Чёрная смерть. Повесть из флорентийской жизни XV века

Ал. Алтаев
Чёрная смерть. Повесть из флорентийской жизни XV века

Серия «Туппум»

© Ал. Алтаев, текст, 2018

© Л. Прицкер, иллюстрации, 2018

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2018

* * *

I
На праздник!


– Да посидишь ли ты, наконец, спокойно, Спинетта! – с ласковой укоризной говорил мессэре[1] Лоренцо Альберти молоденькой натурщице.

Спинетта расхохоталась. От движения её босой ноги в сандалии заколебался и упал золочёный треножник, на котором курился фимиам[2], и горячие уголья рассыпались по каменному полу тесной мастерской.

А она вскочила и, хохоча, закрыла ему рот рукою.

– Да перестань же, Спинетта! Ты просто уличный мальчишка! Не модель, а чертёнок!

– Лоренцо… – протянула капризно натурщица, – солнце так ярко светит, птицы поют в твоём саду, а я должна задыхаться от дыма треножника и ни разу не чихнуть, пока ты пишешь с меня твою картину!



Лоренцо взглянул в окно. Перед ним была площадь Сан-Галло в багряном свете заката. В этом свете холм Монтичи казался кровавым, а стёкла на соседней колокольне блестели и переливались, как растопленное золото. Из сада в мастерскую веяло прохладой. Прощальный луч солнца ласково и печально скользнул по разбросанным в беспорядке картонам и холстам, глиняным слепкам и кускам мрамора, скользнул по мехам и потухшему горну и зажёг неприглядную комнату розовым светом.

Спинетта потянулась с ленивой грацией котёнка и жалобно протянула:

– Ах, отпусти ты меня, миленький, мне до смерти жарко!

Лоренцо кивнул головою и принялся торопливо укладывать краски и кисти.

Спинетта спускалась по лестнице, ведущей в лавку художника. В то время художник был одновременно и живописцем, и скульптором, и ювелиром, и литейщиком, и резчиком. Небольшой горн Лоренцо Альберти исправно работал, и художник расплавлял на нём бронзу, серебро и золото для разных ювелирных безделушек.

– Завтра не приходи, – сказал Лоренцо натурщице, – я буду оканчивать головной убор для маркизы Беаты Бовони. Ведь сегодня у меня пропадёт целый вечер!

Спинетта на минуту остановилась, и её голубые глаза загорелись завистью.

– Счастливый! – вздохнула она, – сегодня он будет слушать музыку на вилле Фалетти, пить чудное вино, кушанья, названий которых мне даже не выговорить, а красавицы перед ним будут танцевать, танцевать до упаду, пока…

– Кто же и вам мешает там танцевать? – раздался внезапно снизу грубый голос. – Вы посмотрите на себя в зеркало: маркиза Бовони красит себе волосы золотой краской, а у вас они сами отливают золотом!

Спинетта оглянулась и вспыхнула. В низких дверях, опершись о косяк, стоял человек в тёмно-красной ливрее с вышитым на рукаве гербом Фалетти. У него был низкий лоб, жёсткие волосы и хищный, наглый взгляд.

– А, это ты, Франческо, – сказал, спускаясь с лестницы в лавку, Лоренцо.

Спинетта, не говоря ни слова, убежала обратно в мастерскую.

– Сегодня мой господин нанял немало танцовщиц из Падуи; между ними есть даже мавританки. Он выписал из Индии слона. Для такой хорошенькой девушки, как Спинетта, в замке всегда найдётся место.

– Ты забываешь, Франческо, – крикнул гневно Лоренцо, – что Спинетта не танцовщица и не слон, которых ты можешь приобретать для забавы своего господина. Она – моя невеста!

– Прошу прощения, мессэр, – насмешливо прозвучал голос Франческо, – я пришёл по поручению моего господина.

– Уж не послал же тебя твой господин, чтобы издеваться над хорошенькими девушками Флоренции? Ты, говорят, на это мастер, и ни один карнавал не прошёл, чтобы ты не устроил какого-нибудь бесчинства!

– Я прислан господином за головным убором для его невесты.

Лоренцо сейчас же принял деловой тон:

– Сегодня я сам скажу твоему господину об этом головном уборе. У меня не хватает золота.

Он пошёл за занавеску, чтобы переодеть свою рабочую куртку на праздничный костюм, а Франческо с разгневанным лицом вышел из мастерской.

– Уж и сломаю же я когда-нибудь шею этому негодяю Франческо! – ворчал себе под нос Лоренцо, – он привязывается к Спинетте, потому что она беззащитна. Не поджидает ли он и теперь её где-нибудь за углом?

– Спинетта! – крикнул юноша в тёмную пасть лестницы, – я провожу тебя до дому!

В отверстии, ведущем в мастерскую, показалось миловидное личико, окружённое искусно заложенными вокруг головы золотистыми косами. Это личико являлось почти на всех картинах Лоренцо то в роли древней богини, то в роли скорбной Магдалины или нежной Богоматери…

Он любил её тихой, спокойной любовью и собирался жениться, как только скопит немного денег.

Спинетта робко спустилась с лестницы и, увидев внизу разряженного жениха, пришла в восторг. Он был одет в серебристый атласный костюм; за спиною живописными складками спускался оливковый бархатный плащ; с голубого бархатного берета низко повисли белые страусовые перья, и, как капля крови, горел рубин изящной пряжки.

Спинетта вышла рука об руку с женихом и рядом с ним в своём простонародном платье казалась служанкой.

На краю города, у входа в маленький белый домишко, Лоренцо расстался со Спинеттой. Мать натурщицы вытаскивала из палисадника козу, забравшуюся бесцеремонно на единственную клумбу с пышной гвоздикой.

– Уж не насчёт ли свадьбы пришёл поговорить мессэр? – спросила она Лоренцо.

Но художник поморщился и заявил, что о свадьбе ещё успеет поговорить. Он терпеть не мог старуху. Мона[3] Фаустина поджала губы с обиженным видом; Лоренцо приходился сродни самому Фалетти, а это чего-нибудь да стоило, и старуха ужасно боялась, что он откажется от брака с её дочерью.

Лоренцо торопливо простился с женщинами и повернул назад, к холму Монтичи. Он зашёл домой, чтобы взять коня. Старый слуга ожидал его с вороным скакуном. Уздечка горела как огонь.



Через несколько минут он уже скакал по широким улицам Флоренции.

Выехав за город, художник обернулся и невольно залюбовался чудною картиной, открывшеюся перед его глазами. Подёрнутый дымкою, город сиял в последних лучах заходящего света. Купол кафедрального собора, великое произведение Брунеллески[4], горделиво тонул в прозрачной лазури небес. Высокая колокольня Сан-Миниато казалась издали ещё стройнее и воздушнее. Слабыми очертаниями белели статуи, украшавшие площади.

Вдали, за холмами, под бархатной сенью кипарисов, виднелся белый мрамор виллы Сильвио Фалетти. После Медичи[5], правителей Флоренции, это были её первые богачи. На необозримое пространство простирались владения Фалетти. Сильвио Фалетти держал в руках многих художников, которые от него получали заказы; духовенство, пользовавшееся от него щедрыми поборами; ближних крестьян, работавших на его полях и каменоломнях; торговцев, скупавших с его земель различного рода продукты. Фалетти вводил во Флоренции моду; пиры Фалетти славились на всю Италию; художники стремились узнать его мнение о своих произведениях; учёные жаждали поделиться с ним своими взглядами; Фалетти знал наизусть всего Данте, говорил свободно по-латыни и по-гречески, и слава о его образовании достигла иностранных государей. Это была широкая, избалованная, пресыщенная жизнью натура. Но жизнь сыграла с изящным Сильвио Фалетти злую шутку: она поместила около него грубого слугу Франческо, с низким лбом и низменными страстями, негодяя, которому его господин слепо доверял. Это было распущенное время, когда не только светские люди, но и духовенство изнемогало от жажды роскоши и наслаждений. «Жизнь – наслаждение», говорили итальянцы. И они так же мало ценили жизнь без наслаждений, как пустой орех. Смерть не страшила их. Убийства и предательства свели в преждевременную могилу немало жертв. Пиршества, великолепные процессии, хороводы, всевозможного рода празднества сменяли одно другое. Папа не отставал от простых смертных, а когда у него недоставало денег на весёлую жизнь, поднимал меч и шёл на завоевания или продавал индульгенции (прощения грехов) не только относительно совершённых преступлений, но и на будущее время.

 

Сильвио Фалетти, как и большинство его современников, не отличался доброю нравственностью; он прожигал свою жизнь в вечных удовольствиях; он никогда не заглядывал в лачуги, где бились в нужде люди, трудящиеся ради его забавы и удобств жизни. Он покровительствовал наукам и искусству; он воздвигал великолепные статуи, дивные здания, украшал стены этих зданий картинами лучших мастеров, но никогда в жизни не думал о каменщиках, резчиках, плотниках, малярах, надрывающих силы над этим трудом. Потомство восхищается грандиозными произведениями зодчества и бессмертными сокровищами искусства, но ему редко приходится узнать, какою ценою творцы их достигли цели своих честолюбивых стремлений и сколько вблизи их было пролито горьких слёз.

Франческо имел большое влияние на своего господина. Он держал в своих руках все нити управления сложным хозяйством Фалетти и, ненавидя последнего, прикидывался его преданным рабом. Промотавшиеся должники заискивали перед этим негодяем, как и рабочие; он со всех брал взятки и был очень богат. Изобретательность Франческо была изумительна; устраивая процессии, он делал статуи из живых людей и заставлял взрослых и детей целыми часами выстаивать на сквозном ветру без одежды; он находил невозможных уродов и, приводя их на виллу Фалетти за большие деньги, издевался над ними; за малейшую провинность каменотёса он назначал громадные штрафы; он бил до увечья детей, уличённых в краже фруктов из сада Фалетти; не было случая, чтобы должник-рабочий был в силах отработать Франческо свой долг. Вся земля, принадлежавшая Фалетти, была полита слезами и кровью несчастных бедняков; кровавые слёзы скрепили цементом мраморные глыбы зданий, воздвигнутых по мановению руки Сильвио Фалетти.

Франческо был бичом Флоренции. Сильвио Фалетти этого не знал и продолжал любить Франческо, насколько мог любить такой легкомысленный человек, как он.



Было, впрочем, ещё одно существо, которое любил по-своему Сильвио Фалетти, – это шут Барукко, старый, отвратительный, кривой. Он умел смешить Фалетти даже тогда, когда душа последнего изнемогала от тоски и пресыщения. По временам на Фалетти находили припадки глубокой тоски, когда ему весь мир казался темнее ночи. Накануне праздника, в один из таких припадков, он спросил шута:

– Барукко, зачем я живу?

– Чтобы наслаждаться.

– Ты отвратителен, Барукко.

– Я это знаю.

– Почему ты так отвратителен, Барукко?

– Чтобы резче выделить вашу красоту, мессэр.

Фалетти рассмеялся.

– Ты мне предан, Барукко? – спросил он вновь шута.

– Я ваш раб, – уклончиво отвечал Барукко.

– Знаешь ли ты, зачем живёшь?

Шут положил громадную уродливую голову на сложенные на коленях маленькие сморщенные руки и проговорил своим насмешливым голосом, похожим на шипение змеи:

– Я живу для того, чтобы вы наслаждались.

– А что нужно для моего наслаждения?

Барукко захохотал.

– Пить мою кровь… пить кровь всего Божьего мира…

– Разве в тебе заключается весь Божий мир?

Тот же шипящий голос отвечал вопросом на вопрос:

– Разве в ничтожном черве, пресмыкающемся в потёмках земли, не заключается крошечная частица мира?

Фалетти глубоко задумался. Обернувшись к уроду, он резко спросил:

– Ну а если эти черви соединятся вместе, Барукко, тогда…

– Черви не могут соединиться в одно целое: на то они и черви, – с злобным смехом отвечал Барукко. – Они расползутся. Их тянет в свои норы, к своей земле, к своим потёмкам. Они не любят солнца потому, что не знают его. На то они и черви…

Барукко, как и Франческо, от всего сердца ненавидел Сильвио Фалетти, как ненавидел весь мир, обрёкший его, сильного человека с сильным умом и глубоким знанием жизни, на жалкую роль скомороха, как ненавидел условия жизни, изуродовавшие его в детстве для прихоти сытого богача, научившие его острый, как бритва, язык лгать, притворяться, болтать изысканный вздор на потеху богача.

Шута постоянно мучила одна упорная странная мысль: что, если он ошибкой надел этот дурацкий колпак? Что, если он призван в мир для того, чтобы стать во главе несчастного народа, пресмыкающегося во тьме, не знающего солнца? Какая насмешка судьбы! Вместо горячих речей, поднимающих покорно согнутые спины робких и усталых, он должен звенеть бубенчиками дурацкого колпака и глупо хохотать!

Барукко смотрел упорным, пылающим взглядом на мраморные виллы, возвышавшиеся то тут, то там на фоне тёмных кипарисов, сжимал маленькие кулачки и злобно шептал:

– Вон они… все… тираны и владыки Флоренции! Вон они – Медичи, Пацци, Строцци и Фалетти! Бедняки задыхаются в их кулаках! Что, если черви выползут из своих потёмок, прозреют и, наконец, увидят солнце и захотят жить на поверхности земли… Плохо тогда придётся тиранам!

Барукко потрясал кулаками и грозил кому-то, и всё его дряблое тело колыхалось от злобного, хриплого хохота…

II
Черви выползают

Вороной конь примчал наконец Лоренцо Альберти к холмистым лугам владений Фалетти, прилегающим к высоким стенам виллы. Эта вилла выросла недавно, по капризу хозяина. Сильвио Фалетти велел разрушить до основания старые стены замка своих предков, которые наводили на него тоску печальным видом. Говорили также, будто он уничтожил портрет матери, считавшейся во Флоренции святою. Его смущали глаза этой женщины, с кротким упрёком смотревшие с полотна. Теперь развалины замка были едва заметны, заросшие зелёной стеною плюща.

Когда Лоренцо Альберти подъезжал к вилле, на её дворе уже столпилось множество лошадей и слуг в богатых ливреях. Соскочив с коня и бросив повод подскочившему доезжачему, Лоренцо невольно залюбовался великолепным палаццо[6] Фалетти. Он любовался им уже в сотый раз. Это было чудо искусства; это было воплощение величайшей гордости и самонадеянности человека. Стройные колонны непорочной белизны смелым полукругом высились на огромном дворе с тремя воротами. Он был вымощен плитами бледно-розового мрамора; посреди него виднелся затейливый мозаичный герб Фалетти. Взошедшая луна дрожащим светом скользила по белому мрамору, и брызги фонтана, бившего посреди двора из пасти извивающегося дельфина, блестели алмазной пылью, а белые мраморные боги в нишах дворца, казалось, оживали, и таинственная улыбка пробегала по их бесстрастным губам… У дверей стояли слуги с трёхсвечными шандалами; из окон лились звуки музыки и потоки света.

– А вот и Лоренцо! – встретил художника оклик хозяина, – без тебя радость не в радость и веселье не в веселье! Садись скорее! Слуги, вина, фалернского, кипрского, какого только пожелает мессэре Лоренцо Альберти!

Сильвио Фалетти протягивал Лоренцо обе руки, красивый, улыбающийся, полный сознания своей силы и молодости. Он любил Лоренцо. Ему нравился этот юноша, весёлый, талантливый, с искренним, добрым сердцем.

– Милый взрослый ребёнок, – говорил он про художника.



Лоренцо боготворил Фалетти. Это было наивное обожание художника, преклоняющегося перед прекрасным. Он и теперь, как очарованный, смотрел на высокую, статную фигуру Сильвио, затянутую в атлас цвета слоновой кости с великолепной бриллиантовой пряжкой на поясе, на его сильную голову, гордо закинутую назад, с насмешливо прищуренными голубыми глазами.

На роскошно убранном столе блестели серебряные и золотые вазы художественной работы; в хрустальных чашах искрилось вино; пол был усыпан шафраном, и запах его, терпкий и приторный, кружил голову. Стол был увит гирляндами; на головах гостей виднелись венки из роз. Лоренцо получил из рук хорошенькой служанки душистый венок.

Пир был в полном разгаре. Вино лилось рекою; многие из гостей уже дремали, облокотившись на стол; их укачали винные пары. Повар Фалетти на этот раз превзошёл самого себя, подав на золотых блюдах кушанья, изображавшие дворцы, башни, церкви, целые пейзажи из дичи, рыбы, сосисок, фруктов и миндаля.



Слегка пошатываясь, с разгоревшимся лицом и разметавшимися чёрными кудрями, Лоренцо декламировал латинские стихи, и звук голоса его, мягкий и красивый, баюкал как музыка. Фалетти слушал, улыбаясь, разнеженный и довольный, и смотрел на пляску двенадцати мавританских красавиц, плавные и ленивые движения которых шли вразрез с быстрой музыкой тамбуринов и виол[7].

Лоренцо кончил декламацию, награждённый рукоплесканиями. Опускаясь на мягкую подушку кресла, он заметил, как Франческо шепчет что-то Сильвио Фалетти, указывая глазами на Барукко. По лицу Фалетти скользнула тонкая улыбка.

Шут сидел у ног хозяина и с дурацким видом играл побрякушками, приделанными к длинной палке, с уморительным искусством подражая манерам и голосам гостей. Потом он стал передразнивать пляску мавританок. У этого урода были необыкновенно гибкие члены и необыкновенная способность к подражанию. Он говорил на всех наречиях Италии и подражал всевозможным голосам как людей, так и животных.

– Барукко, – сказал вдруг Сильвио, – мне кажется, ты голоден. Ты ничего не ешь за столом… Я тебе приготовил поистине царское кушанье – фазанов из садов самого султана. Один из этих фазанов был ручной, и султан сам кормил его, но ты знаешь, нет на свете вещи, которую было бы нельзя купить на деньги твоего хозяина.

Слуги внесли великолепное блюдо, украшенное цветами. На нём было жаркое в виде слона с золотою упряжью. Это блюдо было поставлено перед Барукко. Барукко с шутовскою жадностью накинулся на кушанье. Но едва он съел несколько кусков, как лицо его сделалось багровым и перекосилось гримасой боли: он откинулся на спинку стула и закатился ужасным кашлем. Лоренцо с участием наклонился к шуту, думая, что тот подавился. Но Фалетти удержал его за руку и со смехом сказал:

– Поди, старина, отдышись да прими скорее рвотного: ведь ты ел обезьяну с мышиными ножками! В некоторые куски было положено слишком много перцу!

Барукко пришёл в себя и стал поправлять съехавший рыжий парик, из-под которого виднелась громадная лысина. Его сморщенное раскрашенное лицо передёргивалось жалкой улыбкой, а полные слёз глаза с упорною злобою впились в лицо Фалетти. Лоренцо смущённо отвернулся: ему казалось, что в эту минуту он почти ненавидит Сильвио. Шут переломил себя и с видом побитой собаки уселся у ног хозяина.

– Ты сердишься, Барукко? – с презрительным удивлением воскликнул Фалетти.

Барукко сверкнул глазами и отвечал с дурацким смехом, в котором звучали слёзы:

– Разве шут смеет сердиться? Это было бы слишком смешно! Сердиться на divino Фалетти! Но если вы di vino, то я не dʼaqua![8]

– Ты режешь, как бритва, Барукко! – весело расхохотался Фалетти.

– Поговорка говорит, что у флорентийцев проницательные глаза и злые языки, – отвечал с ехидным смехом Барукко.

Он усмехнулся и продолжал:

– Проницательность Барукко! Кто не знает её! Да, да, – продолжал шут, помолчав, – ты близорук. Ты не замечаешь, что к тебе идёт самая знатная гостья, сильнее которой нет во всём мире!

 

Фалетти пожал плечами.

– Что ты мелешь, шут? Разве в такую позднюю пору может приехать ко мне моя невеста, маркиза Беата Бовони?

– Теперь уже светает, – продолжал шипеть злорадно Барукко, – но важная гостья не боится потёмок: она ходит и ночью, заходит и во дворцы и в хижины, и когда она явится, ты, divino Фалетти, бросишь пировать, и все вы…

Он хрипел и задыхался от ярости, но полупьяные гости ничего не замечали.

А Барукко, выпрямившись во весь рост, протянул руку вперёд и зловеще прошипел:

– Эта гостья – Чёрная смерть, синьоры!



Казалось, перед пирующими внезапно разверзлась земля. Гости вскочили и смотрели друг на друга остановившимися от ужаса глазами; кубки звенели и падали на пол.

Только один Фалетти холодно смеялся.

– Где ты её видишь, Барукко? – спросил он.

– Она идёт по холмам Флоренции! Она спускается к нам! Пока она тронула только бедные лачуги, где грязь и нужда, но скоро она придёт и к тебе… Эй, берегись, приятель!

– Я её не боюсь, – равнодушно отозвался Фалетти. – Мы выгоним её красотою и пением, пляской и весельем. Что же вы остановились, красавицы? – крикнул он мавританкам. – Пляшите!

Мавританки опять лениво поплыли, распуская как крылья прозрачные ткани шарфов, а тамбурины забили бешеную тревогу.

Яркая полоса света прорезывала восточный край неба. Из раскрытого окна тянуло свежестью. В ближних кустах пели птицы. И вдруг солнце выплыло из-за деревьев и брызнуло потоками ослепительного света в широкое окно.

При дневном свете пламя восковых свечей жёлтыми бледными языками отразилось в громадном золочёном щите и зажгло огнём золотое шитьё на занавесах дверных ниш.

На мраморном мозаичном полу стояли лужи пролитого вина. Повсюду на стульях, диване, на коврах и прямо на полу, прислонившись к стене, спали перепившиеся нарядные гости. Тут же дремали утомлённые мавританки. И на эту разнузданную картину смотрели из глубоких ниш с насмешливой улыбкой на непорочных устах мраморные боги.

Лоренцо не был пьян. Он с удивлением смотрел на Фалетти. Последний задумчиво любовался в окно величавым восходом солнца. В уголку, скорчившись, сидел Барукко. Лицо Фалетти от бессонной ночи приняло землистый оттенок.

– Человек – венец вселенной и в то же время – самое безобразное из её творений! – сказал Сильвио с величайшим отвращением. – Я люблю красоту. Но посмотри, до чего человек может изгадить красоту! Я велел убрать свой дом с изысканным изяществом; я подал вино, аромат которого мог воскресить мёртвых; я увенчал эти тупые головы розами и велел красавицам танцевать… Но что сделали они? Разве можно представить картину отвратительнее этой?

Он отвернулся и, заломив руки над головою, простонал:

– Тоска! Безобразное возбуждает во мне тоску! Красота! Вот где красота – вечное дивное светило!

Он указал рукою на солнце и крикнул Барукко:

– Ты можешь идти спать… Ты слишком безобразен. Я устал. Пришли мне пажа Антонио. Иди же, ну!

Барукко вышел, едва волоча тощие ноги, и через несколько минут вилла Фалетти погрузилась в глубокий сон.

Лоренцо не спалось, и он вышел побродить по парку. В парке пахло диким укропом и розмарином; на густой спутанной траве блестела алмазной пылью роса; в розовых кустах сладко щебетали птицы.



Лоренцо раздвинул чащу терновника. Перед ним блеснул серебром пруд. Белые лебеди, спрятав под крылья головы, грустно качались на зеркальной глади, и их отражение в тёмной бездне казалось призрачным. Это были ангелы в белоснежных одеждах. У самой воды, весь съёжившись, сидел Барукко и горько, неудержимо плакал. Возле него лежали хлебные крошки. Он приходил сюда каждый день, когда ему было особенно тяжело от оскорблений и насмешек, смотрел на белых задумчивых птиц, кормил их и тихим, задушевным голосом рассказывал им то, что томило его бедную, исстрадавшуюся душу.

Лоренцо отошёл прочь, растроганный и смущённый, и шут не заметил его.

В полдень вилла Фалетти оживилась. За воротами послышались крики, звуки рогов и лошадиный топот, и слуги стали метаться по двору и по комнатам с криками:

– Высокородная синьора! Синьорина маркиза Беата Бовони!

Этот крик разбудил Сильвио Фалетти. Он должен был поскорее одеться, чтобы встретить приехавшую невесту.

Сильвио вышел во двор как раз в то время, когда Беата въезжала в ворота. Она была ослепительна в своей пышной одежде на белом арабском жеребце; из-под серебряного седла висел богатый парчовый чепрак; её окружали придворные дамы, сокольничие, псари, стремянные, пажи – все верхами. В правой руке она держала повод коня; в левой на цепи мягко выступали два ручных леопарда.



Беата была красива тою гордой, надменной красотой, в которой есть что-то зловещее. Чёрные пламенные глаза смотрели почти сурово и жёстко из-под насурмлённых бровей; губы презрительно улыбались. Из-под белых страусовых перьев шляпы выбивались покрытые золотою краскою волосы, затейливо перевитые гирляндой из драгоценных камней.

Сильвио приветствовал невесту и почтительно коснулся губами её маленькой, затянутой в перчатку руки. Он услышал резкий запах духов, которыми Беата душила не только своё платье, но и лошадь и даже леопардов.

Фалетти никогда не любил этой властной женщины. Он задумал жениться на ней из расчёта. Много женихов добивалось руки маркизы, но она всем отказывала. Выбор Беаты льстил самолюбию Сильвио; состояние Беаты увеличивало его состояние; к тому же этого брака хотел папа.

Держа за руку Беату, Сильвио с холодною учтивостью говорил:

– Как вы прекрасны, моя дорогая! В солнечных лучах вы точно окружены ореолом!

Она, смеясь, пожурила его, что он не сумел приготовиться к встрече невесты; всюду видны были следы ночной попойки; на дворе валялись забытые перепившимися слугами сёдла, оружие, сбруя.

– Но ваш приезд был для меня неожиданностью, – оправдывался Фалетти, и вдруг счастливая мысль осенила его.

– Дорогая Беата, – проговорил он, – я докажу вам, что у меня есть и любезность, и вкус истинного флорентийца. Всё, что является смелым и оригинальным, более ценится. Я хочу устроить без всяких предварительных приготовлений процессию в вашу честь…

Тонкие губы Беаты чуть дрогнули, и она снисходительно кивнула головою.

– А пока я попрошу вас войти в мой дом, – сказал Фалетти, подставляя ладонь под стремя маркизы.

Красавица легко соскочила на землю, едва коснувшись кончиком ноги ладони Сильвио, и направилась к палаццо, передав доезжачему своих леопардов.

Лоренцо Альберти предстояла нелёгкая задача начертать план процессии по поручению Фалетти. Флорентийцы вообще славились искусством устройства всевозможных празднеств и процессий; с этою целью их за большие деньги приглашали в отдалённейшие уголки Италии. Но экстренная процессия в честь Беаты Бовони заставила бы призадуматься и более опытного в этом деле художника, чем Лоренцо. Он весь погрузился в обдумывание плана, на который ему дал Сильвио не больше часа.

Вдруг до слуха Лоренцо долетел резкий крик во дворе. Он высунулся в окно. Во двор Фалетти вошёл старый нищий, привлечённый ржанием лошадей и оживлёнными голосами. Древний обычай давал право беднякам выпрашивать подаяние во время всякого рода празднеств. Фалетти не признавал этого обычая: он слишком ненавидел уродство. Нищий пробрался к синьоре в серебряном платье, волосы которой горели на солнце, как червонное золото. Беата в это время, стоя посреди двора, гладила по очереди великолепных лошадей Фалетти, которых конюхи выводили из конюшни. Она была страстной наездницей, знала толк в лошадях, интересовалась ими, а потому не пошла в палаццо, а решила пока остаться во дворе.

– Подайте… добрая синьора… высокородная синьора… во имя Предвечной Матери и Иисуса…

Гнусавый, жалобный голос заставил маркизу вздрогнуть. Она с отвращением отшатнулась от протянутой сморщенной руки.

Этого было достаточно. Жилы налились на лбу у Фалетти; он гневно крикнул нищему:

– Да как ты смел? Как смел? Кто пустил этого негодяя?

Старик вдруг гордо поднял голову и отвечал Фалетти:

– Я не негодяй, мессэр! Я честный человек, каким был и мой отец, и дед! Я ещё недавно был работником на этой самой вилле. Я носил сюда камень за камнем, я строил эти ступени, вымащивал этот двор, ломал старый замок, где жили прадеды Фалетти! Франческо из меня выпил всю кровь… я надорвался и слёг, а потом уже не мог больше работать… Теперь старый обычай привёл меня сюда, и никто не смеет меня называть негодяем!

Фалетти, задыхаясь от гнева, искал свою шпагу.

– Негодяй… – шептал он побелевшими губами, – я тебя проучу… Эй, собак сюда!

Лоренцо, стоявший у окна, закрыл лицо руками. Он слышал страшный, зловещий вой собак, накинувшихся на несчастного, осмелившегося возразить знатному синьору.

Беата стояла тут же и равнодушно смотрела, как собаки бросились на несчастного. Через минуту, впрочем, она отозвалась с выражением усталости:

– Велите им перестать. Их вой меня раздражает.

По движению руки Фалетти доезжачие оттащили собак.

Старика освободили и вытолкали за ворота. Впрочем, Фалетти сунул ему в руку кошелёк с деньгами в награду за пролитую кровь. После ухода нищего приготовления к процессии продолжались как ни в чём не бывало.

– А где же ваш шут? – спросила Беата Сильвио.

– Он болен и останется дома, маркиза. А жаль – он презабавный!

Через два часа блестящая процессия вышла из ворот виллы Фалетти. На колеснице, увитой розами и запряжённой леопардами, под золотым балдахином ехала красавица Беата рядом с Сильвио. Они изображали счастливую Аркадию[9]. Гости в костюмах древних пастухов и пастушек окружали колесницу; тут же бежали хорошенькие белые козлики, побрякивая бубенчиками; рога их были вызолочены; кругом шеи болтались гирлянды из роз и виноградных листьев. Впереди бежали хорошенькие мальчики – пажи Фалетти. Лоренцо шёл между ними, играя на свирели.

Когда процессия скрылась за воротами, из-за купы платанов вышло маленькое согбенное существо и прокралось к решётке. Рыжий парик совсем съехал у него набок; руки комкали красную шапку с бубенцами. В воротах он остановился, пристально глядя вслед процессии. Вдруг он оглянулся, тревожно прислушиваясь, потом наклонился к канаве, поросшей колючим кустарником около самой дороги. Там на траве лежал старик в окровавленных лохмотьях и тяжко стонал. Около него валялся кошелёк с деньгами, но старик не видел их, и Барукко показалось, что он умирает.

Шут быстро, как кошка, юркнул в ворота и через минуту принёс в кружке воды, которою смочил виски и губы старика. Нагнувшись к самому его лицу, он сердито ворчал:

– Чудесно, что и говорить, потешаются благородные синьоры Флоренции! В этом сказывается их изящный вкус! Ну, ты, мужик, очнись! Что же ты не взял подачки, которую тебе кинули в награду за твоё изорванное тело? Эге, брат, да ты очень потрёпан! Что же, пойдём, пожалуй, ко мне в каморку, пока отдышишься! Да возьми деньги: они тебе пригодятся хотя бы для того, чтобы кинуть им в лицо, когда придёт время! Ну же, вставай!

Он украдкой провёл старика в свою жалкую каморку, с ларём вместо кровати, и уложил на него нищего. И, глядя на это исхудалое, измученное тело, шут таинственно шептал:

1Мессэр, мессэре – господин. (Здесь и далее – примеч. авт., если не указано иное)
2Фимиам – благовоние, ароматическая смола. (Примеч. ред.)
3Мона – сокращённое мадонна, госпожа.
4Брунеллески Филиппо (1377–1446) – итальянский архитектор, скульптор эпохи Возрождения. Речь идёт о куполе Флорентийского собора Санта Мария дель Фьоре. (Примеч. ред.)
5Медичи – богатое флорентийское семейство; неоднократно были правителями Флоренции, покровительствовали деятелям искусства эпохи Возрождения. (Примеч. ред.)
6Палаццо – дворец. (Примеч. ред.)
7Тамбурин – ударный народный музыкальный инструмент; род бубна. (Примеч. ред.) Виола – нечто среднее между скрипкой и виолончелью.
8Игра слов: divino – божественный; di vino – из вина; dʼaqua – из воды. «Если вы из вина, то я не из воды».
9Древняя область Греции, где жители вели простую счастливую жизнь на лоне природы.
Рейтинг@Mail.ru