Серпы. Подноготная правда главной психушки России

Антон Петрович Гусев
Серпы. Подноготная правда главной психушки России

Говорит она с вами одна, присутствующие интерны для видимости, «для страху», хоть иногда и бросят какой-нибудь дежурный вопрос. У меня, например, спросили, лечился ли я литием. Я ответил, не растерялся. Теряться нельзя – почему, я уже говорил.

Потом – обратно в палату. Слушать шум. Главный носитель которого здесь (да и вообще центральный человек в палате, без которого не обходится ни одно мероприятие, включая прием пищи или просмотр телепередач) – это Тимур. Он читает громко рэп, декламирует матерные стихи, поет – в общем, борется с подавляющей тишиной как может. Потому, видимо, что самый молодой и оттого самый уязвимый обитатель этого, никак не предназначенного для людей, учреждения.

Тимур Иматов, 16 лет:

–Ты за что здесь?

–Да вообще ни за что! Приятель мой, придурок конченый, вечером, когда после соли гуляли, решил на машине прокатнуться. Закрытой. Каршеринговой, представляешь? Я ему, козлу, объясняю: она же с навигатором, отследят, найдут моментально, не получится ничего! Только отворачиваюсь поссать, гляжу – он уже за рулем сидит. Стекло выбил и сидит. Сигналка, что ли, не сработала…

–И что?

–Да ничего. Подтолкнул машину, конечно. Чисто прокатнуться – с горки съехать. Там горка как раз была. Ну и кто бы знал, что под этой, мать ее, горкой, мусора стоять будут?! Нет, конечно, много мне не дадут, я ж малолетка. Просто вот приходится тут тусоваться. Вообще следак сказал – херня, в больничке немного полежишь и все, ничего не говорил про то, что здесь дурдом самый настоящий. Ну, ничего, в воскресенье мама передачку принесет, все повеселее будет.

–А кто у тебя мама?

–Мама? Повар. А батя у меня раньше на стройке был, бригадиром. А сейчас закладчик. Бабла немерено. Домой заходишь – духан такой стоит, хоть окна открывай. А окна откроешь – сразу на запах такое количество чаек понабежит, поналетит… Нет уж. Лучше самим все скурить. Правда, батя не дает – ему же надо закладки делать. А я потом эти закладки ищу. Чайка то есть, шкуроход. Ну не только его закладки, все остальные. Я же места свои знаю – у нас весь район такой, просто места надо знать. Вся Соколиная гора в наркоте по уши. Можно и без бабла спокойно прожить, и соли найти, и фена, и травы, и даже герыча. Я один раз нашел… потом, правда, на соль сменял… Все, говорю, без бабла можно – на такси даже ездить.

–Как это?

–А очень просто. Ставишь свой адрес первым в поездке, а вторым пишешь, например, аэропорт. Он останавливает возле дома, ты такой: «Я на минутку, и дальше поедем». Ну и все. Ты дома, а он пусть сидит, ждет, сколько ему влезет. Трубку не бери, да и все. Никто больше, чем полчаса, никогда не ждет. Мы так постоянно делаем с Мадиной, с сестрой. Мадина – она раньше замужем за Ризваном была, он ей ребенка сделал, потом развелась. Сейчас с Русланом Евлоевым мутит. У него наркоты по жизни навалом. И тоже никогда не платит ни за что. Вон сейчас «мерс» у Бучкина вымутил. Это приятель его. Ну придурок конченый. Семью потерял, жена выгнала. А у него хата была на Соколиной горе, он ее сдавал. Так он жильцов, значит, оттуда выгнал, а хату продал за пять с половиной лямов. Ну сразу телефон купил Евлоеву, Мадине, мне…

–За что?

–А просто так. Долбоеб. Ну и себе купил «мерс» и в нем жил несколько дней. А потом Руслан у него забрал за пару тяжек соли – сказал, мол, мы же друзья. Ну тот потом, когда он ему не отдал, правда, на него в мусарню написал, «мерс» забрали. Только на один день. А потом он опять, Руслан, к нему пришел, с пакетом гашиша, говорит: «Мы же друзья, братан, чего нам ругаться из-за какой-то железки?» Ну курнули, и «мерс» опять у Руслана. Ха-ха. Я вообще часто и с Русланом, и с Мадиной общаюсь. Со взрослыми то есть. Ну как общаюсь? Курю с ними, хожу везде.

–А девушка у тебя есть?

–У меня чтоб да не было девушки?! С таким количеством наркоты халявной и нет девушки?! Да ты что?! У меня их три одновременно. Одна бывшая, ей 15 лет, я иногда к ней прихожу, мы трахаемся, и я ухожу гулять с другими. Иногда еще секс втроем устраиваем с ее подружкой, и те потом спрашивают, с кем из них мне больше понравилось. Представляешь, обсуждают. Еще есть одна, старше меня на 6 лет. Все оттуда же, с Соколиной горы. Вообще у нас на районе девки все зачетные. Вот с этой, которой 22 года, я как раз перед приездом сюда трахался. Прямо дома у нее, а мать ее спала в соседней комнате. Ну или не спала, не знаю. И третья – с улицы Чечулина, подруга Мадины. Катя ее зовут. Ей уж тридцать лет. У нее и муж есть, только они ругаются часто. Вот как поругаются, так она меня зовет, я ее трахаю. Тоже курим вместе часто, она еще иногда колется, но редко. Как выйду отсюда, сразу ко всем к троим пойду. Только не знаю, к кому вперед… Но к кому точно не пойду – так это к Люде вичевой. Лысая там у нас одна есть, она ВИЧ. Пристает тоже ко мне, но я от нее шарахаюсь. Зато Бучкин – тот самый, который квартиру продал, – с ней спал. Значит, что? Значит, дни его сочтены. А бабки-то оставшиеся – там лимона три еще осталось от квартиры – у него на карте. Вот сейчас Руслан с Мадиной разрабатывают гениальный план, как его, может, клофелином или еще чем напоить, чтоб бабки обналичить. Ну или по башке дать – искать-то его все равно никто не будет, семью он потерял, как я говорил. В общем, обидно будет, если бабки пропадут ни за что. Или на его подарки каким-нибудь идиоткам типа этой лысой Люды или вообще в никуда. Так что надо их как-то… Правда, он уже побаиваться начал, что Рус его чем-нибудь шарахнет – звонит мне вчера и говорит: «Ты знаешь, мне кажется, Рус меня завалить хочет». Чувствует, собака. Ну ничего. Рус, он парень умный, он такую многоходовочку придумает, что тот не поймет ничего.

–А потом куда пойдешь? После баб и Руса?

–Потом домой. У меня там народу дома живет… Мама, пахан, три сестры, я, племянник, еще мелкий брат (6 лет ему), бабушка с дедушкой, тетя иногда приезжает и надолго остается, вообще не выгонишь. И это все – в трехкомнатной квартире. Поэтому скучно нам никогда не бывает. Сестры, конечно, не всегда в хате тусуются, у них в основном своя жизнь. Младшая только дома, а Диана и Мадина с парнями живут. Мадина, как я уже говорил, с Русом Евлоевым, а Диана – с Арсением. Такой качок, лет 40 ему, десятку уже за наркоту отпердел, так что сейчас не очень активно поддерживает эту тему. Зато сшил себе мешок из радиоткани такой, которая не пищит, если через детектор в магазине проносишь, и по брендовым точкам шатается целыми днями. За полгода он в этом мешке товара из одного только «Адидаса» на миллион рублей вынес. Выносит, а потом продает. Так и живут.

–А ты как живешь?

–А я? А я кайфую. Гуляю, ищу закладки, курю соль, качаюсь, получаю удовольствие от жизни. Иногда, под солями, ловлю глюки, вообще гоны такие, что шарики за ролики заезжают. Кажется, что я под колпаком у мусоров, что меня кто-то преследует, гонится за мной, кто-то все время за спиной стоит и точно знает, куда я дальше пойду.

–Так это же ужасно!

–Да ты что?! Это ништяк. Это такое ощущение движняка сразу, такой бодряк, все стремительно вращается вокруг тебя, весь мир, ты в центре всего, ты всем интересен, всем нужен, ты летишь, не касаясь земли. Постоянное движение! Что уж круто, если не это?!

Есть тут и еще представители молодежи – за длинным столом для приема пищи в центре палаты играет в шахматы, шашки или нарды Миша Королев. Он постарше Тимура, ему 18, и по интеллекту повыше будет, что читается во внешней неопрятности, в наличии книжки под мышкой, манере разговора и приверженности к играм, требующим внимания и сосредоточенности.

Миша Королев, 18 лет:

–За что? Сайт взломал.

–Что за сайт?

–Одной службы, очень серьезной и секретной.

–А подробнее?

–А тебе зачем? Понимаешь, обладание такой информацией – уже угроза для тебя самого. Я тебе сейчас расскажу, а потом за тобой приедут и тебе же браслет на ногу14 наденут.

–А что за врач к тебе сегодня приходил? Сексолог?

–Нет. Это спецврач.

Позже мы узнали, что в действительности Миша – педофил, из разряда не видавших жизни детей компьютерного века, который общество и законы жизни в нем познает не на практике, как привыкло большинство выходцев нашего поколения, а посредством Интернета. Последний же и погубил его – когда тот познавал физиологию свою и противоположного пола путем обмена фотографиями с некоей не вполне совершеннолетней девочкой, сделал их переписку достоянием Следственного Комитета. Теперь за эти, с виду невинные, шалости, грозит ему от 12 до 20 лет «строгача». Понятно, что перед лицом грозящего наказания он решил имитировать душевную болезнь. Таких, как он, называют, косарями – «косят от статьи» или «косят под дурака».

–А чего ты не моешься?

–Ты что? Если я буду мыться, они меня нормальным признают. А, если нет, то точно скажут, что дурак, и в тюрьму мне нельзя.

В ответ я только улыбаюсь – таким образом «косить» от армии было принято лет 20-30 назад, сегодня столь банальные приемы уже не впечатляют видавших виды экспертов, да еще из «Серпов». Но ему ничего не говорю – нельзя человека раньше времени расстраивать.

Иногда Миша ходит в курилку и подолгу сидит там один, с книгой в руках, смотря в зарешеченное окно на высотку на Смоленском бульваре. Время для этого он выбирает такое, когда в курилке никого нет – все отвлечены просмотром телепередач, дефилированием по палате на сон грядущий, бредовыми рассуждениями о возможности сбить самолет из пневматического оружия или о том, что странные зазубрины на стволах дубов в прогулочном дворике свидетельствуют о том, что здесь расстреляли самого Берию. Как правило, бывает уже темно – и он подолгу смотрит на недалеко стоящее здание, никому не показывая своего одиночества, пустоты и страха, внушаемых этими безжизненными стенами. И, хотя не показывает он этого никому, только слепой этого не видит.

 

3. Пятница

Ночи здесь проходят быстро. То ли потому, что от безделья устаешь больше, чем от какого-либо занятия, то ли потому, что сама атмосфера здесь достаточно гнетущая, в течение дня организм выматывается, а потом вырубается словно из розетки. Так что, если не «повезет» с шумно храпящим соседом по палате (или если повезет с полным отсутствием восприимчивости к такого рода внешним раздражителям), то выспаться в принципе получится. Тем более, как было сказано ранее, к номинальным шести часам (к которым мы все привыкли в режимных учреждениях, а пребывание в них составляет львиную долю нашей жизни) вас будить никто не собирается. Подъем тут примерно к девяти, потом сразу завтрак, после которого, на уровне 10.00-10.30 час происходит обход.

Обходы здесь два раза в неделю – утром в понедельник и утром в пятницу. Как будто врачу важно «благословить» вас, скрепя сердце, прожить выходные, а потом своими глазами посмотреть, что из этого вышло. В действительности же процедура очень формальная. Выглядит так – толпа врачей (в большинстве своем – интерны) во главе с заведующей отделением, Натальей Ивановной Аносовой, женщиной крайне интересной и сложно-своеобразной (мы о ней еще отдельно поговорим), на бешеной скорости проносится по всей палате, задавая каждому дежурный вопрос «Как дела?», но не проявляя ни малейшего интереса к ответу. Смотрят больше на физиогномику – как ты проявляешь свои эмоции от только что состоявшегося помещения в «Серпы» или от длительного пребывания в них. Все, что касается вербальных контактов, это отдельная история, они еще успеют и вас порасспросить, и сами с вами наговориться. Обход – элемент наблюдения, ради которого в большинстве случаев и назначаются стационарные судебно-психиатрические экспертизы.

Вообще наблюдение ведут здесь и санитарки, и медсестры, и даже кастелянши. Со стороны может показаться, что они тут вообще ничем не занимаются и получают зарплату зазря, но это – кажущаяся видимость. Действительно, здесь не классическое медицинское учреждение, где те и другие заняты оказанием помощи больным, и функционала у медперсонала куда меньше. Но сосредоточен он в другом – в наблюдении за больными и фиксацией их поведения в специальный дневник. Надо сказать, что в других учреждениях судебно-психиатрической экспертизы, в которых мне приходилось бывать, такого тщательного наблюдения я не отмечал. Ну посмотрят пару дней, поспрашивают тебя в общих чертах о жалобах, и бросают. Потому, наверное, что учреждения это были в основном лечебные, больше внимания там уделялось не трем-пяти подэкспертным, а десяти-двадцати реально больным, которым на постоянной основе требовались уход и терапия. Здесь же учреждение профильное, и готовьтесь к тому, что санитарки и сестры глаз с вас спускать не будут. Каждый шаг, каждое движение, каждый контакт с другими подэкспертными и каждая тема для, казалось бы, минутного, ничего не значащего разговора – все будет фиксироваться в дневнике наблюдений. Проверять его будут врачи, которые дважды в неделю будут вас созерцать всем составом – так ли все на самом деле, как пишут их подчиненные относительно вас.

Конечно, как и в любой постсоветской организации, основные решения принимает руководство в лице все той же Васяниной и заведующей отделением Аносовой. Остальная толпа – интерны, собиратели материала. Но де-юре они тоже являются экспертами, и, возможно, в процессе обходов Аносова захочет продемонстрировать вам, насколько они самостоятельны, независимы, своенравны и вольны в принятии судьбоносных решений. Это делается наглядно и преследует своей целью заведомо расположить больного к взаимодействию именно с назначенным экспертом, который вскоре появится в поле вашего зрения. Показать, что заведующая здесь так, «принеси-подай», а 20-летние «эксперты» «сами с усами». Укрепившись в этой мысли, вы будете с интерном откровенны, а чего еще надо при производстве такого рода исследования?

Приведу такой пример. На первом же моем обходе заведующая отделением остановилась возле лежащего рядом депрессивного симулянтика и участливо спросила у него, не обострился ли депрессивный эпизод:

–Не загрустил?

–Загрустил, – ответил он. – Пропишите мне капельки какие-нибудь…

–Может, правда, пропишем? – «робко» спросила заведующая у совсем юной докторши, за которой симулянтик был закреплен. Та в ответ стала с напускной строгостью и решительным упрямством мотать головой:

–Делать нечего. Мы ему сейчас таблеток да капелек пропишем, а на чистоте эксперимента это как скажется? Вдруг симптомы затуманятся, не сможем правильно диагноз поставить? Нет.

Наталья Ивановна в ответ только развела руками – вот, мол, какие принципиальные интерны, даже она им не указ. Понятно, что ерунда – все в этой стране решает начальник, а подчиненные за него только техническую работу в определенной части делают, – а продемонстрировать надо было. Только для того, чтобы расположить пациента к доктору, зацементировать внутри него уверенность в силе и профессионализме юного врача.

Конечно, только лишь формальным осмотром соматического состояния больных обход не ограничивается – приличия ради вам, сразу после поступления, напишут колоссальный по объему план лечения, включающий сдачу всех возможных видов анализов крови, мочи, ультразвуковые обследования, консультации невролога, эндокринолога, уролога, стоматолога и еще десятка специалистов, даром поедающих свой хлеб в стенах этого учреждения. Здесь надо сразу оговориться – целью такие исследования имеют никак не уточнение вашего психиатрического диагноза (который чаще всего устанавливается только анамнестическим путем, то есть путем беседы с больным), а получение денег из Фонда социального страхования. Дело в том, что учреждение, в котором вы оказались, является частью системы здравоохранения. Значит, там должен быть ряд специалистов, оказывающих не только психиатрическую, но и общую терапевтическую помощь. И такие специалисты есть (причем, не только узкопрофильные, но и вспомогательные – медсестры, санитарки, есть даже собственная лаборатория по проведению анализов). На их содержание ФСС ежегодно выделяет учреждению немаленькие денежные суммы. И нехорошо получится, если в своих годовых отчетах эти специалисты будут указывать прочерки в строчках о выполненных объемах. Тогда финансирование центру по этим статьям урежут. Чтобы этого не допустить, коллеги из психиатрического цеха обильно снабжают товарищей работой.

С другой стороны, оптимисты даже на кладбище одни плюсы видят. Большое ли удовольствие сидеть в палате, когда, имея на руках назначения о прохождении обследований, вы будете прогуливаться по здешним корпусам, внося хоть какое-то разнообразие в просиживание пятой точки?

Как правило, профильные специалисты находятся в соседнем с лечебным корпусе – мраморном, 7-этажном. Таких корпусов два – первый занимает администрация центра, второй, чуть подальше вдоль Кропоткинского переулка оборудован под бесчисленных профессоров, научных сотрудников и смежников. Тут вам будут делать УЗИ, ЭЭГ (электроэнцефалография или, как здесь говорят, «шапочка»), РЭГ (радиоэлектрография – «вторая шапочка»; такое название этим исследованиям присвоили, исходя из метода их проведения, заключающегося в плотном закреплении на голове прорезиненной сетки с электродами), здесь же сидят психологи. Рядом – кабинеты научных сотрудников. Такие же благородные интерьеры, хоть и оскверняемые то там, то тут обилием людей в форме ФСИН, но все же производящие впечатление старого, «чинно-благородного» лечебного учреждения, напичканного учеными и кожаной мебелью. Тишина… Все это, в отличие от жутковатых интерьеров здешней палаты, навевает приятные впечатления и мысли о том, что все еще не так плохо – ну не могут в таких условиях обитать темные люди, не способны они на зло! (Хуже то, что с этой прогулки вы будете возвращаться в обстановку, в которой как раз-таки одно дерьмо и обитает, но не будем о плохом.)

Гулять вы будете не только, обходя соседний корпус в поисках разбросанных по нему в хаотичном порядке специалистов. Еще примерно по часу в день – после обеда – вы, по своему желанию, будете описывать неправильные окружности вдоль бетонного забора небольшого прогулочного дворика с обратной стороны приемного отделения, что, как вы помните, на первом этаже лечебного корпуса. Площадь дворика небольшая – метров 50 в квадрате. Есть скамейка – для тех, кто устал, – и пара огромных вековых дубов – для создания видимости лесопосадки, контакта с цивилизацией, которого местным обитателям так не хватает. Только вот дубы изуродованы прибитыми к ним жестяными пластинами вдоль всей окружности, которые служат удерживающим механизмом для мотков колючей проволоки, окружающей здешний периметр по верхнему краю. Без нее никуда, сами понимаете – Россия.

Один из подэкспертных поделился гениальным, с его точки зрения, открытием:

–Видишь эти маленькие отверстия в коре дубов? Это от пуль. Точно тебе говорю – здание старое, сталинской постройки, а при Сталине какое самое распространенное занятие было? Правильно, расстрелы. «Серпы» не стали исключением. Тоже шмаляли. Даже по диаметру отверстий скажу тебе – или маузер, или наган. Может, и Берию тут того… Никто же точно не знает, где именно приговор в его отношении привели в исполнение… И на жестянках этих, что егозу15 держат – рисунки какие-то типа наскальной живописи, стрелочки, буквы. Такие в тюрьмах обычно на стенах пишут. И тут, наверное, перед расстрелом приговоренные писали.

–Так жестянка-то по уровню забора идет. Как они туда подпрыгнули, чтобы там такое нацарапать?

–Дурень ты, – машет рукой искушенный в истории и биологии экскурсовод. – Они же сначала маленькие были, дубы-то эти. Когда маленькие были, на них эти жестянки и набили. Потом дубы выросли, с ними уровень жестянок поднялся.

Я не стал объяснять моему визави, что законы биологии начисто уничтожают его утверждение, так как растут дубы не только в высоту, но и в ширину, и, если бы жестяную табличку прибили вокруг дуба на определенном уровне, она бы по мере его роста вверх бы не поднялась, а была бы разорвана (или, по крайней мере, сильно растянута) прибавляющимися ежегодно «кольцами» дерева. Не стал я и говорить о том, что единственной целью ее нахождения здесь является фиксация колючей проволоки на определенной высоте – блажен, кто верует…

И о чем только не думается на прогулке! Кто-то, не насытившись бесконечным общением внутри палаты, несет сюда продолжение «интересных» тем, годящихся разве что для придирчивых и любознательных корреспондентов телеканала «Рен-ТВ», кто-то дает консультации (сам мало что понимая) по всем вопросам женщинам из соседней палаты, что также выходят гулять в то же самое время в сопровождении двух санитарок, кто – просто курит, сжигая кажущееся бесконечно тянущимся время, кто – обнимает дубы и питается их энергетикой, позволяющей окончательно не сойти с ума.

А сойти с ума тут запросто. Особенно санитаркам, которые, как бы странно это ни звучало, обязаны слушать все разговоры, которые ведут между собой не вполне нормальные обитатели «Серпов» и записывать их в той части, которую запомнили, все в тот же дневник наблюдений. Так что бдеть им тут приходится 24/7. Проверить их бдительность вы можете, если только шепотом во время прогулки, шутки ради заведете разговор о возможном побеге отсюда или начнете, все с той же провокационной целью, присматриваться к здешним высоким заборам. Сразу же увидите мгновенную и очень серьезную реакцию на вашу, казалось бы, невинную шутку и поймете, что здешние блюстительницы порядка натасканы на подобные разговоры и действия не хуже заправского работника безопасности, стоит при нем пошутить насчет терроризма. Облают – в лучшем случае. А то и отметку о нарушении режима в лечебном учреждении схлопочете, что никак не улучшит вашего правового положения. Ибо все-таки место здесь режимное.

Правда, режим не очень строгий – телефоны здесь, как и было сказано, дают ежедневно с 18 час 30 мин до 19 час 00 мин. Раньше дать могут – в зависимости от смены, добрая она или нет, положительно удалось ее настроить в своем отношении подэкспертным или напротив, – но изымают ровно минута в минуту. И тут галдеж в палате начинается такой, что санитарки затыкают уши и убегают подальше от коридора – и про дневник наблюдений забудешь, когда 30 обитателей двух палат и два телевизора орут, что есть мочи.

 

Понятно, что никакого серьезного разговора за такое время и в такой обстановке не проведешь – так, сообщить в двух словах или в нескольких строчках короткого сообщения в мессенджере о том, что «жив, здоров», и хватит. Никакой интимности, ничего личного – все напоказ выставлять вынуждает царящая здесь обстановка. Казалось бы, кому это надо? Мы, конечно, привыкли к тому, что закон в нашей стране не имеет практически никакого значения, и, соответственно, на положения Закона «О психиатрической помощи в РФ и гарантиях прав граждан при ее оказании» о том, что находящимся в психбольнице положен телефон круглосуточно, и только особая опасность больного (по соответствующему решению главврача) может ограничить это право, особенного внимания не обращаем. Понимаем, что везде и всюду эти права больных нарушаются, и телефоны изымаются. Но вопрос – зачем? Какую цель преследует ограничение больного на 23 с половиной часа в сутки в пользовании средством связи? Тоже, скажете, эксперимент? Средство исследования?

Как бы не так! Тут дело уже гораздо глубже. Не будем забывать, что основная масса здешних обитателей – подследственные или подсудимые. Так случилось, что они, как рассуждают врачи и санитарки, пока избегают строгого уголовного наказания, находясь «в больнице». Но ведь это же несправедливо, рассуждают все те же судьи в белых халатах (иногда – грязных и промасленных). Надо же их как-то наказать!

Ерунда, что кругом по периметру – колючка, что от обилия охраны рябит в глазах, что стены давят на тебя посильнее самого тяжелого атмосферного столба. Надо обязательно прибавить к этому запрет телефонов, чтобы полностью отрезать человека от мира и дать ему понять, что он уже и человек-то наполовину, и прав никаких не имеет, и единственное его пристанище это закрытое от посторонних глаз скопище таких же, как он: или преступников, или сумасшедших (зависит от исхода экспертизы). Конечно, здесь не СИЗО, порядки тут значительно отличаются, как и отличается и свет в конце туннеля (отсюда хотя бы выйти можно в обозримом будущем), но в целом – это такое же МЛС (место лишения свободы), и каждый, кто здесь находится, должен это понимать.

Те, кто под домашним арестом, чувствуют это особенно остро – им телефоны вообще не дают, никогда. С юридической точки зрения это – полный абсурд, так как, стоило тебе выбыть из-под домашнего ареста де-факто (когда ты удалился от дома, в котором осталось контролирующее твои передвижения устройство), мера пресечения кончилась. Нет ограничений по передвижению – нет и быть не может ограничений и других, наложенных судом. Нет контроля, так как уголовно-исполнительным инспекциям, осуществляющим надзор за исполнением домашнего ареста, сюда вход заказан (только их товарищи по ФСИН следят, чтобы ты отсюда не убежал, но это совсем другое). Значит, о каком запрете пользования телефоном может идти речь? Больницы не отнесены законом к органам, исполняющим постановления судов о мере пресечения! Но факт есть факт – все они считают здесь себя надзирателями, а что это за надзиратель, который не может запретить преступнику такую мелочь, как пользование сотовым?!

Чаще всего под домашним арестом здесь педофилы. Их здесь много. Это – особая, своеобразная категория местного населения, которая здесь, в отличие от тюрьмы, не считается «опущенной». Потому что не все из тех, кого следствие причислило «к лику святых», в действительности являются такими…

Марат Лаценов, 38 лет:

–Нет, ну у меня история, конечно, из разряда «закачаешься». Было у меня все – бизнес (провайдер стационарной телефонной связи и интернета, целый Ленинский район Московской области охватывали, больше 2000 абонентов), жена (правда, немного постарше меня, но баба эффектная, видная), дочка 10 лет. Машина, дом, собаки. Ну все, как полагается в нашем возрасте. Правда, кое-чего все же не было – любовницы. Ну как-то руки не доходили или желания особого не было, а тут вдруг – раз! – и пришло понимание, что по статусу давно бы уже вроде положено. Сказано – сделано. Да баба-то еще эффектная, ты бы видел! Сорок лет, самый сок, цыганка, ухоженная, красивая, ноги от ушей. Зовут Рада. Прямо как в кино, да. Ну она прежнего своего мужика хорошо «обжала», как теперь говорят – дом у него «откусила» за сто лямов, если не больше, машину «Порше Кайенн», не дешевую, долю в бизнесе. В общем, все при ней. И мне даже как-то приятно стало от того, что реалии поиска любовницы превзошли все ожидания – искал-то девчушку глупенькую, лет 25-30 (особо молодые меня никогда не привлекали), а нашел и умную, и красивую, и богатую. Значит, могу еще, значит, силен.

Ну первое время, как водится, отношения скрывали, а потом – баба, как говорил Джигарханян, она сердцем видит – Оксанка почувствовала, что у меня кто-то есть. Жили мы к тому моменту почти 15 лет, скрывать не было ни смысла, ни особого интереса. Я, бывало, раньше погуливал от нее, она знала, и даже пару раз закатывала скандалы. Правда, без особого рвения – возвращался же всегда, да и она не была святой. Был у нее уже тогда дружок по койке, бывший прокурор района, Женя Рассадкин, сын первого вице-губернатора Ярославской области. В общем, эти наши взаимные походы налево сильно никого никогда не занимали, не бесили – ну с кем не бывает? И потом, говорят: «Левак укрепляет брак». В общем, брак по швам не трещал, и поводов для беспокойства не было. А тут появились. Загулял я серьезно. Ну попсиховали мы с Оксанкой, подрались даже, посуду там побили. Ну а делать-то что? Да и что сделаешь в такой ситуации? Просто принять.

В общем, ушел я к Раде. Дочку оставил, но навещал регулярно. А Рада она… другая. Не как Оксанка. Участливая такая, серьезная во всем, что касается семейных отношений. Этим, во многом, и подкупила. Ну и секс конечно – он для меня всегда был на первом месте. В этом вопросе цыганки – просто огонь. А вот насчет семьи – для меня это стало откровением. Ничего мимо нее не проходит, во всем она стремится участвовать, всем интересуется, чем партнер живет. Обычно цыгане как? Матери – кукушки, а отцы – вообще на своей волне. Что для них семья? Пустой звук. Табор, кочевая жизнь, наплевать на оседлость и традиционные ценности. А эта – нет. Другая. Иногда эти ее качества трогали меня до слез. Вот, например, раз едем с ней из Москвы, я по телефону разговариваю, обсуждаю текущие проблемы. Надо срочно где-то взять 400 тысяч. Ну у одного товарища спросил, у другого. Гляжу – она рядом сидит, надулась. Я спрашиваю: «Что такое?» Она в ответ: «А у меня ты занять не можешь? Я тебе, что, чужой человек? Лучше у посторонних спрашивать, когда родные могут помочь? На то ведь они и родные!» И так и заставила у нее занять, представляешь?! Правда, потом заставила и вернуть тоже, но не суть.

–А как сюда-то попал?

–Ну слушай. Тут лето пришло. Рада с детьми от первого брака в Тунис собралась. Ну я ее проводил, все дела. И в этот же вечер – звонок от Оксанки. Мол, не чужие люди, давай с собаками с нашими, которые после нашего расставания у нее остались, вечером по набережной погуляем. Как знала! А, может, и правда знала… Ну согласился – чего в этом предосудительного-то? Бывают же пары, которые нормально расстаются, потом даже дружеские отношения сохраняют. Подумал, что и у нас так может быть… В далеком будущем… В общем, встретились. И так, это, ты знаешь, искра какая-то между нами пробежала, что в тот же вечер прямо в машине и переспали. И продолжали спать всю следующую неделю, пока Рада на отдыхе была.

Неделя, правда, быстро пролетела. В последний или предпоследний день моей «холостой жизни» мы с Оксанкой опять гуляли и вдруг я увидел на ее глазах слезы. Терпеть не могу женских слез. Спрашиваю. Она молчит. Я спрашиваю, но уже более настойчиво. И тут она говорит: «Мы когда расстались, я так расстроилась, что кинулась к твоим конкурентам за помощью. Ну, чтоб они тебя как-то приструнили или бизнес там «отжали», или какой-нибудь спор корпоративный «замутили». И, в общем, так получилось, что они меня за 10 миллионов уговорили на тебя заявление в милицию написать». Я в шоке: «Какое заявление? О чем?» Она отмалчивается: «В общем, ничего страшного, сказали, не будет, потаскают тебя малость, может, часть бизнеса им отдашь, и за это я в итоге десятку получу… Я понимаю, что совершила ужасное преступление по отношению к тебе, но готова и деньги отдать, и заявление забрать. Прости меня, пожалуйста». Ну, думаю, мало ли, что баба может в пылу эмоций натворить. Ну, написала что-нибудь модное ныне про бытовое насилие, так кого теперь за это сажают-то? Ладно, недолго обижался. Тут же и помирились – каким способом, надеюсь, ты понимаешь…

14Имеется в виду мера пресечения в виде домашнего ареста, при которой человеку запрещается практически все, в том числе выходить на улицу, но он содержится дома, а не в тюрьме. Средством электронного контроля за его передвижениями является браслет с датчиком на щиколотке, подающий сигналы на централизованный пульт уголовно-исполнительной инспекции ФСИН России.
15Тюремное название колючей проволоки нового образца. Здесь многое перекликается с тюрьмой, многое созвучно ей. Жаргон не стал исключением.
Рейтинг@Mail.ru