). Хотя, кстати, меня команда сидеть тихо только раззадорила бы: я не собака, чтобы так мной командовать! К счастью, я тут вообще ни при чем. И говорили мы только о загадочном поведении Марсии, о заговоре же не упоминали ни единым словом!

Я все-таки прервала его и потребовала объяснить, во-первых, что криминального он видит в нашем разговоре? Я уверена, что за считанные дни, прошедшие с того разговора, эти девушки, которых он заставил признаться в том, что они заговорщицы, что на самом деле еще неизвестно, мало ли что признались… так вот, за эти дни они общались еще с кучей других его пленниц. Он их что, тоже всех в заговорщицы запишет? Как бы ему одному в замке не остаться! И, во-вторых, откуда он вообще взял, что мы разговаривали? Неужели монсеньор доктор унизился до подслушивания? В бассейне следы вынюхивает и воду на вкус пробует, за рисованием душевных движений подглядывает, разговоры подслушивает, что дальше будет? Сделает зеркальный пол, под платья заглядывать? Будет всех кидать в свой бассейн и являться посмотреть пораньше, чем тогда, посмотреть, как будут мокрую одежду снимать? Заодно обнюхивать и облизывать, чтобы вкус и запах запомнить? Ну, чтобы уж наверняка инквизицию превзойти.

Он опять не обиделся, а невозмутимо продолжил рассказывать.

Оказалось, что он не подслушивает. Ему нет нужды. За него это делает подвальный сиделец зверь Аш-бэ. У него исключительно тонкий слух. Аш-бэ слышит все в замке и его окрестностях. Практически во всей долине, которая имеет форму овальной чаши и неплохо собирает звуки к центру. Недаром греки и римляне именно такой формы делали свои амфитеатры. Так что Аш-бэ, не особо напрягаясь, способен услышать, как ползет муравей в лесу, растет трава, которую на высоком горном пастбище лизнула овца, но сочла горькой, плюнула и не стала есть, и как на вершине пика Ането ветер огибает маленький камешек. Это раз. Замок стоит в центре долины, так что происходящее в замке он слышит лучше всего. Это два. В подвал проведены тонкие трубочки от оси башенных часов. Это три. Циферблаты часов не плоские, а вогнутые, и нацелены на угловые башни. Все звуки отражаются от них и попадают в трубочки, так что Аш-бэ не только слышит, как глубоко в подвале тихо сопит спящая здоровым сном счастливо вылечившаяся от простуды мышь, о которой он помнит, что еще вчера она слегка похрипывала, но и то, в подвале какой именно из четырех башен она прикорнула, в связи с тем, что звуки доносятся до него из соответствующей трубочки. (Хотя это он для красного словца: нет в его замке никаких мышей). Более того (правда, тут уже я деталей не поняла), к каждому циферблату идет не одна трубочка, а несколько, по-разному направленных, так что по направлению пришедшего звука он понимает, скажем, в подвале или на каком этаже и в сундуке какой именно дамы эта мышь спит. Это четыре. Кроме хорошего слуха, Аш-бэ имеет исключительные подражательные способности, так что, если попросить, может изобразить все слышанные им звуки, конечно, не так тихо, как слышал, а достаточно громко. Это пять. Наконец, он хоть и глупее человека, а в некотором отношении глупее лошади, собаки и многих других не столь умных животных, но и у него есть определенные способности к выполнению заданий хозяина. Например, ему можно поручить распознавать определенные опасные звуки. Роют ли подкоп под стену, насыпают ли порох в дуло мушкета, разговаривают ли напряженными голосами, постоянно выглядывая за дверь и в окно, нервно шагая туда-сюда по комнате и заставляя скрипеть полы, опасаясь подслушивания, он запомнит и, когда навестишь его, воспроизведет. Это шесть. И не только звуки. Он знает опасные слова, обратит на них внимание, запомнит, когда, где и кто их сказал…

Это был сильный удар. Но я опомнилась и даже не дала ему сказать «это семь» – стала возмущаться, что держать такого зверя – это еще хуже, чем подслушивать под дверью. Этот зверина позорный, значит, слышит и те звуки, которых люди отчаянно стесняются? Пойдешь, извините, привести себя в порядок, да и подмочишь репутацию? Это нельзя назвать благородным поведением!..

В свою очередь, хозяин позорного зверя перебил меня. Зачем стесняться зверя? Если туалет примыкает к хлеву, свиньи в хлеву будут слышать звуки оттуда, но никто не станет их стесняться. Он же, доктор, никогда не попросит Аш-бэ докладывать о таких звуках. А вот о свидетельствах заговора – приходится. Цель оправдывает средства. Чьи-то правила он этим мне напомнил…

Я спросила, хотя чувствовала, что сама шагаю в открытую могилу, но взятая на себя в этом разговоре роль несправедливо обвиненной невинности этого требовала, а отступить от роли было бы еще опаснее: какие же свидетельства заговора он мог уловить в простом разговоре? И не принимает ли он кошку за льва?

Он повторил те наши слова, которые показались ему подозрительными, и я про себя согласилась с ним. Они были подозрительными. На самом деле дело не только в словах. Если учесть, что Марсию он поймал еще до разговора, было уже подозрительно, как мы втроем гадали, что с ней случилось. А если учесть еще, что двух моих собеседниц он после этого разговора уже тоже уличил, было подозрительно, что с ними была я. И хуже всего было то, что кто-то из них – но не я, такого он не утверждал – пожаловался, что трудно «сидеть тише воды, ниже травы», когда непонятно, что происходит. В приведенном выражении и его восприятии чувствовалась цитата из инструкции, которую заговорщицам могли дать только заговорщики более высокого ранга.

Но, конечно, вслух я соглашаться не стала. Не стала я, впрочем, и подвергать сомнению точность воспроизведения, тем более что я примерно помнила, что так мы и говорили. Если бы я усомнилась, с него сталось бы потащить меня в подвал и заставить зверя Аш-бэ при мне повторить весь разговор нашими голосами. Бр-р-р. Гадость. Не знаю, как он выглядит, этот зверь, и знать не хочу. И так от этой перспективы меня бросило в дрожь. Не понимаю, как Марсия могла нырять в резервуар в темном подвале, рискуя во мраке встретиться с этим его порождением. У бюргеров иногда совсем нет здравого рассудка. Удивительно, ведь, казалось бы, это рыцарям нужно выказывать отчаянную храбрость, даже и в безнадежном положении.

Так что я не подвергла сомнению правильность пересказа, но я, разумеется, отказалась признавать этот разговор подозрительным. Я сказала, что это случайное совпадение времени и места. Что касается моего участия в разговоре, то я просто умею поддерживать беседу, вот и все. Так я воспитана: даже когда не все понятно, я не подаю виду. И стараюсь делать вид, что хорошо понимаю, о чем речь. Если они заговорщицы, значит, меня это умение подвело: я обманула даже монсеньора доктора, хотя, наверное, ему будет трудно это признать в ущерб своему высокому мнению о собственной проницательности. Я говорю: «если». Для меня все эти его подозрения – никакое не доказательство. Если даже они признались, то, может, это со страху, или от запальчивости, или еще по какой причине, могли себя оговорить. В конце концов все мы тут после инквизиции приучены поскорее признаваться во всех обвинениях, пока нам не сделали невыносимо больно, ведь тогда все равно придется, и что мы выиграем?.. Если он вообще не выдумал эти их признания, чтобы меня обмануть и заставить признаться тоже. Нет? Но мне-то признаваться все равно не в чем. Вот, кстати, что они все говорят обо мне?

Честный демон (подумать только! честный демон!) признался, что насчет меня никто из троих не признался! Как, впрочем, и друг о друге, поспешил добавить он. Так что это ничего не значит.

Я возразила, что для него, может, и не значит, а для меня – значит.

Но он сказал, если уж, как я говорю, они от страха готовы признаться во всем, вплоть до самооговора, почему не признаются в виновности случайной попутчицы? Впрочем, – добавил он, по счастью, прерывая мои возражения (я, вообще-то, не знала, что собираюсь возразить и надеялась, что меня осенит), – ему мое признание, вообще-то, не нужно.

А зачем тогда вся эта терриция?! Тут у нас инквизиция или ее противоположность?

Оказывается, он просто ставит меня в известность о том, что он обо мне узнал.

Я сказала, что это ему только кажется, что он узнал, но на самом деле он ошибается. И по времени ему будет стыдно.

Но он не обратил внимания – видимо, понял, что спорить можно бесконечно, а это в его намерения не входило. Он продолжал говорить, не обращая на мои слова внимания, и его слова напомнили мне мои рассуждения в первом моем письме о значении его имени Акон. От Юнец (Безбородый) до не-Косец (Не Смерть). Он заявил, что теперь он думает о наказании для нас всех, и пока что ему кажется наиболее рациональным как-нибудь, он пока не придумал, как, выбрать одну из коварных заговорщиц, отплативших ему злом за добро, да и съесть в назидание остальным. То есть, конечно, не съесть лично и даже не в облике дракона – он все-таки не каннибал – а скормить подвальному зверю Аш-бэ, у которого не только морали нет, но и нет достаточного количества мозгов, в которые она могла бы поместиться… (Я не удивилась, в силу того, что уже знала, что доктор считает: душа не в сердце, а в голове. Точнее, он считает, души нет, а мысли – в голове). Римские солдаты применяли децимацию – казнили каждого десятого в своем войске, сражавшемся плохо, даже если случайно этот десятый как раз сражался хорошо. После этого сражались хорошо остальные. Так они сделали после поражений от войска Спартака, набранного из рабов. Вот только кого из нас выбрать?..

Это, конечно, была провокация. По его мысли, я должна была испугаться, что он выберет именно меня, как единственную несознавшуюся среди трех сознавшихся. Но было бы глупо сознаваться после того, как на меня никто из них не указал, даже когда они признались о себе. Такому высокому порыву нельзя дать пропасть. Так что я только повторила, что он ошибается, и что я намерена на этом стоять. Кроме того, он, кажется, подозревает четверых, а одна из четверых – это не децимация. Это в два с половиной раза больше жертв. То есть он собирается в два с половиной раза превзойти в жестокости древних римлян. А еще говорил что-то про жестоких дикарей – это про нас.

Оборотень возразил, что децимацию римляне применяли к своим. К плененному противнику они не были так добросердечны. Рабов войска Спартака они после победы развешали на крестах всех, а не каждого четвертого или, скажем, второго.

Ах вот как! Действительно, как это я не подумала. Значит, действительно, римляне были хуже, если не считать того, что те рабы восстали против них.

Я ожидала, что он воспользуется аргументом, который я ему оставила, и заявит, что при децимации они как раз казнили невиновных, и мы вернемся к обсуждению количества жертв, но он не обратил внимания.

А шпионы в собственном замке – это даже хуже явного противника, продолжал дракон. Он сегодня был удивительно невежлив: плохо меня слушал, в основном твердил свое, заранее обдуманное, отвечал только на половину моих слов. Собственно, римляне, возможно, и к восставшим рабам отнеслись как к предателям. Ведь большинство из них были захвачены на войне, и им сохранили жизнь в обмен на подчиненное положение. Они могли выбрать смерть, когда оружие было у них в руках, но сложили его.

 

Пока я думала, что возразить, он предложил мне обдумывать заодно свое последнее письмо, которое я могу начать писать, как только сменюсь с дежурства в полночь, а пока поговорить о другом. На это я возражать не стала. Мне нужно было подумать. Пусть говорит. Может, его речи помогут мне придумать еще аргументы. Не сказать ли, что он не спрашивал нас, спасать или нет, так что мы ему ничего не должны и уж точно не обещали? Нет, это банально и, кроме того, выглядит почти как признание…

Получилось так, что, хотя вслух я не призналась, но он все равно понял, что я поняла, что он уверен, что его обвинения справедливы. Это плохо, но дальнейшие отрицания ничего не дадут. Что же делать?

Вторая беседа: Оборотни ставят себя выше королей

Сменив тему, он зачем-то завел разговор о высших и низших. Оказывается, он полагает, что высшая аристократия – не мы. Выше нас он мнит таких, как он. А мы ниже, даже если королевские рода, не говоря уже о прочих. Доказательств, однако, не приводил. Так что и возражать было, по сути, не на что. Если бы он хотя бы сослался на древность рода, можно было бы сравнить длину родословной. Если бы сослался на происхождение от более могучих, чем люди, существ, то и тут можно было бы сказать о нечеловеческих предках многих династий. А так – пусть себе. Это просто смешно. Но, поскольку настроение у меня не было веселым, я даже не улыбалась с выражением превосходства, а просто ждала, когда он выговорится, и думала о своем. Вернее, пыталась думать, силою обстоятельств пока новых доводов в пользу своей невиновности не придумала. Правда, и его аргументы не стали более доказательными.

Затем он стал критиковать другую сторону общественного устройства: утверждать, что полностью бесправные люди, какими он полагает наших крестьян, работают плохо. Наших – в смысле наших, а не его, он говорил «ваши крестьяне». И лучше такие сообщества, какое у него в замке получилось из пленниц. Он их так не называл, конечно. И того, что им, по сути, некуда деваться, не упоминал. А ведь они в любом случае пленницы, если не его (благодаря тому, что в большинстве своем так не думают), то обстоятельств… Впрочем, все мы пленницы обстоятельств… А для рабских занятий, слишком тяжелых или унизительных для свободных, продолжал он, можно использовать мелких животных, если уметь их приручить и научить.

Вывод, к которому он меня подталкивал обоими видами критики самых основ нашего общества, был очевиден с самого начала. Я должна перейти на его сторону, предать ту аристократию, к которой принадлежу по праву рождения, и заслужить себе место «у них». Положение, разумеется, подчиненное, по тому случаю, что я не могу обернуться драконом, но могу быть придворной при этой его «высшей аристократии». То есть, собственно, при нем – никаких других подобных ему я пока не видела. Но откуда бы они брались, драконы, если бы не было хотя бы одного драконовского рода?

Я плохо запомнила эту часть беседы, так как она попала между более важных. И смысла ее я не понимала. Если я – уличенная в коварном заговоре бесчестная негодяйка, зачем предлагать мне место при себе? (Это я выражаюсь о себе как в «Песне о Роланде» выражаются сарацины: «А мы, сарацины поганые, пойдем войной на Францию милую»). Надо, правда, сначала выяснить получше, что это за место? Может, согласись я – и окажется, что это место головы в зале охотничьих трофеев, как оленьи и кабаньи головы у наших охотников? Скорее, конечно, он имел в виду, что я должна подтвердить все обвинения, покаяться в гнусных замыслах, дать слово больше так не делать и помогать ему ловить еще каких-нибудь заговорщиц, которые могут проникнуть в его замок. То есть та же песня на новый лад. На это я тоже не сочла нужным как-то реагировать. Все равно это больше всего похоже на провокацию с целью заставить меня сознаться.

Третья беседа: О нужности инквизиции

Не могу сказать, как он сменил тему, задумалась. Каков был переход? Не помню. А между тем… Вернее, следующей темой… он завел опасные речи об инквизиции. Ведь он, с тех пор как решил, что поймал нас на заговоре, догадался, что это должен был быть заговор инквизиции. А не, скажем, короля Людовика, какой он там ни есть Всемирный Паук.

Демон сказал: Не понимаю, зачем вам работать на инков? Они, инки, вообще и сами-то ни на что не нужны.

Инками он сокращенно называет инквизиторов. Но это не только сокращение, сделанное из-за его постоянного стремления делать все быстрее и говорить короче. Он как-то проговорился, что имел когда-то дело с другими инками, которые именно так назывались, без всякого сокращения. И еще другими, те звались ацтеками. (Я уж заподозрила, что это у него окажется кличка для аристократов, но нет. Просто похоже). Хотя они к нему относились очень хорошо, совсем не как сокращенные им инки, можно сказать, боготворили и благоговели, называли богом Кетцалькоатлем, Пернатым Змеем по-нашему, но сами были таковы, и такое вытворяли для выражения своего благоговения… Человеческих жертв он не любит. (Кстати, именно так он воспринимает результаты охоты на ведьм и еретиков у нас – как свирепые человеческие жертвоприношения Христу. Хуже того, он, очевидно, не разобрался в самой сути самопожертвования Иисуса за наши грехи, т.к. принимает христиан за последователей Его убийц, извлекающих из того жертвоприношения выгоду и именно в знак этого поедающих плоть Христову и пьющих Его кровь – крайне возмутительная интерпретация причастия! Так что не очень понятно, что в той его стране были за жертвы, может, это только его ошибочная интерпретация). Так что он предпочел улететь от них подальше. (А тут опять то же самое, бедняга!) Покорствуя страсти, его уверения в том, что это ему не нужно, те инки и ацтеки не воспринимали. Там были такие жрецы, взявшие на себя толкование воли неба, и очень хорошо жившие с этого… Может, опомнятся, поймут – он объявил, почему смывается куда подальше, а это, по их понятиям, приближает конец света, который, в отличие от нас, они всячески отдаляют – в основном как раз этими человеческим жертвоприношениями… надо сказать, их вера, толкуемая жрецами, постепенно почему-то стала такова, что без жертвоприношений мир скоро погибнет, только, в отличие от нас, Страшный Суд – не то, к чему каждый верующий должен готовиться с радостью, а, наоборот, всеобщая безвозвратная гибель… Особенно противно, что жертвы по большей части не возражают. Они горды пользой, которую могут принести людям… Это, так сказать, святые, если искать христианские аналогии. В общем, это прозвище – инки – не только сокращение, оно выражает его гадливое отношение к глупым жестоким дикарям, полагающим себя орудиями единственной истины… и считающими, что эта истина освобождает их от необходимости поддаваться всему, что может им помешать исполнять свой долг, как они его понимают, например, жалости к своим жертвам.

Тут он, должна признаться, попал в точку. Я не хочу сказать, конечно, что инквизиторы – глупые дикари, но известно, что у них есть инструкция при появлении чувства жалости или симпатии к арестованной ведьме принимать эти чувства как дополнительную улику ее виновности, не обращая внимания на то, что, если по ложному доносу арестована невиновная, такие чувства как раз естественны и, может быть, кто знает, даже призваны служить подсказкой свыше. Однако до их души в таком случае невозможно достучаться и Всевышнему. Инструкция важнее движений души. Насчет их дикости можно было бы, конечно, возразить, ибо доминиканцы как раз очень хорошо образованы, в особенности инквизиторы, которым приходится спорить с еретиками. Но выставлять себя перед драконом сторонницей инквизиции не входило в мои намерения. Как бы он не принял это за дополнительное доказательство моей вины, в коей он и так, видимо, прискорбно твердо уверен. Кроме того, он всегда смог бы отговориться, что в данном случае имеет в виду исключительно сокращение для экономии времени. Так что я не стала цепляться к этому возмутительному выражению.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33 
Рейтинг@Mail.ru